Перечень вещей, не подлежащих описанию

Предисловие

Кирилл Сомов попал в Бюро случайно, как попадают под дождь — вроде бы шёл по своим делам, и вдруг оказался мокрым до нитки. Всю предыдущую жизнь он проработал в банке, в отделе кредитного мониторинга, где единственной опасностью был кариес от офисного печенья. Банк лопнул в одночасье, и Кирилл три месяца безрезультатно рассылал резюме, пока однажды вечером ему не пришло письмо с неизвестного адреса.

В письме говорилось, что некая организация под названием «Бюро специального хранения» заинтересована в его кандидатуре, собеседование назначено на завтра, адрес во вложении. Кирилл, который к тому моменту уже согласился бы мыть полы, надел единственный чистый костюм и поехал. Адрес привёл его в семиэтажное здание из серого кирпича на восточной окраине Москвы. Здание было старым, но не обшарпанным — скорее незаметным, из той породы домов, на которые смотришь каждый день, но не можешь вспомнить, что за вывеска над входом. Над входом висела скромная табличка: «БСХ. Инвентаризация и учёт». Проходная, турникет, охранник с планшетом — всё как в любом учреждении, но Кирилл сразу заметил, что охранник не просто сверяет паспорт, а записывает данные в толстый журнал, не доверяя электронике.

Потом его провели в кабинет на пятом этаже, где сидел человек, представившийся Виктором Павловичем, — сухой, жилистый мужчина лет шестидесяти с лицом человека, который знает больше, чем говорит. Он не стал ходить вокруг да около. «Работа простая, — сказал он, глядя не на Кирилла, а куда-то поверх его плеча. — Вы ведёте реестр. В реестре восемнадцать позиций. Каждая позиция — это объект. Объекты нельзя описывать. Нельзя фотографировать.

Нельзя обсуждать с коллегами. Ваша задача — фиксировать изменения статуса. Если объект меняет статус, вы вносите новую запись. Всё». Кирилл спросил, что это за объекты. Виктор Павлович впервые посмотрел ему прямо в глаза и ответил: «Вам этого знать не нужно. И мне не нужно. Никому не нужно. Чем меньше вы знаете, тем дольше здесь проработаете». Зарплату он назвал такую, что Кирилл переспросил дважды. Сто пятьдесят тысяч в месяц за заполнение реестра из восемнадцати строк. Он согласился, не раздумывая.

В первый рабочий день ему выдали ключ от кабинета номер четыреста двенадцать на четвёртом этаже, пароль от внутренней сети и тонкую картонную папку с тканевыми завязками. На обложке папки значилось: «ПВ-00. Перечень объектов, не подлежащих описанию». Внутри лежал один-единственный лист кремовой бумаги с водяными знаками, на котором убористым машинописным шрифтом были перечислены восемнадцать пунктов. Первый пункт гласил: «Объект П-01 — без названия. Ответственный: Сомов К. А. Статус: в состоянии ожидания».

Остальные семнадцать были замазаны чёрным маркером так густо, что бумага стала ломкой и крошилась по краям. Кирилл полистал папку, заглянул под обложку, проверил кармашек на обратной стороне — больше ничего не было. Он положил папку в ящик стола и попытался включить компьютер, но тот потребовал пароль, которого у Кирилла не оказалось. Он позвонил в IT-отдел — никто не ответил. Тогда он вышел в коридор, чтобы найти хоть одного живого сотрудника, но коридор был пуст, и только из-за дальней двери доносилось монотонное гудение, похожее на работу старого ксерокса. Кирилл постучал в эту дверь — гудение прекратилось, но никто не открыл.

Он вернулся в кабинет, сел за стол и просидел так до обеда, разглядывая папку и размышляя, во что он ввязался. В час дня он спустился в столовую, где наконец увидел людей. Столовая была небольшая, на десять столиков, и за одним из них сидел парень в наушниках, а за другим — женщина лет сорока в сером кардигане, которая пила чай и читала книгу. Кирилл взял кофе и сел за свободный столик. Парень в наушниках поднял глаза, снял один наушник и сказал: «Ты новенький?» Кирилл кивнул. Парень усмехнулся: «Поздравляю. Не открывай папку. И не думай о первом пункте. Они это чувствуют». Кирилл хотел спросить, кто «они», но парень снова надел наушник и отвернулся. Женщина в сером кардигане, не отрываясь от книги, добавила: «И не ешьте здешнюю рыбу. Она всегда пересолена». Больше никто с ним в тот день не разговаривал.

Глава 1. Пункт первый — без названия

Первую неделю Кирилл не делал ничего. Он приходил в кабинет к девяти, садился за стол, клал перед собой папку и смотрел в стену. Он всё ещё не понимал, в чём заключается его работа. В банке у него были чёткие инструкции: проверить кредитную историю, сверить доходы, рассчитать коэффициент риска, дать заключение. Здесь инструкций не было — только фраза куратора: «фиксируйте изменения статуса».

Но статус первого пункта не менялся: «в состоянии ожидания» — и всё. Кирилл пробовал читать внутренние регламенты, но доступ к ним был закрыт. Пробовал искать информацию в интернете — Бюро не гуглилось вообще, как будто его не существовало.

Пробовал заговаривать с коллегами в столовой — они отвечали односложно и быстро уходили. На пятый день он решил, что, возможно, вся эта контора — какая-то теневая бухгалтерия, а его должность — синекура, которую дают по знакомству. Он перестал забивать голову и начал приносить с собой бутерброды, термос с чаем и старый ноутбук, на котором смотрел сериалы в наушниках. Папка лежала в ящике стола, и он про неё почти не вспоминал.

Почти.

Было кое-что, что мешало ему расслабиться полностью. Каждую ночь, примерно в одно и то же время, он просыпался. Не от шума, не от кошмара — просто открывал глаза и обнаруживал, что лежит в темноте, совершенно бодрый, с ощущением, что в комнате кто-то есть. Он включал свет — комната была пуста. Проверял дверь — заперта. Выглядывал в глазок — на площадке никого. Тогда он возвращался в постель и лежал, прислушиваясь. И каждый раз, прежде чем провалиться обратно в сон, он слышал звук.

Очень тихий, на грани слышимости — как будто кто-то проводит ногтем по картону. Кирилл говорил себе, что это трубы, что это соседи, что старые дома всегда живут своей жизнью по ночам. Но звук был слишком ритмичным, слишком осмысленным, чтобы быть случайным. И каждую ночь он становился чуть-чуть громче.

Утром восьмого дня Кирилл пришёл на работу и обнаружил, что ящик стола открыт. Он точно помнил, что запирал его накануне — ключ повернул, проверил, дёрнул ручку. Теперь ящик был выдвинут на сантиметр, и из него тянуло холодом. Кирилл выдвинул его до конца и увидел, что папка лежит не так, как он её оставлял: обложкой вниз, хотя он всегда клал её обложкой вверх. Он открыл папку и замер. Строчка о статусе первого объекта изменилась.

Теперь там значилось: «Объект П-01 — без названия. Ответственный: Сомов К. А. Статус: вышел из ожидания». Ниже, от руки, знакомым почерком куратора, было приписано: «Контакт через семь дней». Кирилл захлопнул папку и тут же схватился за телефон, чтобы позвонить куратору. Но в трубке что-то щёлкнуло, и механический голос сообщил, что абонент временно заблокирован. Тогда он сам пошёл в кабинет куратора. Дверь была заперта, но изнутри доносился звук — не то бормотание, не то шорох. Кирилл постучал. Звук стих. Он постучал ещё раз. За дверью что-то упало, потом послышались шаги, и голос куратора произнёс: «Кто?» Кирилл назвался. Пауза. Затем куратор сказал, не открывая: «Сомов, не ходите сюда больше.

И не звоните. У вас семь дней. Используйте их с умом. Если захотите бежать — бегите. Это не помогает, но хотя бы попробуете». Кирилл стоял перед запертой дверью и чувствовал, как внутри у него всё сжимается — не от страха, а от злости. Он терпеть не мог, когда с ним разговаривают загадками. Он пришёл в эту контору, чтобы вести реестр, а не играть в молчанку с сумасшедшим стариком.

Он спустился в столовую, чтобы найти того парня в наушниках, но парня не было. Зато была женщина в сером кардигане. Она сидела на том же месте, что и неделю назад, и читала ту же книгу. Кирилл без приглашения сел за её столик и сказал: «Мне нужна информация. Что такое объект П-01?»

Женщина подняла глаза от книги — и он увидел, что зрачки у неё разного размера, один заметно больше другого, что придавало её взгляду странное, почти нечеловеческое выражение. «Вы новый ответственный за первый пункт», — сказала она, и это был не вопрос. Кирилл кивнул. Она закрыла книгу, и Кирилл увидел, что это не книга вовсе, а папка, похожая на его собственную, только с другим номером на обложке. «П-07», — прочитал он. «Мой участок, — сказала женщина, перехватив его взгляд. — Уже четыре года. Я — Кира. Фамилию не спрашивайте, я её сменила.

Если вы здесь, значит, ваш объект уже вышел из ожидания. Поздравляю. Теперь у вас есть два варианта. Первый — делать всё по инструкции. Не называть объект, не описывать, не пытаться понять. Тогда он просто будет рядом. Иногда он будет давать о себе знать — звуками, запахами, перемещением предметов. Но он не войдёт в контакт. Второй вариант — нарушить инструкцию. Тогда контакт состоится. Что будет дальше, я не знаю, потому что те, кто нарушал, не возвращались. Или возвращались, но уже не в том виде». Кирилл спросил: «Что значит — не в том виде?» Кира отхлебнула чай и сказала: «Антонов, предыдущий ответственный за ваш пункт, нарушил инструкцию через три месяца после назначения.

Он начал описывать объект. Сначала устно — он рассказывал о нём каждому, кто соглашался слушать. Потом письменно — я сама видела его записи, он пытался составить каталог свойств. Через неделю он исчез. А через месяц вернулся.

Но он не вошёл в здание — он стоял на той стороне улицы и смотрел на окна. Я его видела. Он стоял, не двигаясь, и его глаза... — она запнулась. — У него были глаза человека, который уже не пользуется зрением. Не потому что ослеп, а потому что ему оно не нужно. Он видел что-то другое».

Кирилл слушал и чувствовал, как холод, который раньше был только в ящике стола, теперь поднимается по ногам. Он спросил: «Что именно описывал Антонов?» Кира пожала плечами: «Этого я не знаю. Его записи изъяли. Но могу сказать, что первый пункт — самый простой. Он без названия. Это значит, что объект ещё не определён. Он как глина, из которой можно вылепить что угодно.

Если вы дадите ему название, вы придадите ему форму. Если опишете — дадите свойства. И тогда он станет конкретным. А конкретное уже нельзя будет запихнуть обратно в папку». Она встала, сунула свою папку под мышку и, уже уходя, бросила через плечо: «Мой вам совет — не пытайтесь повторить путь Антонова. Просто делайте свою работу и не задавайте вопросов. Это скучно, но безопасно. А если вам станет совсем тоскливо, вспомните, что есть ещё семнадцать пунктов, и каждый хуже предыдущего».

Кирилл остался в столовой один. Он допил остывший кофе и попытался разложить всё, что услышал, по полочкам. Факты были такие: он — ответственный за объект, который нельзя называть. Объект вышел из ожидания и через семь дней войдёт в контакт. Если он будет соблюдать инструкцию, контакт, возможно, не состоится. Если нарушит — случится то же, что с Антоновым. Что именно случилось с Антоновым, Кира объяснила туманно, но достаточно, чтобы Кирилл почувствовал, как у него вспотели ладони. Он вернулся в кабинет и первым делом проверил папку. Статус был прежним: «вышел из ожидания», но теперь появилась приписка — его собственным почерком, хотя он не прикасался к папке:

«Осталось шесть дней». Кирилл скомкал лист в кулаке, потом опомнился, разгладил, убрал в папку, завязал завязки и положил папку в сейф. Ключ он повесил на шнурок и надел на шею. Теперь папка будет при нём. Он не знал, поможет ли это, но по крайней мере так она не сможет перемещаться сама по себе.

Дома он первым делом проверил все углы. Заглянул под кровать, в шкаф, в ванную за шторку. Никого. Он сел на кухне и попытался ужинать, но еда не лезла в горло. Тогда он открыл ноутбук и набрал в поиске: «Антонов Р. Л. Москва пропавший». Поиск выдал три результата — все газетные заметки десятилетней давности. Антонов Роман Леонидович, сорок два года, сотрудник режимного учреждения, пропал без вести в феврале. Тело не найдено. Родственники обращались в полицию, но дело закрыли через год за отсутствием состава.

В одной из заметок упоминалось, что Антонов в последние недели перед исчезновением вёл себя странно: жаловался коллегам, что за ним кто-то следит, что он слышит шаги в пустом коридоре и что какой-то предмет на его столе меняет положение, пока он отворачивается. Кирилл закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, слушая, как на кухне капает кран. Капля падала раз в четыре секунды — он засёк по часам. Раньше кран не капал.

На шестой день он пришёл в Бюро и обнаружил, что его кабинет опечатан. На двери висел лист бумаги с печатью и подписью куратора: «Сотрудник Сомов отстранён от работы до выяснения обстоятельств. Допуск аннулирован». Кирилл сорвал печать, открыл дверь своим ключом и вошёл. Кабинет был пуст.

Ни стола, ни стула, ни шкафа — только голые стены и провод, свисающий с потолка. Сейф исчез. Папка исчезла. На полу, в том месте, где раньше стоял его стол, лежал белый лист бумаги. Кирилл поднял его. На листе было написано его собственным почерком: «Ты хотел знать, что я такое. Ты узнаешь. Завтра». Он смял лист и бросил в угол. Потом вышел из кабинета и направился к куратору, но на полпути его перехватил охранник и попросил покинуть здание. Кирилл попытался спорить, но охранник был вежлив и непреклонен:

«Распоряжение руководства. Вы больше не сотрудник. Пропуск аннулирован. Выходите». Он вышел на улицу, где снова валил снег, и остановился на крыльце, пытаясь переварить случившееся. Его уволили. Вернее, не уволили — отстранили. Но папка исчезла, а вместе с ней исчез и смысл его пребывания здесь. Он развернулся, чтобы уйти, и вдруг заметил краем глаза движение на четвёртом этаже.

В его бывшем кабинете горел свет, и в окне стоял человек. Человек смотрел на него в упор и не двигался. Кирилл не мог разглядеть лица, но фигура показалась ему знакомой. Он пригляделся и похолодел: в окне стоял он сам. Не кто-то похожий — именно он, в том же пальто, с тем же рюкзаком через плечо. Двойник поднял руку и помахал — медленно, как будто под водой. Кирилл отшатнулся, поскользнулся на мокром снегу и едва не упал.

Когда он восстановил равновесие и снова посмотрел вверх, окно было тёмным и пустым.

Весь оставшийся день он провёл в городе, бесцельно шатаясь по улицам и пытаясь понять, что ему делать. К вечеру он вернулся домой, открыл дверь и сразу понял: что-то не так. В прихожей стоял запах — тот самый сладковатый аптечный запах, который он чувствовал, когда впервые открыл папку. Он прошёл на кухню и увидел, что на столе лежит его папка. Та самая, которую он оставил в сейфе в опечатанном кабинете.

Завязки были развязаны, папка открыта, и на верхнем листе, поверх машинописного текста, красными чернилами было нацарапано: «Жду». И ниже: «Назови меня». Кирилл стоял над папкой, сжимая в руке связку ключей, и чувствовал, как по спине бежит струйка пота. Где-то в глубине квартиры что-то упало — не то книга, не то вешалка. Он не пошёл проверять. Он сел за стол, взял ручку и на мгновение замер. Ему вдруг отчаянно захотелось написать слово. Любое. Самое простое. «Вещь». «Нечто». «Объект». Что угодно, лишь бы заполнить пустую строку. Но вместо этого он закрыл папку, завязал завязки и положил её в морозильную камеру холодильника.

Потом взял телефон и набрал номер Киры — женщины в сером кардигане, — который она ему оставила на салфетке. Она ответила после четвёртого гудка. «Оно здесь, — сказал Кирилл. — У меня дома. Что мне делать?» Кира помолчала, а потом сказала очень тихо: «Не называйте его. Не пишите. Не думайте о нём. Это единственное, что работает. И — Кирилл? — не смотрите в зеркала. Антонов перед тем, как исчезнуть, говорил, что оно отражается».

Кирилл повесил трубку и медленно обернулся к зеркалу в прихожей. Из зеркала на него смотрело его собственное лицо — усталое, с красными прожилками в глазах, с щетиной на подбородке. Он долго вглядывался в своё отражение, пытаясь заметить хоть что-то необычное.

И когда он уже почти убедил себя, что Кира просто нагнетает, его отражение моргнуло. Не одновременно с ним — оно моргнуло на долю секунды позже, и в этом зазоре Кирилл увидел, что за его плечом, в тёмном проёме двери, стоит что-то, чего в комнате не было. Что-то, что не имело названия, но уже получило его внимание. Он отдёрнулся от зеркала, развернулся — дверной проём был пуст. Но воздух в этом месте был холоднее, чем в остальной квартире. И когда Кирилл вытянул руку, чтобы проверить, его пальцы коснулись чего-то невидимого, плотного, слегка пружинящего. Как резина. Как та самая глина, из которой можно вылепить что угодно. Он отдёрнул руку и, не раздеваясь, вышеёл из квартиры. Ночь он провёл в круглосуточном кафе, глядя в чашку с остывшим чаем и прислушиваясь к шагам за окном. А когда на следующее утро он всё-таки вернулся домой, папка лежала на полу в прихожей, открытая.

И на верхнем листе теперь значилось: «Ты назвал меня. Ты ещё не знаешь об этом, но ты уже произнёс слово. Во сне. Этого достаточно. Контакт сегодня». Кирилл поднял папку, закрыл её, положил на тумбочку и сел на диван. Он не помнил, что ему снилось. Но теперь это не имело значения. Потому что он вдруг отчётливо понял, что в квартире больше не один. Не потому, что слышал кого-то, — потому, что воздух изменился. Стал плотнее. Приобрёл ту самую сладковатую ноту. И где-то на кухне, за его спиной, кто-то тихо, ритмично водил ногтем по картону.

Глава 2. Вещь вторая — изъята из описания

Кирилл проснулся в десять утра от того, что в дверь звонили. Звонок был долгим, настойчивым, с теми паузами, которые делают люди, точно знающие, что хозяин дома. Он встал, накинул куртку прямо на майку и подошёл к глазку. На площадке стояла Кира. Она была без шапки, волосы мокрые от снега, в руке — картонный стаканчик с кофе. Кирилл открыл дверь, и она сразу, без приветствия, сказала: «Вы живы. Это уже хорошо. Собирайтесь. Мы едем к человеку, который знает про вторую позицию больше, чем я».

— Кто? — спросил Кирилл.

— Его зовут Филин. Он работал в архиве двадцать лет. Он единственный, кто видел вторую вещь своими глазами и после этого не сошёл с ума. По крайней мере, не полностью.

Кирилл оделся, сунул в рюкзак три папки — он больше не оставлял их дома, потому что каждый раз, возвращаясь, находил на новом месте — и вышел следом за Кирой. Они спустились в метро. В вагоне было полупусто, пахло мокрой одеждой и электричеством. Кира сидела напротив и смотрела в одну точку на стене. Кирилл заметил, что её зрачки снова стали разного размера — тот, что пульсировал, теперь почти полностью закрывал радужку, оставляя только тонкий ободок серого цвета.

— Что с вашим глазом? — спросил он.

— Побочный эффект седьмой позиции, — ответила она, не оборачиваясь. — Она числится за отсутствующим, и этот отсутствующий иногда смотрит через меня. Я не знаю, где он и кто он, но иногда он включает моё зрение, как включают камеру на чужом ноутбуке. Я вижу то, что видит он, — кусок коридора, стену, дверь с номером. Один раз я видела вас. Вы стояли у окна в своём кабинете, и на вас был синий галстук, хотя вы никогда не носите галстук. Это было месяц назад. Вы тогда ещё не работали в Бюро.

Кирилл ничего не ответил. Он не носил галстуков, но спорить не стал.

Филин жил за МКАДом, в районе, который на картах обозначался как «посёлок городского типа», но на деле представлял собой скопление панельных пятиэтажек, перемежаемых частными домами с покосившимися заборами. Дом Филина стоял в конце тупиковой улицы, у самого леса, и выглядел так, словно его строили в несколько этапов, каждый раз передумывая насчёт планировки.

К крыльцу была приколочена жестяная табличка: «Осторожно, во дворе собака». Собаки во дворе не было, но на цепи висела пустая конура, и из неё тянуло тем же сладковатым аптечным запахом, который Кирилл уже научился узнавать.

Дверь открыл человек лет семидесяти, в растянутом свитере и валенках на босу ногу. У него было лицо человека, который давно не говорит с людьми, но много размышляет в одиночестве, — морщинистое, с подвижными бровями и цепким взглядом. Он оглядел Кирилла и Киру, хмыкнул и посторонился, пропуская их внутрь.

Внутри дом напоминал филиал архива, только без стеллажей. Повсюду лежали папки, коробки, свёртки, на стенах висели схемы, исписанные карандашом, на подоконниках громоздились стопки книг, перемежаемые пустыми чашками. Филин провёл их на кухню, где на газовой плите кипел чайник, и жестом предложил садиться.

— Значит, вторая проснулась, — сказал он, глядя на Кирилла. — Я чувствую её запах от вас. Сладкий, да? Она всегда так пахнет. Сначала сладко, потом гнилью. Вы уже слышали голоса?

— Слышал, — ответил Кирилл. — В архиве. В шкафу. Они повторяли мою фамилию.

Филин кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал. Он снял чайник с плиты, разлил кипяток по кружкам, бросил в каждую по пакетику и сел напротив.

— Вторая позиция, — начал он, помешивая чай ложкой, — это не просто вещь, которую нельзя описать. Это вещь, которую уже описали один раз, а потом изъяли описание. Понимаете разницу? Её не просто запрещено описывать — её описание было украдено. Вырвано из реальности. Как вырывают страницу из книги. И теперь она ищет того, кто её описал.

Кирилл вспомнил протокол на плёнке. Селиванов описывал объект как «собеседника». Он вложил в него слово — и объект стал этим словом.

— Селиванов назвал его собеседником, — сказал он. — И оно начало говорить с ним.

— Селиванов, — Филин хмыкнул, — был умнее, чем о нём говорят. Он понял главное: эти объекты не существуют сами по себе. Они — отражения. Зеркала. Каждое слово, которое вы говорите о них, они возвращают вам. Но не как эхо — как действие. Если вы называете вещь собеседником, она начинает говорить. Если назовёте её оружием — она начнёт убивать. Если назовёте её дверью — она откроется. И никто не знает, что за ней. Поэтому единственный способ с ней работать — молчать. Но вы уже заговорили.

Кирилл вспомнил, как стоял перед дверью ванной и предлагал сделку первому объекту. Он заговорил. Он использовал слова. И П-01 отступило — или сделало вид, что отступило. Но П-02, вторая позиция, могла среагировать иначе.

— Что мне делать? — спросил он.

Филин отхлебнул чай, поморщился и поставил кружку на стол.

— Вам нужно найти описание. То самое, которое изъяли. Оно где-то хранится. Не в архиве Бюро — там только копии документов. Настоящее описание — то, что написал Селиванов, — спрятано. Я не знаю где, но я знаю, кто его прятал. Это был Кремер.

Тот самый, что вёл первую позицию до Антонова. Он понял, что описание нельзя уничтожить — можно только спрятать. И он спрятал его так, чтобы никто не нашёл, потому что если описание вернётся к объекту, он снова активируется полностью. А полная активация второй позиции — это не голоса в коробке. Это нечто другое.

— Что именно? — спросила Кира. Она сидела, подавшись вперёд, и её разные зрачки, казалось, смотрели в разные стороны.

Филин посмотрел на неё долгим взглядом и ответил не сразу.

— Я видел это один раз, — сказал он наконец. — В девяносто восьмом. Кремер тогда пытался закрыть вторую позицию, но что-то пошло не так. Я был в архиве, когда это случилось. Сначала запах — такой же, как сейчас, только сильнее, гуще. Потом свет погас. А потом из коробки пошёл дым. Не простой дым — он был холодный, как из морозильной камеры.

И в этом дыму стояла фигура. Не человек. Не тень. Что-то, состоящее из голосов. Оно не двигалось, но оно говорило. И говорило оно голосом Селиванова, хотя Селиванов к тому времени уже десять лет как умер. Оно повторяло его последние слова. Те, что он сказал перед тем, как перестать есть.

— Какие слова? — тихо спросил Кирилл.

— «Оно не злое. Оно просто хочет, чтобы его слушали. Но никто не может слушать бесконечно».

Филин замолчал. Чайник на плите снова начал закипать, но никто не встал, чтобы его выключить. Кирилл смотрел на старика и пытался представить себе холодный дым, из которого говорит мёртвый человек. У него не получалось, но что-то подсказывало ему, что скоро у него появится шанс увидеть это лично.

— Где Кремер спрятал описание? — спросил он.

Филин встал, подошёл к старому комоду и выдвинул верхний ящик. Внутри лежали пожелтевшие газеты, перетянутые бечёвкой, старая лупа и конверт без адреса. Он достал конверт и протянул Кириллу.

— Кремер оставил мне это перед тем, как исчезнуть. Он сказал: «Если кто-то спросит про вторую позицию, отдай ему». Я ждал двадцать лет. Берите.

Кирилл вскрыл конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист миллиметровки, на котором тем же убористым почерком, что и в записях Кремера, была начерчена схема. Это был план какого-то здания — не Бюро, а другого, более старого, с массивными стенами и сводчатыми перекрытиями. В центре плана был отмечен квадрат, подписанный одним словом: «Здесь». И ниже — приписка: «Не вскрывать. Не читать. Не описывать».