Детство и юность доктора Мартынова

© Женин А., текст, 2026

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2026

© ИП Соседко М. В., издание, 2026

От автора

Дорогой читатель!

Эта книга предназначена для граждан любого пола, возраста и уровня образования, которые по-прежнему любят ироничную литературу, и особенно для тех, кому небезразличны жизненные перипетии скромного доктора Алексея Мартынова.

Рассказ ведется от первого лица только лишь для простоты изложения. Все персонажи и места действия являются исключительно плодом литературного вымысла. Любое сходство с реальными людьми и событиями следует рассматривать как случайное совпадение.

Читайте с удовольствием. Надеюсь, скучно не будет!

Пролог

Если вы, дорогой читатель, желаете узнать, насколько ваш собеседник склонен к фантазиям, преувеличениям и прочим вымыслам (говоря проще, к вранью), стоит всего лишь спросить: «Каковы ваши первые детские воспоминания?»

Ответы на данный, казалось бы, простой вопрос поражают своим разнообразием. Как выясняется, примерно половина человечества легко вспоминает вкус материнского молока и первой трагедией своей нелегкой жизни – возможно, повлекшей за собой последующие проблемы и неудачи, – считает жестоко отобранную тиранами-родителями под разными абсолютно надуманными предлогами любимую соску. Значительно меньшая часть, заламывая руки, вспоминает ужасы прохождения через родовые пути, счастье первого вдоха и обиду на акушерку за шлепок по только что появившейся на свет божий заднице. Некоторые персонажи, мечтательно подняв глаза к небу, в подробностях рассказывают о томительных днях и ночах, проведенных в утробе матери, а особо талантливые в деталях помнят, что чувствовал сперматозоид в процессе проникновения в яйцеклетку в момент зачатия. Подозреваю, что именно из последней категории граждан в итоге формируется основная масса политиков, министров и прочих президентов.

Ваш покорный слуга, к сожалению – или к счастью! – относится к другой половине жителей Земли, к тем, кто начинает идентифицировать себя никак не раньше лет четырех. Нет, конечно, если надо изобразить романтическую картину перед глазами понравившейся девушки, – не вопрос, можно и про месяцы дайвинга в мамином животе рассказать. Но это будет уже неприкрытая ложь, в которую может поверить только юная особа, втайне желающая быть обманутой.

На самом деле мое первое четкое воспоминание о себе любимом относится годам к четырем-пяти.

Утро. Мы сидим за столом, залитым солнечным светом: бабушка, мама, старшая сестра Лена и я. В тарелке передо мной – манная каша, которую я терпеть не могу. Есть хочется, но только не кашу. Знаю точно, что, пока не съем хотя бы половину, ничего другого не получу. Напротив меня – нахальная Ленка с задранным носом, поглядывающая на меня свысока. Как-то сама собой приходит в голову светлая идея, которая моментально реализуется: я оттягиваю ложку с кашей и запускаю заряд точно в Ленкин лоб. Получается замечательно! Сестрица, с ненавистью утирая физиономию, вопит: «Ах ты, мелкий гаденыш!», а я пытаюсь делать ангельский вид, дескать, ни при чем. Не проходит: меня выгоняют из-за стола и ставят в угол. «Подумай о своем поведении, – строго произносит мать. – Пусть тебе будет стыдно». Мне абсолютно не стыдно, но стою и всхлипываю, потому что обидно…

А за окном резвятся первомайскими демонстрациями и военными парадами семидесятые годы двадцатого века, период брежневского застоя. На прилавках магазинов еще кое-что есть, КПСС уверенно ведет народ к победе коммунизма, невзирая на происки империализма и агрессии, а генсек правящей партии Леонид Ильич пока еще в состоянии самостоятельно взобраться на трибуну Мавзолея и даже уверенно произнести слово «систематически» (десятью годами позже злые языки будут передразнивать своего стремительно дряхлеющего лидера обидным «сиськи-масиськи»). Первые евреи начинают экспортировать умы за кордон, и эта тема моментально начинает обрастать политическими анекдотами, например: «Выезжает Абрам на ПМЖ в Израиль, на таможне сотрудник КГБ ему говорит: „Что, думаешь, там лучше? Там хорошо, где нас нет!“ Тот кивает: „Таки я и еду туда, где вас нет!“». Американцы высаживаются на Луну, готовится совместная советско-американская космическая программа «Союз – Аполлон», от которой в дальнейшем в народной памяти останутся лишь недешевые сигареты с одноименным названием…

Но всего этого еще не знал маленький мальчик, поставленный в угол за вполне безобидную шутку…

Моя семья

В большой квартире в центре города жила обыкновенная советская семья. Самым старшим в ней был дедушка Виктор Иванович, сухой старик с благообразной внешностью, до самых последних лет жизни работавший мелким клерком в каком-то министерстве. Он был давно разведен с бабушкой Валей, дамой творческой и увлекающейся, успевшей после драматического расставания с ним сменить нескольких мужей и в итоге остаться одной. Наша мама Оля – по совместительству дочь Валентины и Виктора Ивановича – приложила героические усилия для воссоединения семьи под одной крышей, которые увенчались частичным успехом. Частичным, поскольку бабушка с дедушкой до конца своих дней так и жили рядом как сильно надоевшие друг другу соседи. К счастью, дед, которого бабуля за глаза презрительно называла ВИ, уходил на службу, когда она еще спала, а возвратившись домой, быстро ужинал и отправлялся к себе в комнату, где смотрел телевизор, попивая красное винцо под яблочко и конфетки «Барбарис» – по его собственному утверждению, так он боролся с радиацией. Когда ВИ садился ужинать, его бывшая поджимала губы и, нарочито громко хлопая дверью, величественно удалялась. Это театральное действо повторялось ежедневно, поэтому никто давно уже внимания на него не обращал.

Мама работала школьной учительницей и, возможно, в силу профессии была женщиной строгой, но справедливой. Она много курила, смешно надувая щеки, и частенько ругалась с бабушкой Валей на почве принципиальных разногласий в вопросе воспитания детей. Мать являла собой образец традиционного патриархального представления о жизни, краеугольными камнями которого были слова «долг», «надо», «положено». Валентина придерживалась взглядов демократичных, и я, надолго оставаясь с ней в будни, чувствовал себя вполне вольготно. Бабуля практически все мне разрешала, замечаний не делала, тем самым зарабатывая себе дешевый авторитет, и я очень любил бывать с ней вдвоем. Меня неоднократно пытались отдать в детский сад, но по непонятной случайности я каждый раз страшно заболевал (страдали то голова, то животик, то еще что-то) и, горячо поддерживаемый не желающей скучать в одиночестве Валентиной, оставался дома до полного выздоровления. В результате на меня махнули рукой, и радости пребывания в дошкольном учреждении я так и не познал.

Отец Леонид был юристом и Девой по гороскопу, в силу чего характер имел весьма сложный, отличался капризностью, подозрительностью и ужасной занудливостью. При этом он искренне любил всех нас, старался баловать и делать подарки. Работал отец обычно допоздна, а по большим праздникам, когда приходило много гостей, любил приготовить что-нибудь вкусненькое и делал это, надо признать, великолепно. Его холодец, судак по-польски или сациви неизменно пользовались заслуженным успехом. Хвалили его всем миром, а он в такие моменты был абсолютно счастлив, купаясь в лучах славы, благо к комплиментам был очень чувствителен. Вне дней приемов готовкой занималась мать, а отец, страдавший всевозможными желудочными заболеваниями, требовал постоянных диетических разносолов, постепенно приводя свою далеко не безобидную супругу в тихую ярость с дальнейшим перевоплощением в разъяренную львицу. Процесс был циклическим и выглядел примерно так.

Утро. Все собираются на работу или учебу, мама готовит завтрак. Отец, тщательно выбритый и умытый, в широких семейных трусах и майке, с тоскливым выражением лица теребит в руках ложку. Наконец мать накладывает ему в тарелку манную (гречневую, рисовую, пшенную…) кашу. Папа пробует стряпню и тихим голосом печально произносит:

– Опять каша пересолена… – Чуть позже добавляет: – И чай опять холодный…

Мама бросает на него короткий взгляд, но молчит. Спустя время все расходятся по своим делам.

На следующий день история повторяется, разве что с некоторыми нюансами. Сняв пробу, глава семьи раздраженно восклицает:

– Каша снова пригорела! – И добавляет: – А чай пить невозможно вообще: крутой кипяток!

Он швыряет ложку и выскакивает из-за стола. Мама провожает его долгим пронзительным взглядом.

Третий день цикла. Папаня истошно вопит:

– Ты надо мной издеваешься! Неужели трудно доварить кашу и хоть чуть-чуть ее посолить?! Ты ведь знаешь, что у меня больной желудок! Хочешь уморить меня раньше времени?!

– Вот теперь ты меня достал окончательно, – раздается после небольшой паузы грозный голос матери в унисон с глухим стоном кастрюли, брошенной в помойное ведро. – Я в гробу видала твою кашу и тебя вместе с ней! Готовь себе сам что хочешь, я же больше палец о палец для тебя не ударю!

Быстрые шаги, стук захлопнувшейся двери, дрожание стен… тишина…

Два следующих утра мама игнорирует кухню и сидит у себя. Отец со страдальческим выражением лица поглощает бутерброд, а когда жена-змеюка высовывается из комнаты, морщится и держится за живот, демонстрируя нечеловеческие муки. Еще пару дней возвратившаяся к своим обязанностям хозяйка дома, положив на тарелку еду, смотрит с подозрением на супруга, которого теперь, видимо, все устраивает, ибо трапезничает молча, не высказывая неудовольствия. Ну а далее все повторяется вновь. И так дни, недели, годы…

Эти утренние драматические спектакли повлекли за собой два последствия: позитивное и негативное. Во-первых, в будущем я никогда и никому не предъявлял претензий по качеству стряпни, следуя принципу: не нравится – не ешь, так что те, кто готовил для меня в течение жизни, были намного счастливее моей мамы. Во-вторых, я люто невзлюбил все виды каш и, как только стал достаточно взрослым, чтобы иметь право выбора, полностью выбросил их из своего рациона. В нежном же детском возрасте, когда особо никто не спрашивал, хочу я чего-то или не хочу, приходилось прибегать к различным ухищрениям для поглощения постылого варева из круп с наименьшим отвращением. Лучше всего мне удавалось это проделывать с манной кашей летом в деревне. Я брал свежую клубнику, благо до грядки путь был недолог, крупные ягоды разрезал пополам, те, что помельче, оставлял целыми – и выкладывал всю поверхность тарелки с кашей так, чтобы даже проплешин белых не было видно. Поскольку клубники в итоге получалось больше, чем ненавистной манки, блюдо съедалось целиком и даже с некоторым удовольствием.

Еще в нашей большой квартире жила Ленка, появившаяся на свет на семь лет раньше меня. Первый блин моих родителей в процессе деторождения, на мой скромный детский взгляд, вышел комом; последующий, как водится, получился значительно качественнее. Противная девчонка с толстой косой и нахальной физиономией приводила меня в бешенство. К тому же мне казалось, что родители относятся к ней совершенно необъективно, да и вообще любят гораздо больше. Справедливости ради следует заметить, что по мере моего взросления сестрица поразительно умнела и становилась существенно лучше, но причины этих метаморфоз так и остались мне неведомы, да и происходили они много позже. Маленький же мальчик Алеша испытывал к Ленке глубокую личную неприязнь и стремился напакостить ей любыми доступными способами, коих в его арсенале было немало, ибо, надо честно признаться, по образу и характеру в детском возрасте он очень напоминал известного литературного персонажа – Мальчиша-Плохиша.

Спрятать дневник сестры перед самым ее выходом в школу, случайно поставить кляксу в тетрадь, высыпать полсолонки в суп и добавить для верности сахара, намазать стул вареньем, а в домашнюю тапочку положить кашу – эти и многие другие мелкие шалости с завидной вариативностью использовал я, чтоб досадить Ленке. Та злилась, рыдала и жаловалась маме или бабушке. Если маме, то меня наказывали, если бабушке – делали вид, что наказывают, благо бабуля во мне души не чаяла.

В Советском Союзе к детям относились совсем не гуманно. Это теперь учителя, выгнавшего ребенка из класса за грубость и непослушание, обвиняют во всех смертных грехах, а папашу, шлепнувшего зарвавшееся чадо, могут вообще лишить родительских прав. В добрые же старые времена, особенно в семьях с невысоким уровнем образования и злоупотребляющих алкоголем, совершенно не считалось зазорным снять с детской задницы штаны и отлупить отпрыска как следует, а иногда и высечь ремнем. В более культурных слоях, к которым, к счастью, относилось и наше семейство, телесные наказания были не в почете, но другие методы воспитания использовались регулярно. Самой распространенной экзекуцией была опция «поставить в угол». Провинившемуся (как ни странно, чаще всего им оказывался я) строго говорили: «Иди в угол!» – и для верности указывали направление пальцем. И тот стоял, упершись грустным взглядом в стену, пока инквизиторы не соблаговолят сжалиться и не разрешат вернуться в общество. Видимо, задача этой процедуры заключалась в том, чтобы сосредоточить внимание наказанного на гнусности его поведения с целью дальнейшего всеобъемлющего покаяния. Однако – по крайней мере, сколько себя помню – последнее никогда не было искренним, хотя дежурную фразу: «Простите, больше так не буду!» – произносить приходилось. Время же, проведенное в углу, впустую не тратилось: сколько же разных новых пакостей и каверз рождалось в голове в процессе страдания от несправедливости бытия!

Однажды методом подсматривания и подслушивания я заметил, что Ленка с подружкой втихаря отливают у деда из бутылки вино и нагло замещают похищенное подкрашенной водой. Первой мыслью было заложить воровок маме и полюбоваться результатом. Но тут во мне внезапно проснулся талант шантажиста, и внутренний голос прошептал: «Молчи, из этого можно извлечь немалую выгоду!» Я подошел к Ленке, потянул ее за рукав и в ответ на брезгливое: «Чего тебе еще?!» – после театральной паузы тихо произнес:

– Я все знаю про ваши проделки с дедушкиным вином!

Сестрица сделалась пунцовой и пролепетала заискивающе:

– Надеюсь, ты никому не скажешь?

– Не скажу, – ответил я и, получив от нее вздох облегчения, добавил: – Но это будет дорого стоить! С тебя мороженое! Каждый день!

Бедняжке ничего не оставалось, как согласиться, и я в течение месяца наслаждался внезапно свалившимся счастьем. До тех пор, пока не был застукан за изъятием дедушкиных конфет.

– Попался, гаденыш! – радостно завопила Ленка, застигнув меня врасплох у открытой тумбочки ВИ. – Все маме расскажу!

– Это вряд ли, – ответил я, пережив случившееся, – у нас теперь общая тайна!

– Только вместо мороженого будет тебе фигура из трех пальцев! – Ленка показала мне кукиш, победно вскинула голову и удалилась, для убедительности похлопав себя по тощей заднице.

В результате статус-кво восстановился: девчонки продолжали спасать деда от алкоголизма методом разбавления вина, а я – таскать понемножку леденцы, избавляя его от возможного диабета. При этом родители оставались в полном неведении.

В Советском Союзе секс и все, что с ним связано в широком смысле этого слова, являлось абсолютно запретной темой. При покупке в аптеке презерватива (или, по-советски, резинотехнического изделия № 2) обе стороны сделки испытывали чувство неудобства, а покупатель и того хлеще – даже вины. Он озирался, если был один на один с продавцом, или ожидал, пока уйдут другие страждущие, потом быстро подходил к прилавку и молча протягивал две или четыре копейки без сдачи, а аптекарша, покраснев, вытаскивала заветную упаковку откуда-то из-под прилавка, будто продавала что-то запрещенное, и, прикрыв рукой, отдавала клиенту. Родители считались чрезвычайно продвинутыми и современными, если к шестнадцатилетию своего чада проводили с ним беседу на тему секса, деторождения и принципов контрацепции. Мои мама с папой, как вы уже поняли, были достаточно старомодны, и данные разговоры считались недозволенными. Но бабуля и улица вполне справлялись с запросами любознательного мальчишки, поэтому уже к семи годам я знал совершенно точно, что никакой Дед Мороз детей по праздникам не приносит и что говорить об этом, особенно в общественных местах, ужасно неприлично.

Поэтому, когда моя расфуфыренная сестрица первый раз повезла меня в школу, я, зайдя в троллейбус, дождался относительной тишины после закрытия дверей и, включив максимальную громкость, спросил:

– Лен, а Лен, откуда дети берутся?

Народ опешил, Ленка сделалась красной, как отварной рак, и, больно сжав мою руку, зашипела:

– Заткнись, мерзавец!

Но я не унимался и, выдернув руку, стал канючить:

– Ну расскажи, расскажи, тебе жалко, что ли?

Пассажиры делали вид, что им абсолютно неинтересно происходящее, но украдкой поглядывали на сестру с явным желанием узнать, чем же все закончится. Та потела, бледнела, краснела, пыталась переключить меня на другую тему, но я был неумолим. Экзекуция продолжалась все четыре остановки, и даже пара полученных при выходе из транспорта подзатыльников не могла испортить сладкое чувство хорошо выполненного долга. Разумеется, после такого успеха я регулярно повторял проделанное при поездках в школу, так что Ленка выходила со мной из дома по утрам, как на казнь. Она даже пыталась вести меня в школу пешком, но я моментально начинал громко рыдать, вынуждая несчастную провожатую зайти в троллейбус. Там слезы тут же высыхали и начинался театр. Но однажды, поднявшись на ступеньку, я задумался о чем-то ужасно важном и забыл задать традиционный вопрос. Однако Ленка настолько привыкла к моим ежедневным выступлениям, что произнесла негромко, но вполне отчетливо:

– Я уже тебе говорила не раз, что детей не в капусте находят!

Поняв, что дала ответ на вопрос, которого на сей раз не было, она осеклась. Троллейбус замер, а пожилая тетя в строгих очках с переднего сиденья завопила:

– Вот молодежь пошла, совсем обнаглели! Такие лекции детям читать в общественном месте! Совести нет, чему только родители учат!

Тирада продолжалась целую остановку. Потом к тетке присоединился беззубый старик в треухе, следом еще кто-то… Малиновая и мокрая от пота сестрица не промолвила ни слова; я же стоял потупив взор, с совершенно невинным видом, ведь я был абсолютно ни при чем! Правда, при выходе получил свой привычный подзатыльник. За что – не знаю, не понять этих девчонок…

Помимо прямоходящих двуногих, в нашей квартире проживали также двое четвероногих – собака Джулия, в просторечье Жужа, и кошка Клеопатра, в быту Клепа. Жужа, черный пудель средних размеров, отличалась веселым нравом и была абсолютно безобидна. Ее заливистый, но при этом довольно грозный лай мог ввести в заблуждение незнакомого человека, но самое страшное, что могла сделать наша собака, – это зализать кого-нибудь до смерти.

Флегматичная и холодная сиамская кошка вела себя сообразно имени. Она явно ощущала себя пупом земли и была абсолютно уверена в том очевидном факте, что Земля вращается исключительно вокруг нее. Она позволяла себя любить и ласкать, но только тогда, когда ей самой этого хотелось. Как и всякая другая порядочная кошка, Клепа гуляла сама по себе, а любимым развлечением ее было забраться на возвышение и ловить за роскошный шнуровой хвост снующую туда-сюда Джулию.

Сказать, что звери дружили, нельзя: это было бы, наверное, неправдой. Скорее, они друг друга терпели и жили бок о бок примерно так же, как ВИ с бабушкой Валей.

Деревня Клюквино

Наш замечательный дом в деревне, как нам казалось, находился на самом краю света, хотя расстояние до него по нынешним меркам смех да и только – каких-то сто шестьдесят или чуть больше километров. Неблизкий путь занимал часа четыре-пять, если ехать на личном автомобиле, и шесть-семь – на общественном транспорте. В последнем случае надо было добраться до вокзала, просидеть (или, коли не повезло, простоять!) два с лишним часа в электричке, дождаться проржавевшей рейсовой колымаги, гордо именуемой автобусом и ходившей раз в час, да и то если не сломается. После чего предстояло прошлепать три километра по пересеченной местности пешком в полной выкладке – то есть с запасом провизии, одежды, разных банок и склянок, рассады и прочих радостей деревенской жизни. Но мы были молоды, особенно ваш покорный слуга, и все это не доставляло ни малейших неудобств. Наоборот, все ждали с нетерпением пятницы или субботы, в зависимости от занятости родителей, чтобы совершить это увлекательное путешествие, насладиться деревенским бытом в течение суток и повторить тернистый путь в обратном направлении в воскресенье вечером.

Как говаривал классик, губят Россию дураки и дороги. Действительно, в Советском Союзе качество дорожного полотна оставляло желать много лучшего. Даже в крупных городах ямы и трещины в асфальте представляли серьезную угрозу для любых образцов отечественного автопрома (впрочем, других и не было), а уж в сельской местности царило просто великое бездорожье, превращавшее любого крутившего баранку в мастера экстремального вождения и автомеханика в одном лице. Дорога в наше Клюквино ничем принципиально не отличалась от тысяч других трасс местного значения. От вокзала в деревенскую даль убегала улочка, покрытая растрескавшимся асфальтом, качество которого прогрессивно снижалось по мере углубления в просторы области. Километров через десятьдвенадцать на замену ему приходили железобетонные плиты, положенные фантастически криво, с торчащими кое-где кусками арматуры, будто специально оставленными незадачливыми строителями для усложнения движения и повышения уровня адреналина в крови водителя. В некоторых местах плиты отсутствовали, и ехать приходилось по глинистому проселку, легко превращавшемуся в дождливую погоду в грязевую жижу. Так продолжалось до последнего на нашем пути центра цивилизации – села Хлебниково, где покосившаяся конечная остановка автобуса, густо исписанная вовсе не древнеримскими текстами преимущественно непристойного содержания, обозначала конец полу-бетонной трассы и начало истинно проселочной дороги. Семь с лишним месяцев в году она была абсолютно непригодна для проезда транспорта, в глубокой колее и непролазной грязи подчас застревали даже трактора. Зимой (а зимы тогда были холодными, не в пример нынешним!), когда морозы превращали месиво в камень, проехать было бы легко, если бы кто-нибудь удосужился расчистить снег, но желающих не находилось вплоть до новогодних каникул. В это время появлялись дачники вроде нас, нанимали за бутылку-другую водки трактор, и тот проделывал в снегу узкий тоннель шириной в одну машину с возможностью, как сказали бы теперь, реверсивного движения. После окончания каникул дорогу постепенно заваливало снегом, и она вновь засыпала в ожидании лета. В оставшиеся полтора-два летних месяца до нашей богом забытой деревни можно было доползти на автомобиле – и то при условии полного отсутствия дождей. Водители же автобуса предпочитали не рисковать и не соглашались ехать за пределы своей конечной остановки даже в это благодатное время ни за какие коврижки после того, как один незадачливый шофер, беззаветно влюбленный в денежные знаки, согласился-таки на смелый эксперимент и попытался за скромную мзду довезти нас до места назначения. Эксперимент закончился весьма плачевно: не проехав и полкилометра, старая колымага осталась без заднего моста, в результате чего ее пришлось эвакуировать с огромными сложностями, а народ остался на несколько дней без рейсового автобуса, ибо замены ему найти не представлялось возможным. Вызванный на ковер водитель рассказал грустную историю, как он абсолютно безвозмездно решил помочь старикам и беременным женщинам добраться до дома, раскаялся, пустил слезу, получил строгий выговор по партийной линии и продолжил трудовую деятельность, благо заменить его тоже было некем. Найти в тех краях относительно трезвого субъекта мужского пола – это была задача непосильная…

Если отбросить качество покрытия, дорога в деревню представляла собой немалую ценность для любого романтически настроенного писателя или художника. Она стелилась вдоль живописного берега речки Векши – то более, то менее крутого, то покрытого деревьями и кустами, то вдруг удивлявшего великолепным белым песчаным пляжем, возле которого просто невозможно было не остановиться и не пройтись босиком до самой воды, чистой и прозрачной. Какое же это наслаждение, особенно в летнюю жару, – извлечь потное тело из раскаленной пыльной машины и погрузить его в речную прохладу или хотя бы зачерпнуть ладонью немного воды, выпить глоток и обтереть лицо, шею, руки! В те старые добрые времена пить воду из реки было совершенно нестрашно и абсолютно безопасно… По другую сторону дороги бескрайние поля сменялись километрами веселых березовых рощ или надменного хвойного леса. Чтобы обеспечить себе приличный улов грибов, надо было просто остановиться в любом удобном месте и заглянуть в лесок на полчасика, после чего ты гарантированно мог выйти оттуда с корзинкой, полной подберезовиков, подосиновиков и белых. Всякие там разные сыроежки никто даже и не брал.