Обесчещенный, или Ход Мирантии

Глава 8. Эларион

Закончив чтение, настоятель что-то хмыкнул себе поднос, смял бумагу и спрятал ее в верхнем ящике стола.

— Лера… — он запнулся, глядя на королевскую фрейлину.

— Мирантия, — подсказала та свое имя.

— Лера Мирантия, приглашаю вас провести эту ночь в нашей скромной обители, а тронуться в путь уже с наступлением утра. Время позднее. Непогода. Вы, вероятно, утомились с дороги и голодны. Я распоряжусь приготовить для вас свободную келью и подать ужин. Питаемся мы, конечно, скромно…

Эларион усмехнулся, вспомнив горы куриных костей, что уносила служанка из кабинета настоятеля.

— Пища у нас простая. Нет изысков, как в королевском дворце. Но гостям мы подаем лучшее, что у нас есть. Даже если вам не терпится вернуться домой, такую грозу лучше переждать под крышей.

Его толстые губы растянулись в скользкой улыбке, а в тройном стрельчатом окне за спиной сверкнула молния.

— С удовольствием приму ваше приглашение, — ответила Мирантия и почему-то посмотрела на Элариона. Встретив его взгляд, она торопливо отвернулась.

— Очень хорошо, — настоятель сложил руки на объемном животе, обтянутом алой мантией. — Тогда брат Аурэлий поможет вам устроиться. А я пока объясню своему новому подопечному правила монастыря.

Теперь он обратил свою змеиную улыбку к бывшему лорду-консорту.

Элариона вдруг захлестнула необъяснимая злость. Вспышка была настолько сильной, что он едва сохранил лицо.

Несколько секунд Мирантия колебалась, косясь на своего спутника, затем сухо кивнула и позволила смирну проводить себя до двери. Оба инквизитора остались в комнате, но молчаливые и неподвижные напоминали тени.

— Кто бы мог подумать… Сам лорд-консорт, — протянул настоятель приторно-сладким тоном. Его маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели цепко и холодно. — Самый знатный, самый влиятельный муж королевства рухнул с высоты своего величия прямо к моим ногам.

Эларион стиснул зубы.

Его скромность облизнулся.

— И теперь в полной моей власти. Бесправный. Беззащитный. Лишенный и своего богатства, и своего громкого титула. Но не волнуйся, сынок, ты в правильных руках. Я наставлю тебя на путь истинный. Через три дня ты окончательно забудешь, кем был раньше, и начнешь новую жизнь, полную смирения и духовной чистоты.

Эларион продолжал сжимать челюсти и повторял про себя, снова и снова: «Я здесь не останусь. Я найду способ сбежать. Найду, найду, найду».

— Прежде всего тебе надо переодеться, — грузной, неуклюжей походкой настоятель подошел к шкафу и достал оттуда какую‑то тряпку грязно‑коричневого цвета. — Это одеяние смирна. Посмотри, какое оно колючее.

И он провел этой тряпкой по щеке Элариона. Тот от неожиданности не успел увернуться, и ткань царапнула кожу, жесткая, словно пемза.

— Неприятно, правда? Его надевают на голое тело, чтобы целыми днями оно кололо и жалило плоть и так приучало смирна к первым тяготам. Ведь путь Аскезы — это путь постоянных страданий, которые проявляются даже в таких мелочах, как то, что ты носишь на себе каждый день.

Элариона уже подташнивало от садистской улыбки этого благочестивого лицемера. На поле боя бы его, к огненным гарпиям. Пусть им вещает о смирении.

Не подозревая о его мыслях, настоятель любовно погладил тряпку в своих руках.

— Ты не знаешь, но такое одеяние готовит своему хозяину один маленький сюрприз. Да-да, сюрприз. Но об этом сюрпризе человек узнает только спустя несколько дней носки.

Он злорадно хихикнул и убрал балахон обратно в шкаф. Затем достал оттуда новую вещь — короткую плеть из грубой пеньки с несколькими тугими узелками на конце.

— А это тебе для усмирения плоти. Запомни. У хорошего смирна между ног всегда мягко. Всегда. Даже по утрам. Любое шевеление срамного отростка надо пресекать на корню. Хлестать себя по спине и плечам, пока похотливые мысли не уйдут из головы. А если не помогает, то и по самому источнику искушения не жалеть себя ударить. Хлестнуть разок-другой там — и проблема решена.

— На себе проверили, ваша скромность? — ядовито спросил Эларион. — Наверное, хлещете себя без устали. С такой-то хорошенькой служанкой рядом.

Хищные глазки настоятеля вспыхнули недобрым огнем. Казалось, он сейчас замахнется и ударит насмешника по лицу. Но ничего не произошло. Наверное, от расправы его удержало присутствие свидетелей.

— Не забывайся, — прошипел его скромность, щедро брызжа слюной. — Ты больше не лорд-консорт. Никто. Изменник. Отброс. Твоя никчемная судьба отныне в моих руках. Станешь дерзить, твой длинный язык здесь быстро укоротят.

Очередная колкость рвалась наружу, но Эларион заставил себя промолчать. Нет смысла лезть на рожон — надо действовать тоньше, хитрее.

Настоятель удовлетворенно кивнул, решив, что сумел его запугать.

— Отведи его в комнату испытаний, — бросил он высокому смирну, оставшемуся в кабинете. — Я собирался приступить к ритуалу очищения утром, после завтрака. Но передумал. Мы начнем сегодня.

Адепт кивнул и двинулся к Элариону.

— На путь Аскезы вступают добровольно, — скрестил тот руки на груди. — А я не давал своего согласия.

— Плевать я хотел на твое согласие, — процедил его скромность.

— У вас есть выбор, — вдруг раздался голос из-под глубокого черного капюшона. — Перед отъездом ее величество королева Валеста распорядилась: если вы откажетесь принять постриг, отправить вас на Ледяной остров. На каторгу.

Глава 9. Мирантия

Брат Аурэлий вел меня по монастырским коридорам. Было слышно, как снаружи грохочет гроза и остервенелый ливень хлещет по стенам. Я была рада переждать эту ночь под крышей. После двух дней почти непрерывного пути мои колени превратились в сгустки ноющей боли. Ужасно не хотелось снова лезть в карету и куда-то ехать.

Но была и другая причина отсрочить отъезд. Тайная. Та, в которой я не желала признаваться даже самой себе. Причина, что вставала передо мной всякий раз, когда я закрывала глаза и отдавалась свободному течению мыслей.

— А это очень тяжело — быть смирном? — спросила я, думая об Эларионе.

На скулах моего провожатого заходили мышцы.

— Мы черпаем радость в тех испытаниях, через которые проходим каждый день. В мысли о том, что так, через боль и лишения очищаем свои души.

Мне показалось, что брат Аурэлий говорит заученными фразами или пытается убедить самого себя. Было видно, что его тяготят мои расспросы, поэтому дальше мы пошли молча.

Несколько раз нам встречались смирны. Некоторые глазели на меня, как на чудо. Другие торопливо отводили взгляды, словно боялись поддаться греховным мыслям.

— В это крыло мне нельзя, — сказал брат Аурэлий, когда узкий каменный коридор свернул за угол. — Свободная келья в тупике. Двери не запираются. Но не волнуйтесь, никто вас не потревожит.

Я поблагодарила своего провожатого и продолжила путь в одиночестве. В конце коридора меня встретили две совершенно одинаковые двери. Толкнув правую, я переступила порог — и застыла в удивлении.

Не так я представляла себе монастырскую келью. Единственное, что совпало с моими ожиданиями, — теснота и крошечное окно, скорее предназначенное для доступа воздуха, нежели света.

Кровать была узкая, с простым деревянным изголовьем, но накрывал ее роскошный пушистый плед из шерсти альвара* — позволить себе такую вещь могли только по-настоящему богатые люди. Холодный каменный пол был застелен толстым ковром с растительными узорами. Половину комнаты занимал резной шкаф. Я открыла его из любопытства и увидела ворох разноцветных платьев на вешалках. Парча, шелк, кружево.

Когда мой взгляд зацепился за нижнюю сорочку в рюшах — прозрачную и вопиюще бесстыдную — позади раздался недовольный женский голос.

— Это моя комната.

В дверях стояла пышногрудая служанка его скромности. Ее губы капризно кривились, на лице застыло враждебное выражение. Но через секунду девица вспомнила, что говорит с высокородной лерой, и проглотила свою спесь.

— Простите, лера. Это комната моя. Ваша — та, что напротив.

Она опустила взгляд, изображая фальшивое почтение.

Я молча пересекла коридор и толкнула дверь уже своей кельи.

Голый каменный пол. На кровати — бугристый соломенный тюфяк и тонкая полотняная тряпка в качестве покрывала. Вместо шкафа — обшарпанная тумба с отломанной ручкой.

— Я принесла вам ужин, лера.

Только сейчас я обратила внимание, что в руках у служанки поднос с едой. Девица мялась на пороге, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Будь на моем месте королева Валеста или любая из ее фрейлин, стены монастыря уже содрогались бы от чудовищного скандала. Но я не любила конфликты и слишком устала с дороги, чтобы тратить душевные силы на ругань.

Когда я, ничего не сказав, опустилась на свою убогую постель (та еще и поскрипывала от малейшего движения), служанка едва заметно выдохнула.

Но ее облегчение было поспешным. Прямо сейчас я размышляла о том, как обернуть это крамольное открытие во благо Элариона. Будет ли настоятель мягче обходиться с новым смирном, зная, что его грешки могут всплыть перед Высшим орденом Аскезы в самый неудобный момент?

— Кухня уже закрыта. Это то, что осталось с ужина, — голос служанки вернул мои мысли к еде.

Передо мной на подносе стояли две миски и щербатая глиняная кружка. Трещина на ее боку напоминала кривую ухмылку придворного шута. В одной миске было что‑то серое, водянистое, похожее на застывшую овсянку, в другой — половинка вареного яйца, аккуратно очищенного и разрезанного. В кружке, судя по запаху, — травяной чай.

Я взяла ложку — деревянную, неудобную — и отправила в рот первую порцию каши. Только взгляд служанки и безупречное воспитание удержали меня от того, чтобы не выплюнуть эту отвратительную массу обратно в тарелку. Местная стряпня напоминала помои. Сильно пересоленная, с какими‑то непонятными комками. Из достоинств — лишь то, что ее подогрели.

Служанка, похоже, уловила мои эмоции, ибо сразу же пояснила:

— У нас по правилам Аскезы смирны не должны получать удовольствие от еды. Поэтому наш кухарь, брат Иларий, старается готовить… невкусно. Ну, чтобы даже самый голодный не наслаждался трапезой. — Она хихикнула и добавила: — А знаете, какую умность придумал его скромность? Два месяца пересаливать все подряд, а потом, когда вкус у адептов притупится, два месяца — не солить вовсе. Только смирны привыкнут к соленой пище, а тут — бац, и пресно. Мозговитый наш настоятель. Печется о своих воспитанниках, чтобы никто из них не сошел с пути Аскезы.

Наверное, я попала на месяц пересоленной еды.

— А что же его скромность? — я отставила от себя тарелку с омерзительной кашей. — Ест то же, что и остальные?

Служанка захлопала глазами, явно почувствовав в моем вопросе подвох.

— А‑а‑а… э‑э‑э… — протянула она и поспешила ретироваться в свою комнату. — Приятного аппетита, лера. Пойду я. Грязную посуду оставьте под дверью. Отхожее место, если понадобится, этажом ниже, возле лестницы.

И вот ее уже и след простыл.

Хмыкнув, я взяла в руку половинку яйца. Уж его‑то сложно было чем‑то испортить. Так я думала, пока не попробовала. Яйцо оказалось щедро посыпано солью.

Неудивительно, что к кружке с чаем я тянулась уже с изрядной долей опаски, но в этот раз все обошлось. Напиток был вполне себе сносным: едва теплый, сильно разбавленный, с легким запахом мелиссы и яркой горчинкой.

Я сделала пару осторожных глотков и ощутила знакомые позывы, которые нельзя было игнорировать. Хорошо, что служанка упомянула, где искать отхожее место.

Вздохнув, я встала и направилась к двери. Очень не хотелось бродить ночью по незнакомой крепости, но выбора не было.

Под отдаленный грохот грозы я дошла до лестницы и уже начала спускаться по ступенькам, когда услышала это…

Шорох, похожий на возню. Звуки приглушенной борьбы. Голос. Мужской. Знакомый.

Эларион.

__

Альвар* — крупное рогатое животное с длинной, мягкой шерстью перламутрового оттенка. Его густой подшерсток сохраняет тепло даже в сильный холод, поэтому шерсть ценится выше большинства тканей. Альвары живут небольшими стадами и линяют всего раз в год, что делает их шерсть редкой и дорогой.

Глава 10. Эларион

Каторга. На ледяном острове. Одна только мысль о ней — и в кожу вгрызались иголки фантомного холода. Жалкий клочок суши посреди океана за полярным кругом — пустынный, продуваемый яростными ветрами, промерзший насквозь. Самых опасных заключенных свозили туда, чтобы добывать редкий камень, залегающий глубоко подо льдом.

Жили каторжники в огромном бараке с одной маленькой печкой, которая едва грела, но не давала замерзнуть насмерть. И все равно за время работы каждый второй лишался пальцев на руках и ногах: перчатки были тонкие, ботинки — хлипкие и не спасали от лютой стужи.

Кирки и кайла ломались, не выдерживая суровых условий. Люди ломались еще чаще — проваливались под лед, умирали от болезней, теряли конечности, сходили с ума.

Единственный способ сбежать из этой островной тюрьмы — вплавь преодолеть Великий Северный океан: тысячи километров воды, смешанной с ледяной крошкой.

Выбраться из монастыря будет проще. Особенно когда инквизиторы уедут, а он найдет способ стереть с запястья зачарованную метку.

— Хорошо, — сказал Эларион, наступая себе на горло. — Я приму постриг.

Бывшая жена поставила его в безвыходное положение.

Узкие, заплывшие жиром глаза настоятеля зажглись злорадным предвкушением.

— Разоблачите его! — воскликнул он, откровенно наслаждаясь своей победой.

Эларион грубо оттолкнул потянувшуюся к нему руку в алой перчатке.

— Не смейте прикасаться ко мне. Я сам переоденусь в монастырскую робу.

Его скромность хищно оскалился:

— Э-э нет, робу смирна надо заслужить. А до тех пор ты, бывший лорд-консорт, будешь ходить таким, каким явился на этот свет.

И по его знаку инквизиторы принялись срывать с Элариона одежду.

Он рычал и дергался, но недолго — вскоре магия безликих заставила его замереть на месте. Две пары рук быстро избавили строптивца от лишних вещей, и сырой монастырский воздух укусил холодом обнаженную кожу.

Плащ Элариона, его рубаха и штаны валялись на полу у ног ухмыляющегося настоятеля.

Как же это унизительно — стоять голым среди одетых людей.

Его скромность улыбнулся еще шире и дорогими кожаными туфлями наступил на сорванный плащ.

— В комнату испытаний его. Под замок.

Элариона схватили и потащили к двери, затем сверкающего срамом — по темным коридорам и лестницам. По дороге им встречались смирны. Они пялились, оборачивались, провожали его взглядами. Щеки горели от стыда. Этот позорный путь казался бесконечным, но вот перед лицом Элариона распахнулась тяжелая железная дверь, и его грубо втолкнули в тесную келью. Он рухнул на колени и локти, поднялся и бросился к выходу, но замок уже лязгнул, и раздались удаляющиеся шаги. Он остался один, в полумраке, голый, в промозглом холоде. Стылый каменный пол жег босые ступни. Ноздри забивал запах сырости.

В этой комнате он должен провести трое суток — без одежды, без постели, без еды. В молитвах и покаянии.

Эларион огляделся. В темноте угадывалось большое жестяное ведро — видимо, для оправления нужд. С крюка на стене свисала узловатая плеть, похожая на ту, что ему показывал ублюдок настоятель. Под самым потолком чернело крошечное окошко, откуда в камеру проникал скупой лунный свет, но в такую щель и голова бы не пролезла.

Эларион поежился от холода. Он провел здесь всего несколько минут, а его уже знобило. Спасая босые ступни, он переступал с ноги на ногу — стоял на одной, пока другую грел, потом менял их. О том, чтобы сесть на ледяной камень, не шло и речи — все мужское застудит, а лечить некому.

«Горячего бы чая сейчас», — подумал он, согревая дыханием озябшие пальцы и представляя, как кутается в шерстяной плед или хотя бы в свой плащ, оставшийся на полу чужого кабинета.

Он не знал, как выдержать три дня в этом кошмаре. Тут же нет даже жесткой лавки, прикрученной к стене. Даже охапки гнилой соломы, чтобы прилечь. Глухой каменный мешок. Лишь маленькое окошко в двери связывало узника с внешним миром.

Эларион рванул к нему, сжал в кулаках прутья решетки и выкрикнул:

— Мрази!

И тут же услышал знакомый голос:

— Лер Эларион?

Мирантия.

Глава 11. Мирантия

Я медленно, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице — и с коротким вздохом зажала ладонью рот.

Мимо меня проволокли лера Элариона. Он яростно сопротивлялся и был… полностью голым.

Я сперва даже не поверила глазам. Голый. Ни клочка одежды. Взгляд невольно скользнул по белым обнаженным рельефам, но я сразу же заставила себя отвернуться.

Не пялься. Не смотри ниже пояса. Поставь себя на его место: что бы ты почувствовала, если бы на тебя, нагую и беззащитную, кто-то глазел?

Но куда его тащат — да еще в таком виде?

Я решила осторожно проследить за инквизиторами — и вскоре увидела, как лера Элариона втолкнули в какую-то келью и с грохотом захлопнули за ним дверь.

Наверное, так выглядит ритуал очищения. Но что все-таки за дикая и нелепая традиция! Зачем раздевать будущего смирна?

Дождавшись, когда шаги безликих магов растают в глубине коридоров, я выскользнула из своего убежища и подбежала к нужной двери. В ней было маленькое зарешеченное окошко, и за железными прутьями маячило бледное разгневанное лицо.

— Мрази! — закричал узник.

В его голосе звенела такая свирепая ярость, что я на мгновение застыла, не решаясь выдать свое присутствие.

— Лер Эларион?

— Мирантия?

Мне было мучительно неловко от мысли, что там, за дверью, он стоит совершенно голый, и вместе с тем во мне кипело злое негодование: как эти нелюди могли так с ним поступить!

— Что вы здесь делаете, лера?

Его тонкие длинные пальцы со сбитыми костяшками сжимали прутья решетки. Пальцы музыканта, а не воина — хотя в бою эльфийскому генералу не было равных.

— Я услышала крики и увидела, как вас…

Слова замерли на губах. Эларион стиснул зубы. Похоже, мы оба подумали об одном и том же: я стала невольной свидетельницей его позора.

— Вам не место здесь, лера.

— И вам здесь не место, лер! — воскликнула я — и вдруг поняла, что в его камере ужасно холодно. Из маленького окошка в двери заметно дуло.

А он там совсем без одежды. И босой! Три дня в таких условиях ощутимо подорвут его здоровье.

Завтра утром мне придется уехать, но сегодня я еще могу хотя бы чем-то ему помочь. Однако сделать это необходимо так, чтобы не оскорбить его достоинство, ведь мужчины — редкие гордецы и не приемлют чужой жалости.

— Лер, вы не будете возражать, если я принесу вам горячего чая? Вам нужно согреться, чтобы пережить это испытание.

Светлые брови Элариона взлетели вверх. Его взгляд стал… странным. Точно так же он смотрел на меня в карете, когда я угостила его пирожками с курятиной, вымокнув ради этого под дождем.

— Не стоит утруждать себя, лера, — сказал он словно бы нехотя, но в глазах вспыхнуло чувство, очень похожее на жадность. Было видно, что в этой промозглой сырости ему отчаянно хочется выпить чего‑нибудь горячего.

— Нет, лер, не спорьте. Чай вам сейчас просто необходим. Я отправлюсь за ним немедленно, а вы… смотрите, никуда не уходите.

Я улыбнулась, добавив в свой тон немного игривости.

— Куда же я уйду, лера, — усмехнулся Эларион в ответ на эту маленькую шутку.

Его усталое, изможденное лицо будто прояснилось, а во взгляде отразилось предвкушение. Уже отворачиваясь, чтобы уйти, я заметила, что его зубы стучат от холода.

Бедняга. Надо поторопиться.

Не теряя времени, я быстро зашагала в сторону лестницы. Придется поднять служанку настоятеля на ноги и заставить поработать, несмотря на поздний час.

Сперва я посетила уборную, как и собиралась, затем решительно забарабанила в дверь комнаты, что располагалась прямо напротив моих покоев. Видимо, девица крепко спала, ибо стучать пришлось долго. Наконец раздались тихие шаркающие шаги, и на пороге возникла растрепанная служанка — кажется, ее звали Элла.

— Чего вам, лера? — она широко зевнула, прикрыв рот в последний момент, когда уже успела продемонстрировать мне все свои неидеальные зубы.

— Сира, сделайте мне горячего чая. Очень горячего, а не едва теплого. И добавьте две ложки сахара.

Леру Элариону как никогда нужны силы.

Служанка сонно заморгала:

— Сейчас, что ли?

— Да, сейчас. Думаю, его скромность объяснил вам, что желания высокородных гостей следует исполнять беспрекословно и сию же секунду.

Кажется, девица начала понимать, с кем разговаривает, и зашевелилась. Через минуту она уже вышла в коридор — одетая, кое‑как причесанная — и поспешила на кухню. Выглядела она при этом крайне недовольной и даже не пыталась скрывать своих чувств. Ее наглость просто поражала. Видимо, эта дурочка всерьез решила, что заимела влиятельного покровителя и, грея ему постель, обрела какие‑то привилегии.

Пока она готовила чай, я вспомнила, что ее кровать застилает прекрасный пушистый плед из шерсти альвара. Завернувшись в такой, Эларион ни за что не замерзнет даже самой холодной ночью. Не церемонясь, я свернула плед толстым валиком и прижала к груди.

— Что вы делаете, лера? — раздался позади голос, полный негодования. — Это моя вещь. Верните ее на место.

Рискуя уронить поднос с чашкой, девица потянулась к покрывалу, но я осадила ее самым жестким образом.

— Ваша вещь? Это роскошное покрывало, которое стоит не меньше тридцати золотых?

И голосом, и взглядом я постаралась указать нахалке ее место. Та совсем забыла, что перед ней королевская фрейлина.

— Откуда в комнате простой служанки взялся такой дорогой предмет? За какие заслуги вы его получили? А может, украли?

Сира Элла возмущенно вскинулась и поджала пухлые губы.

— Украла? Да как вы смеете! Это подарок. Мне его подарил его скро… кхм… один человек.

Она шумно дышала и буквально сверлила взглядом вожделенный плед в моих руках. В какой‑то момент мне даже показалось, что она бросится его отбирать, но, к счастью, остатки здравого смысла удержали ее на месте.

— Один человек? — задумчиво повторила я. — Мужчина? Что же вы сделали для него, если он так расщедрился?

Лицо служанки исказилось от злости, на миг потеряв всю свою мягкость и привлекательность.

— Это мое. Отдайте, — прошипела она, делая шаг вперед. Поднос в ее руках задрожал, и из чашки выплеснулось немного чая.

Да эта девица совсем потеряла страх! В королевском дворце за такое вопиющее неуважение к господам она давно заработала бы порку на городской площади. А эта дерзит и не боится. Вероятно, думает, что, раздвинув ноги перед его скромностью, стала неуязвимой.

Я вспомнила, как она глумилась над смирнами, вынужденными есть пересоленную пищу. Как хвалила своего садиста‑хозяина за изобретательность.

Нет уж, плед я ей не отдам. Элариону он в тысячу раз нужнее.

Я глубоко вздохнула, беря эмоции под контроль. Когда заговорила, в моем голосе звенела сталь и трещали заполярные льды.

— Я главная королевская фрейлина. Королева Даэлмора — моя двоюродная сестра. Полагаю, мне стоит прямо сейчас разбудить его скромность и поинтересоваться, почему покои его служанки выглядят куда роскошнее моих. Это либо ошибка, либо намеренное неуважение. Я все же надеюсь, что наши комнаты просто перепутали. В противном случае Высшему Ордену Аскезы будет крайне любопытно узнать, отчего в мужском монастыре проживает молодая девица и за какие заслуги настоятель осыпает ее такими почестями.

Глава 12. Эларион

Оставшись в одиночестве, Эларион вздохнул, прижимаясь лбом к прутьям решетки. Совсем недавно он мечтал о кружке горячего чая — и вот явилась Мирантия и словно прочитала его мысли. Скоро она вернется, и он наконец сможет унять эту противную зябкую дрожь.