Обесчещенный, или Ход Мирантии

Глава 17. Мирантия

Смотреть в его молчаливую спину было почти физически больно, но я почему-то не могла отойти от дверного окошка — ноги словно приросли к полу. И все же следовало взять себя в руки и удалиться, как меня и просили. Навязывать Элариону свое общество я не собиралась.

— До свидания, лер. Оставляю вас в ваших мыслях.

Он не ответил.

Мне пришлось буквально заставить себя отступить от двери. Первый шаг дался тяжелее всего, но каждый следующий, уводящий меня от камеры узника, становился легче.

Один, два, три, четыре — я считала собственные вдохи.

Когда впереди показались очертания лестницы, за спиной раздался металлический грохот, будто Эларион что-то со всей силы швырнул в стену своей кельи.

Вздрогнув, я обернулась и несколько секунд прислушивалась к дребезжащему эху. Звук не повторился. Тогда я собралась продолжить путь, но влетела лицом в мужскую грудь, обтянутую черной мантией. На плечи мне легли руки в алых перчатках.

— Что вы здесь делаете, лера? Разве вам позволено свободно гулять по монастырю?

Это был тот самый инквизитор, которому на постоялом дворе я спасла жизнь. Теперь, зная, насколько он молод, я слышала в его голосе не зловещую угрозу, а звонкие юношеские нотки. Из темноты капюшона выступал острый подбородок в черных узорах и губы, зашитые нитью татуировок.

— Мне позволено гулять там, где я считаю нужным.

Прикосновение непозволительно затянулось, и я дернула плечами, стряхивая с себя мужские ладони.

— Простите, лер, мне надо идти.

И я устремилась к лестнице, спиной чувствуя, как он пожирает меня глазами.

Смирны уже возвращались с утренней молитвы и ломали о меня взгляды. Не считая личной служанки настоятеля, эти мужчины долгие годы не видели женщин, и меня смущало их жадное любопытство. Для адептов, добровольно избравших путь воздержания, они слишком откровенно таращились на мою грудь и фигуру. В какой-то момент я ощутила себя запертой в клетке с голодными хищниками и ускорила шаг, чтобы быстрее добраться до своих покоев.

Дождь шел весь день, еще больше размывая единственную дорогу, по которой можно было уехать из монастыря. Занятий в тесной комнатушке нашлось немного, и передо мной разверзлась целая бездна свободного времени. Эти бесконечные минуты я тратила на созерцание унылых мокрых пустошей за окном и на тягостные мысли об Эларионе. Обед и ужин хотя бы немного разбавляли мою тоску.

По уже сложившейся традиции сира Элла принесла мне еду прямо в келью. Вид у служанки был до того злобный, что я всерьез начала опасаться, не плюнула ли она по дороге в мой чай. Зато какие изысканные яства ждали меня на подносе! Их явно доставили не из общей кухни, а приготовили отдельно для настоятеля и меня. И для его глуповатой любовницы, разумеется.

Над глубоким глиняным супником клубился ароматный пар. В густой золотистой похлебке плавали крупные куски рыбы и зубчики свежей зелени. Рядом на тарелочке лежал хлеб — теплый и такой воздушный, что мякиш пружинил под пальцами, весь пронизанный мелкими дырочками. В одной миске влажно лоснились маринованные опята, в другой — белел мягкий козий сыр. Все это я съела сама, а кусок мясного пирога завернула в чистую тряпицу для Элариона — такое угощение было проще передать через прутья решетки.

Но когда во время полуденной молитвы я прокралась к окошку камеры, то увидела лишь голые каменные стены. Узник исчез.

Неужели его перевели в другую келью? Попробуй теперь отыщи его в огромном незнакомом монастыре!

Паника уже готовилась накрыть меня с головой, но тут я уловила в тишине — совсем рядом — чье‑то дыхание. Прислушалась. Звук был прямо за дверью — и шел будто бы снизу.

— Лер Эларион? — позвала я, приникая к окошку как можно ближе. — Лер Эларион, вы здесь? Я принесла вам обед.

Он не отзывался. Но теперь я еще отчетливее слышала его дыхание — хриплое, рваное — и встревожилась.

— Вам не… плохо?

Прутья решетки сдавили мои щеки. Я пыталась разглядеть его, сидящего под дверью.

К моему облегчению, он все-таки ответил, и его голос не звучал как у раненого или умирающего.

— Не беспокойтесь обо мне, лера Мирантия. Со мной все… в порядке. Спасибо вам за заботу, но я не голоден.

Не голоден? Я покачала головой, но не стала уговаривать, боясь показаться навязчивой. Вместо этого вернулась вечером с половиной своего ужина. Но все повторилось. Он снова сидел под дверью и снова отказался от еды, будто в самом деле решил пройти ритуал очищения.

С тяжелым сердцем я отправилась в свою келью и приказала недовольной служанке приготовить мне ванну. Два дня в дороге, сутки в монастыре — мое измученное тело отчаянно жаждало горячей воды.

Сира Элла привела меня в тесную комнатушку на первом этаже с дощатым полом и деревянными стенами. Вдоль одной из них тянулась низкая скамья, на которой стояли ковши и жестяные тазы, лежали куски черного мыла и грубые тряпицы для растираний. Я, конечно, привыкла к другим удобствам — к роскошным дворцовым купальням и просторным бадьям, которые встречали тебя клубами влажного пара. Но по законам Аскезы смирны мылись холодной водой. Так что не мне было жаловаться, ведь любовница настоятеля притащила мне из кухни целое ведро кипятка.

Я медленно разделась, зябко ежась в комнате, где не было ни камина, ни раскаленных углей, как в обычных банях. Затем так же неторопливо намылилась, наслаждаясь шершавой поверхностью мочалки. Смешала в ковшике горячую и холодную воду… и в этот момент уловила странный звук — будто доска скрипнула под чьей‑то ногой или кто‑то осторожно тронул дверь.

Я резко обернулась. Дверь, которую служанка, уходя, плотно затворила, теперь была приоткрыта. В узком просвете мелькнула тень — и тут же исчезла, спрятавшись за косяк.

Глава 18. Эларион

Едва осмыслив то, что сказала Мирантия, он схватил пустое жестяное ведро, которое ему оставили для оправления нужд, и швырнул в стену. Из груди вырвался короткий сдавленный крик ярости. Мозг кипел. Череп, казалось, вот‑вот треснет пополам.

Двенадцать лет брака.

Двенадцать лет верности и надежды.

И вот она — благодарность за его слепую преданность жене и чужой Короне. Его просто выкинули, как вещь, что наскучила и потеряла пользу.

Губы Элариона дернулись в горькой усмешке, похожей на секундный спазм.

Когда Валеста выходила за него, этот брак был выгоден обоим государствам. Даэлмор получал надежный щит на северной границе: эльфийские земли первыми принимали на себя удар диких племен, веками прорывавшихся через перевалы. Дом Элариона обретал доступ к торговым путям и покровительство куда более сильного двора. Их союз приносил стабильность, золото, безопасность.

Но времена изменились.

Угроза, ради которой объединились два народа, давно сошла на нет. Появилась другая. Северные племена покорились, но с юга хлынули огненные гарпии. Эльфы отказались помогать людям в войне. Союз с Даэлмором больше не давал им ни выгоды, ни влияния. Они заключали новые альянсы, находили лучшие рынки сбыта и не желали проливать кровь на чужих полях сражений.

Брак Элариона и Валесты утратил смысл. Причина, когда‑то державшая пару вместе, исчезла задолго до того, как их успела связать любовь и общие дети. Но такой подлости от жены он не ожидал.

После яркой, но короткой вспышки гнева время для Элариона будто остановилось, и все вокруг подернулось туманом. Снова приходила Мирантия — он едва осознавал ее слова. Тусклый дневной свет, проникающий из окна-щели под потолком, давно сменился мертвенным мерцанием луны, а он не мог вспомнить, что делал все это время. Наверное, так и сидел под дверью, закутавшись в плед.

Эларион медленно поднял голову и обнаружил, что она будто налита свинцом. Расправил плечи — и скривился от боли в затекших мышцах. Пустой желудок отозвался голодной резью, но даже мысли о еде вызывали тошноту.

Он чувствовал себя слабым, разбитым, но ему не нравилось быть таким. Он — мужчина. Воин. Бывший лорд‑консорт. Его унизили, но не сломили. Втоптали в грязь — но это не значит, что он должен прозябать на самом дне, куда его бросили. Зря Валеста думает, что он сгниет здесь тихо и покорно, ей на радость.

Он выберется отсюда. Любой ценой. И тогда каждый, кто приложил руку к его падению, узнает, что такое настоящая расплата.

Слегка пошатываясь, Эларион подошел к лежащему на боку жестяному ведру, поднял его и поставил прямо. В тишине камеры послышалось журчание и металлический звон. Когда эти звуки стихли, узник остановился напротив стены с окошком и долго смотрел на кусочек темного неба, задрав голову.

— Я не сдамся. Вам меня не сломить, — прошептал он луне и провел пальцем по черной метке, словно желая стереть ее со своей кожи.

Не железные замки и даже не инквизиторы удерживали его здесь. Метка. Витиеватый узор чар, вплетенных в его плоть. Но, кажется, у него появилась идея, как разрушить эту проклятую магию.

* * *

В следующий раз, когда его навестила Мирантия, Эларион встретил ее с благодарностью и легким чувством вины за свое прежнее поведение. Вчера он говорил с ней сухо, отвечал на ее заботу холодностью и сдержанным отчуждением. А тем временем эта добрая девушка была единственной, кто проявил к нему хотя бы каплю участия. Да что там — без Мирантии его пребывание в этом чудовищном месте стало бы просто невыносимым.

— Спасибо вам, лера, за терпение. Если я вас чем‑то вчера обидел…

— Не надо, лер. Я все понимаю. Такие обстоятельства…

Не только добрая и заботливая, но еще и понимающая. Подарок, а не девушка. Кому‑нибудь повезет с супругой.

Последняя мысль показалась Элариону какой‑то… неправильной, раздражающей. Она словно всколыхнула со дна души темный, мутный осадок, о существовании которого он даже не подозревал.

— О! Это лепешка с козьим сыром? Изумительно. И вареные яйца? То, что нужно голодному узнику.

Он неловко улыбнулся, не умея иначе выразить свою признательность.

Сегодня аппетит к нему вернулся. Эларион отошел от окошка, чтобы Мирантия не видела, как жадно он набросился на еду.

— Кажется, вам стало лучше, — робко заметила она, стоя за дверью.

— Да, так и есть.

Его поддерживали мысли о побеге и мести, но делиться ими с Мирантией он не собирался — все‑таки она приближенная королевы, и доверять ей нельзя, каким бы теплым ни казалось ее отношение.

Меж тем план уже сложился в его голове и постепенно обрастал деталями. Он дотерпит до конца ритуала очищения, дождется, когда инквизиторы уедут, и тогда…

* * *

Ночью, на исходе третьих суток заточения, Мирантия пришла забрать плед. Эларион с трудом протолкнул толстую шерсть сквозь прутья решетки. Снова он остался полностью голым. Без одежды, без возможности завернуться в теплую ткань Эларион почувствовал себя особенно уязвимым. Это ощущение оказалось даже хуже холода, что мгновенно вцепился в его открытую кожу. Но иначе было нельзя. Если кто‑то узнает, что ему помогали, ритуал заставят проходить заново. А еще три дня в этом сыром каменном мешке сведут его с ума.

Последняя ночь была ужасной. Только теперь Эларион в полной мере осознал, насколько хорошо согревала его альварская шерсть. Лишившись ее, к утру он почти окоченел. Поэтому звук отпирающегося замка прозвучал в его ушах как прекрасная музыка.

Дверь камеры со скрипом начала открываться. Чей‑то глухой, равнодушный голос просипел:

— На выход.

Ритуал очищения подошел к концу.

Глава 19. Эларион

Это был его первый день в качестве смирна. На выходе из кельи ему, все еще голому, сунули в руки жестяную кружку.

— Пей.

Эларион не стал спорить, хотя жажда мучила его меньше всего. Гораздо сильнее хотелось вырваться из промозглой коморки, ставшей темницей. Но препираться значило лишь отстрочить освобождение. Он молча поднес кружку к губам.

Эларион уже не раз замечал, что вода, которую ему приносят, отдает гнилью, но полагал, что это часть пути Аскезы: смирны не должны получать удовольствия ни от еды, ни от питья. Сейчас, когда он стоял в шаге от свободы и чувствовал, как стылый воздух тюремной камеры обжигает голую спину, вкус казался особенно отвратительным.

Он сделал быстрый глоток и попытался вернуть кружку старику с ключами, но тот покачал головой:

— До дна.

Пришлось подчиниться.

После ему кинули какую‑то коричневую тряпку. Развернув ее, он понял, что это одежда. Одежда! Наконец‑то!

И хотя это были жалкие лохмотья, а не тот дорогой дорожный костюм, в котором он приехал в монастырь, Эларион все равно обрадовался. Теперь он мог прикрыть наготу и защититься от холода.

Однако его радость продлилась недолго. Ветхая ткань почти не грела, а в монастырских коридорах было лишь немного теплее, чем в его тюремной камере. На этом неудобства не заканчивались. С каждым движением грубая дерюга* царапала кожу. Уже через несколько минут под мышками и между лопаток появился зуд. Тело начало жечь, словно ткань была пропитана острым перцем.

Возвращаясь от кастеляна, что снабдил его старыми, поношенными сандалиями, Эларион укрылся в темном закутке под лестницей и оттянул балахон. В тех местах, где жесткая роба терлась о плоть, кожа покраснела и покрылась мелкими пузырьками.

Он вспомнил слова его скромности. Их разговор сейчас казался не событием трехдневной давности, а чем‑то из прошлой жизни. Тем вечером настоятель сказал: «Ты не знаешь, но такое одеяние готовит своему хозяину один маленький сюрприз». Теперь Эларион понял, что тот имел в виду. Одежда смирнов была изощренным орудием пыток, которое приходилось носить на себе каждый день.

Звон колокола позвал адептов на завтрак. Последовав за всеми, Эларион оказался в просторном зале, где длинные деревянные столы тянулись рядами, как в казарме. Никаких скатертей — только голые доски, потемневшие от времени и бесконечных трапез.

В воздухе стоял запах тушеной капусты. На стенах под низким сводом коптили факелы. Эларион засмотрелся на огонь. Вот то, что ему нужно, чтобы привести свой план в исполнение.

Пока он просчитывал свои будущие шаги, смирны молча рассаживались по местам. Никто не разговаривал. Слышался лишь скрип лавок да глухой стук деревянных мисок о столешницы. Служка разносил еду.

Стряхнув оцепенение, Эларион тоже сел. Перед ним поставили глубокую тарелку, а рядом положили кусок черного хлеба. Воздух недаром пах капустой. В миске была именно она — серовато‑желтая, размякшая в водянистой жиже.

Эларион не понимал, как это можно есть, но его соседи покорно орудовали ложками. Их движения были монотонными, лица — пустыми: ни за что не догадаешься, нравится им еда или нет. Но никто не кривился, так что Эларион тоже решил попробовать.

Никакого вкуса овощей — чистая соль.

Уронив ложку, Эларион судорожно потянулся к большому глиняному кувшину посреди стола. Первую кружку он опустошил залпом, ощущая только соль, разъедающую язык. А когда начал пить вторую… Он не сразу понял, что его насторожило. Вода в кувшине была свежая, совершенно нормальная, из родника или колодца. Без запаха болота, без привкуса гнили. Не та гадость, что ему давали в темнице.

Похоже, к нему здесь было особое отношение.

Со вздохом Эларион вспомнил вкуснейшие угощения, которые Мирантия приносила ему в камеру, и принялся грызть черствый хлеб.

Вдруг на его плечо легла чья‑то ладонь. Эларион поднял голову. На него смотрел высокий, сутулый мужчина с одутловатым лицом и впалыми глазами.

— Тебя желает видеть его скромность, — произнес он медленно, с одышкой. Казалось, шевелить языком для него — тяжелый физический труд. — Поторопись. Дело важное.

«Какое еще важное дело?» — подумал Эларион, но встал и покорно последовал за незнакомым смирном. Тот двигался так, будто вот‑вот начнет разваливаться на части.

Вариантов, зачем его позвали, было немного. Этот высокопоставленный ублюдок либо жаждал поглумиться над недавним узником, либо хотел поговорить о грядущем постриге. Эларион стиснул зубы.

Каменные стены монастыря дышали холодом. Разношенные кожаные сандалии звонко шлепали по полу. Воспаленная кожа под проклятой дерюгой горела огнем. На повороте Эларион увидел Мирантию. Она шла быстро, освещенная цепочкой трепетавших факелов. Ее щеки были бледны, а глаза горели лихорадочным блеском. Заметив его, она сбавила шаг.

— Вы к настоятелю? — спросила лера, приблизившись. Что‑то в ее голосе заставило Элариона насторожиться.

Он кивнул.

— То есть вы уже знаете?

— Что знаю?

Мирантия закусила губу.

— Пойдемте, — нетерпеливо позвал их смирн‑проводник, и она поспешила дальше, подобрав длинные юбки.

Эларион последовал за ней, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

____

Дерюга* — грубая ткань из низкосортной льняной пряжи.

Глава 20. Мирантия

Я увидела ее из окна своей кельи и сначала даже не поверила глазам. Не может быть. Что она здесь делает? Сердце забилось как ненормальное.

Сегодня, как и все последние дни, лило без остановки. Она была верхом — иначе сюда было просто не добраться: бесконечные дожди превратили единственную дорогу к монастырю в топкое болото.

Сквозь стену воды я плохо разглядела ее лицо, но узнала платье — бордовое, с черной тесьмой на лифе и тяжелым подолом. Сейчас длинная юбка была вся в грязи. Такие разводы остаются, когда лошадь мчится по лужам, поднимая высокие брызги.

Похоже, она спешила прибыть в обитель лично, раз пересела из кареты в седло. Но что же случилось, если даже непогода ее не остановила? Я должна узнать.

Понимая, что ее величество прежде всего отправится к настоятелю монастыря, я устремилась туда же — и в коридоре столкнулась с Эларионом. Лера вели в кабинет его скромности.

Значит, приезд Валесты связан именно с ним, с ее бывшим мужем. Впрочем, это было понятно с самого начала. Какие еще дела могли привести королеву в мужской монастырь?

Меня окатило холодом. Ничего хорошего от своей жестокой госпожи я не ждала.

В кабинет я вошла вместе с остальными, хотя предстоящий разговор явно был не для чужих ушей.

В кресле для гостей действительно сидела Валеста. Собственной персоной. Отпали последние сомнения.

Я скосила взгляд на Элариона. Он шагнул в комнату, заметил жену — и дернулся, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Его лицо на секунду обмякло, будто мышцы превратились в поплывший воск, но уже в следующий миг он взял себя в рукии спрятал эмоции под глухой маской.

— Ох, мой дорогой! — воскликнула Валеста, вскакивая на ноги.

Теперь и мое лицо стекло вниз, ибо она шагнула к мужу, любовно протягивая руки.

Что происходит?

Голову королевы украшала маленькая дамская шляпка — бордовая, в цвет платья. Черты лица едва угадывались под черной сеточкой. Это была еще одна странная деталь: королева никогда не носила вуалеток. Но мысль тут же оборвалась. Сейчас меня куда сильнее волновало другое — неожиданное поведение моей госпожи. Зачем она здесь? И что задумала?

Его скромность и провожавший нас смирн тактично удалились, чтобы не мешать разговору бывших супругов. А я… Я — нет. Я осталась в комнате, несмотря на все те недвусмысленные намеки, что бросал мне настоятель. Так или иначе, ее величество меня не замечала. Все ее внимание было приковано к Элариону.

— Мой любимый муж, мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все эти испытания. Если бы я могла повернуть время вспять и не допустить той страшной ошибки. Ревность ослепила меня. Ревность и сердечная боль. Но я здесь, чтобы все исправить. Простишь ли ты меня, любимый?

Мне показалось, что я попала в какой-то абсурдный сон.

С губ Валесты струился тягучий мед, голос дрожал, словно ее переполняли сильные чувства. Моя госпожа была прекрасной актрисой, способной задурить любую, даже самую холодную голову. Но я слишком долго была королевской фрейлиной и научилась видеть ее насквозь. Каждое слово, произнесенное сейчас, было лживым, в каждом жесте сквозила фальшь. Все эти фразы о любви и раскаянии она наверняка сто раз отрепетировала у зеркала. Мне стало страшно, ибо я не понимала, зачем весь этот спектакль.

— Я должна была выслушать тебя, прежде чем созывать суд, — продолжала она, и ее голос звучал на удивление искренне. — Но одна только мысль об измене… ох, разум помутился. Я поверила. И теперь ужасно корю себя за это… — Ее величество картинно всплеснула руками. На щеках под вуалью что‑то блеснуло. Неужели слезы? — Десять лет я лечилась от недуга, что не давал подарить тебе наследника. Десять лет твоя постель оставалась пустой. Любой мужчина не выдержал бы столь долгого ожидания. Так я подумала тогда. Что ты… сорвался. И разозлилась. Ведь мое лечение было таким… таким тяжелым и болезненным. А муж вместо поддержки полез на служанку. Но ты был мне верен — теперь я это знаю. Когда чувства улеглись, я приказала допросить ту продажную девку с особым пристрастием. И когда на нее надавили, она во всем созналась. Да! Она сказала, что оболгала тебя. И эту клевету ей оплатил лер Сальварин из Дома Золотой Пряжи.

Не удержавшись, я покачала головой. Это же ее тайный любовник! Боги, какую игру она ведет?

— И он понес наказание. Все виновные в твоем унижении лишились головы. А я сразу же отправилась за тобой. Посмотри, — она покрутилась перед ним, показывая свое грязное мокрое платье. — Я скакала сюда под чудовищным ливнем. По ужасной распутице. Только чтобы скорее увидеть тебя и попросить прощения. Мой милый, я так виновата. Так виновата. Прошу, вернись со мной во дворец. Твое честное имя полностью восстановлено. Ты снова мой муж и лорд-консорт.

Меня начало трясти. Мой разум словно раскололся надвое. Одна часть меня твердила, что новость хорошая: Эларион больше не изгнанник и может вернуться к прежней дворцовой жизни. Другая — не доверяла королеве Валесте и ее приторным речам. Что-то здесь было нечисто.

— Скажи, что прощаешь меня, — с надрывом всхлипнула королева, приникая к мужу всем телом.

Я посмотрела на Элариона. Годами эта коварная женщина водила его за нос, удерживая на крючке манящими обещаниями и редкими проблесками нежности. Неужели и сейчас он поверит ее сладкой лжи?

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.