Верни мне крылья, любимая
- -
- 100%
- +
Откинувшись на спинку стула, Артур Челтон смотрел на дочь с самодовольной улыбкой, и в его серых рыбьих глазах все ярче разгорался огонь триумфа.
«Никуда ты не денешься, – словно говорил он. – Подчинишься, потому что полностью зависишь от меня материально».
В свои двадцать два Арабелла и правда нигде не работала – заканчивала Нортемский институт Магии и Колдовских искусств по специальности целебные зелья и лекарское дело. На подоконнике в ее спальне стояла фарфоровая копилка, полная золотых монет, но этих денег было недостаточно, чтобы обеспечить тот уровень жизни, к которому она привыкла.
«И все же на то, чтобы снять комнату и купить еду, моих сбережений хватит», – подумала Арабелла и молча отправилась на второй этаж собирать вещи.
Поднимаясь по лестнице, спиной она ощущала пристальный, торжествующий взгляд отца. Господин Челтон был уверен, что победил, что дочь смирилась со своей участью и сбежала в спальню орошать слезами подушку. Он и подумать не мог, что она действительно вознамерилась свалить из дома – на все четыре стороны, как ей и предложили.
В своей комнате Арабелла опустила на кровать небольшой кожаный чемодан и принялась методично складывать в него платья. На смену гневу пришла решимость. Плотной вуалью девушку накрыло спокойствие, но это спокойствие было временным: под его толщью, глубоко внутри, уже зарождалась тревога, страх неизвестности.
Что она будет делать одна в большом городе, без работы, без крыши над головой?
Копилку Арабелла засунула в чемодан между стопками нижнего белья, затем покрутила в руках шкатулку с украшениями, которые собиралась сдать в ближайший ломбард, и после недолгих раздумий нацепила их на себя все. Все золотые цепочки, кольца, ожерелья из драгоценных камней, даже нефритовый гребень для волос – за него тоже можно было выручить неплохие деньги.
Крепко сжав ручку чемодана, Арабелла вздохнула и вернулась в гостиную, где за столом все еще сидел, раскуривая трубку, отец. На соседнем стуле мать вытирала салфеткой мокрые от слез щеки.
Скрипнули половицы. Родители подняли на Арабеллу глаза. Кустистые брови господина Челтона взлетели вверх. Увидев дочь с чемоданом в руках, курильщик подавился дымом и закашлялся, и, пока он кашлял, Арабелла успела дойти до входной двери, но только собралась ее открыть, как раздался злой крик.
– Ну и убирайся! – взревел отец. – Давай проваливай. Ночуй под забором. В канаве. Под мостом. Выбор огромный. А завтракать теперь будешь не свежими булочками госпожи Сары, а отбросами, которые найдешь на помойке. Да еще придется побороться за них с уличными собаками.
– Дорогой, пожалуйста, – еще громче заплакала мать, но больше не произнесла ни слова.
Стиснув зубы, Арабелла открыла дверь. В лицо ударил прохладный осенний ветер, ворвался сквозняком в дом, разметал распущенные по плечам волосы. Снаружи все было затянуто серой дымком. Накрапывал мелкий дождь из тех, что влажной паутинкой оседает на коже и одежде.
– Надеешься, что я остановлю тебя, что изменю свое решение? Не дождешься! – Отцовский кулак с силой обрушился на столешницу, даже посуда зазвенела. – Пошла вон. Только чемодан оставь. У тебя ничего своего нет. Все куплено за мои деньги. Все твои платья, наряды, побрякушки. Уходишь? Уходи голая.
За спиной судорожно рыдала мать. Плакала и молчала. На секунду Арабелла стиснула ручку чемодана крепче, затем разжала пальцы и услышала, как кожаное днище сумки стукнулось о дощатый пол.
– Мне раздеться? – спросила она на удивление спокойным тоном. Ее поразило то, как ровно и уверенно прозвучал собственный голос. Ноги при этом подгибались, а все внутри болело от обиды. – Если надо, я уйду отсюда в нижнем белье. Могу даже без единого клочка одежды.
Она боялась, что отец и правда прикажет снять платье, но в гостиной повисла гнетущая тишина. Под шум тяжелого отцовского дыхания Арабелла шагнула за порог. И оказалась на улице, под неприятной моросью.
А чемодан со всеми вещами, с золотыми монетами, спрятанными в копилке, остался дома, за дверью.
Дверь громко хлопнула за спиной. Оказавшись одна на улице, без денег, без крова, под моросящим дождем, Арабелла растерялась. Несколько минут она просто стояла на крыльце, глядя на проносящиеся мимо повозки и омнибусы, затем заставила себя спуститься по лестнице и бесцельно двинулась вдоль тротуара.
О, боги! Она это сделала. Ушла из дома.
С каждой секундой дождь усиливался, и вскоре единственное платье Арабеллы промокло до нитки. Спасаясь от ливня, несчастная забежала в ближайший магазин – им оказалась элитная чайная лавка с одиноким посетителем – и принялась думать, что делать дальше.
Драгоценности можно сдать в ломбард. Какое счастье, что Арабелла догадалась их надеть, а не затолкала в сумку, которую пришлось оставить в гостиной. На вырученные от украшений деньги можно снять комнату на мансардном этаже где-нибудь на городской окраине и при жесткой экономии протянуть пару недель. Потом необходимо найти работу. Ее придется совмещать с учебой в институте магии, но по-другому никак – жить на что-то надо.
Наблюдая за дорожками воды на стекле витрины, Арабелла порадовалась, что год учебы в Нортемском институте Колдовских искусств уже оплачен. А еще – что в этом месяце она успела внести обязательный взнос в фонд общества «Сестер сострадания», в котором состояла.
«Пожалуй, мое положение не безнадежно», – подумала она, переступая с ноги на ногу в хлюпающих, набравших воду ботинках. По крайней мере, желания вернуться домой с поджатым хвостом у нее не возникло.
Лучше мерзнуть и голодать на улице, чем позволить уложить себя в постель к старику.
Снаружи завывал ветер. По дороге вдоль тротуаров бежали бурлящие потоки воды. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выпустит, а ее вышвырнул из дома родной отец.
Арабелла не знала, как уложить в голове эту мысль. С самого детства она видела, что Артур Челтон человек холодный, черствый, однако и подумать не могла, что жестоким он способен быть не только с окружающими, но и с собственной дочерью. Он и к матери ее относился с пренебрежением. Зато Арабелле до поры до времени давал довольно много свободы. Вот она и обманулась, решив, что отец никогда не поступит с ней как с бесправной вещью.
Поймав на себе пристальный взгляд хозяина чайной лавки, Арабелла смутилась и сделала вид, что рассматривает товар на полках, – выбирает что купить, а не просто пережидает ливень.
В какой-то момент за стеклом витрины она заметила маму: Шарлотта Челтон нервно носилась под дождем, заглядывая то в один, то в другой магазин на противоположной стороне дороги. Она была без зонта, в небрежно накинутой поверх платья шали, в легких домашних туфельках и в руках держала ее, Арабеллы, чемодан – похоже, выбежала на улицу в поисках дочери, как только смогла сделать это втайне от мужа.
Арабелла выскользнула из чайной лавки, подождала, пока очередной черный омнибус промчится по дороге, скрипя колесами, и двинулась к матери.
– Ох, хвала высшим силам! – воскликнула, увидев ее, Шарлотта и прижала ладонь к груди.
Без лишних слов Арабелла схватила родительницу за локоть и затащила под крышу ближайшего магазина. Там они забились в дальний угол, где никто из посетителей не мог подслушать их разговор.
– Милая, пожалуйста, вернись домой, – зашептала мать. – Ну подумай, куда ты пойдешь? Где будешь жить? Тебя же могут… обидеть, – губы Шарлотты задрожали. – Ночью в городе полно плохих людей. Мужчин. Отец… он отходчивый, простит твою неприличную выходку. Только, умоляю, вернись. В замужестве нет ничего страшного.
– Он хочет продать меня старику. Своему деловому партнеру.
– У вас всего-то тридцать лет разницы. Когда моя бабушка выходила замуж, ей было восемнадцать, а жениху шестьдесят, и она не жаловалась, не возмущалась. Она понимала, что счастье не в молодости и не в привлекательной внешности. Супруг должен быть надежным и обеспеченным. А за красивым упругим телом, – Шарлотта вдруг покраснела, хитро стрельнула глазами по сторонам и закончила еще тише: – за красивым упругим телом можно и в бордель разок сходить. Ничего в этом предосудительного нет. Женщине тоже иногда хочется удовольствия.
Что? Она не ослышалась? Мать предлагала ей адюльтер? Да еще и не видела в измене ничего плохого?
Пришлось до хруста сжать зубы, чтобы не высказать матери все, что Арабелла думает по поводу ее слов.
Еще и рабство поддерживает. Фу.
– Замуж выходят не для того, чтобы бегать налево.
– Может, твой жених не так страшен, как тебе представляется. В пятьдесят мужчина, конечно, уже не в самом расцвете сил, как утверждает твой отец, но некоторые выглядят вполне импозантно.
– Я не кукла, чтобы меня дарили, не спрашивая согласия. Не для этого две тысячи ведьм полегло в кровавой бойне перед Домом советов. Две тысячи волшебниц умерли за мою свободу, а теперь вы хотите меня ее лишить? Тут и обсуждать нечего. Ты принесла мне чемодан? Спасибо, – Арабелла потянулась к кожаной ручке.
Мать отдала сумку не сразу – только после того, как дочь настойчиво за нее дернула.
– Глупенькая. Все равно же вернешься, когда закончатся деньги.
– Не вернусь.
Дождь прекратился. Арабелла вышла на улицу и направилась в сторону ломбарда. Ноги в промокших ботинках ужасно мерзли, влажное платье холодило кожу. Хотелось переодеться в чистое и сухое, но для этого сначала надо было снять комнату. Хорошо, что из дома она сбежала утром: до темноты оставалось еще много времени.
Однако и к вечеру свободное жилье Арабелла не нашла. Сумерки сгущались, тени наползали на дороги и тротуары. С каждым часом улицы становились все более безлюдными, а редкие прохожие, что встречались на пути, вид имели не внушающий доверия.
В голову, как назло, лезли слова матери о мужчинах, способных ее обидеть, и неуютное чувство в груди постепенно сменялось самым настоящим страхом. Днем на улицах города Арабелла чувствовала себя куда увереннее.
«Похоже, спать мне сегодня придется на лавочке в парке», – подумала она, и эта мысль напугала ее до безумия. В такое позднее время парк, должно быть, выглядит мрачным и угрожающим, а в тени каждого дерева ей станут мерещиться мужчины, обижающие молодых девиц.
– Что же мне делать? Куда податься?
На ум пришло единственное место, где любая женщина гарантированно могла переночевать.
Дом удовольствий мадам Пим-глоу. Бордель.
Мысленно Арабелла пересчитала деньги, вырученные в ломбарде за украшения, затем подумала о копилке, спрятанной в чемодане между стопками белья. Комнату в «Шипах» ей просто так никто не сдаст. Придется покупать мужчину, что в ее затруднительном положении настоящее расточительство.
Зато она снова увидит того экзотического курто с полосками чешуи на лице и черными-пречерными накрашенными глазами, а главное, сбежит от темноты улиц, таящей опасность.
Глава 4
Когда Арабелла ушла, из комнаты словно выкачали весь воздух. Она ушла и забрала с собой все яркие краски, все нежные звуки, всю радость, что была в мире, и все тепло.
Эта спальня, знавшая лишь разврат, в мельчайших деталях видевшая человеческий порок, – эта спальня, каждый сантиметр которой был пропитан похотью, на какое-то время, на несколько быстротечных часов показалась Дьяру уютной. А все потому, что Арабелла сидела рядом, говорила тихим ласковым голосом, дышала с ним одним воздухом, ее присутствие освещало эти убогие стены как солнце.
Но вот его личное солнце зашло. Закатилось за горизонт в тот момент, когда над крышами соседних домов засияло другое солнце, общее. Дверь бесшумно закрылась за спиной Арабеллы, и вся неприглядная обстановка – пошлые обои, застиранные простыни, атмосфера публичного дома – тут же бросилась в глаза. Мрачно, холодно, одиноко.
Стоя по другую сторону закрытой двери, прижимаясь лбом к ее шероховатой деревянной поверхности, Дьяр прислушивался к звуку удаляющихся шагов.
На его родном острове считали, что жизнь дракона заключена внутри песочных часов, которые бережно держит над океаном многорукая богиня Судеб. Крупицы, падающие из одной стеклянной колбы в другую, отмеряют отпущенное человеку время. Так вот, сейчас Дьяру казалось, что его часы разбиты. Что как только стихнет шорох шагов, волшебный песок высыплется полностью. И Дьяр отчаянно напрягал слух, ловил последние драгоценные звуки, цепляясь за них, как за ускользающую сквозь пальцы жизнь.
Но, как бы он ни старался, как бы ни сжимал пальцы, как бы ни молил великую Афлокситу о снисхождении, тишина все-таки наступила. И сердце Дьяра умерло, обуглилось, как брошенный в огонь камень.
Не вернется.
Больше не увидит.
Никогда.
Спустя час в спальню вошла Лаира и застала Дьяра, недвижно сидящим на кровати. Сгорбившись и расставив ноги, он застывшим взглядом гипнотизировал пол между своих босых стоп. Когда смотрительница проплыла мимо, чтобы отдернуть шторы, Дьяр даже не поднял голову.
– Вчера ты вел себя возмутительно.
Яркий дневной свет ворвался в спальню, словно агрессивный захватчик. Разогнал полутьму, полоснул по глазам, заставив поморщиться.
– Клиентка на тебя жаловалась. Уже третья за неделю. Если женщина тебя выбрала, будь добр обслужи и только потом ищи более привлекательную добычу. Не стои́т – выпей зелье. Тошнит от вида любовницы – закрой глаза и представь на ее месте кого-нибудь другого. А лучше учись не быть таким брезгливым. Сюда всякие женщины ходят, и большинство – далеко не красавицы.
Лаира продолжала ворчать, а он незаметно кривился от звука ее голоса.
Плевать было Дьяру, под кого его хотят положить, – под красавицу или уродку. Они все для него – каракатицы. Абсолютно все, кроме Арабеллы. И от всех от них блевать тянет, буквально выворачивает.
– Ты же понимаешь, что мне придется тебя наказать.
Он по-прежнему сидел на кровати, опустив голову, по-прежнему бездумно разглядывал пол под своими ногами, когда в поле зрения попали красные туфли смотрительницы «Шипов». Лаира приблизилась и остановилась напротив Дьяра.
– Я знаю, что ты не хочешь в комнату боли. Никто не хочет.
По правде говоря, ему было все равно. Что такое физические пытки по сравнению с душевной агонией? У него сердце из груди выдрали, у него ребра сломаны, и в теле зияет черная, кровоточащая дыра, а эта глупая женщина пугает его болью?
– Но ты можешь избежать наказания, искупить свою вину.
Дьяр поднял взгляд и увидел, как Лаира облизывает губы, толстые, похожие на двух раздутых гусениц.
– Поработай языком. Для меня. Постараешься как следует и заслужишь прощение.
Она чуть приподняла юбку, показав ему икры в коричневых чулках.
– Слышала, язык у драконов раздвоенный. Ощущения наверняка ярче, чем от обычного. Порадуй меня, красавчик, – и можешь до вечера отдыхать в своей комнате. Я тебе даже лишнюю порцию мясной похлебки с кухни пришлю.
Лаира окинула его масленым взглядом и улыбнулась, полная предвкушения. Ей даже в голову не пришло, что курто может отказаться.
Лис бы не отказался. Он бы встал на колени и сделал все, чтобы не попасть в комнату боли. Ухватился бы за этот шанс, как за спасительную соломинку, а Дьяр – нет. Он разозлился. Его словно макнули в грязь. Словно выплеснули ему в лицо ведро помоев. Лаира, признанная красавица, вдруг показалась ему омерзительной. Губы пухлые, как две жирные гусеницы, массивная грудь похожа на коровье вымя, глаза навыкате. Кто-то посчитал бы их большими и выразительными, а Дьяру они напоминали жареные яйца на сковороде.
Хочет его раздвоенный язык, значит?
Едва сдерживая гнев, Дьяр чуть приоткрыл рот. Между соблазнительно разомкнутых губ наружу скользнул тонкий змеиный язык с вилкой на кончике и пощекотал воздух.
При виде этой картины Лаира вся вспыхнула от желания, раскраснелась, задышала тяжелее и чаще.
– Да, милый. Пусти его в ход и будешь как сыр в масле кататься. Обещаю, – прохрипела она, еще выше поднимая пышные юбки.
Дьяр зло прищурился, спрятал язык, а затем громко и демонстративно щелкнул зубами, как бы говоря: «Полезешь ко мне – откушу все напрочь».
В ожидании мести он снова опустил голову и безразлично уставился на свои ноги.
Эта выходка дорого ему обойдется. Проклятая Лаира с удовольствием отыграется на мужчине, который ее унизил и отверг. Просто утопит в боли. Пусть. Какая уже разница? Арабелла ушла и не вернется, так что гори оно все огнем.
* * *
– Ты у меня попляшешь. Ты еще пожалеешь, что отказал мне, – в ярости шипела Лаира, приковывая Дракона к стене в комнате боли.
Зачарованная решетка делила просторное помещение пополам, превращая одну его часть в камеру для провинившихся курто. Здесь со стен свисали цепи, а на полу валялась подстилка из старых тряпок.
Идея обустроить комнату боли принадлежала Лаире. Дьяр даже не знал, известно ли хозяйке борделя, мадам Пим-глоу, о ее существовании. Одобряет она методы своей помощницы или закрывает на них глаза. Так или иначе в душе Лаиры явно жила садистка.
Кандалы защелкнулись с неприятным скрежетом, металлические звенья цепей зазвенели, сталкиваясь. Спиной Дьяр ощутил неровность и холод кирпичной кладки, а затем увидел перед собой горящие ненавистью глаза.
– Будет больно, – пообещала Лаира и принялась читать заклинание.
От стены, к которой Дьяр был прикован, начало исходить голубое мерцание. Он видел, как окружающий сумрак постепенно приобретает синий оттенок. Чувствовал, как начертанная на стене магическая печать все сильнее припекает голую кожу спины. Вскоре эта печать превратится в злой огонь, что обжигает, но не оставляет следов. Дьяр будет гореть заживо, в этом воображаемом огне, час за часом, до самого вечера. Крик станет раздирать его горло, фантомное пламя – обугливать плоть. Ему будет казаться, что спина прокрывается черными волдырями, что эти волдыри лопаются и сочатся кровью. Дьяр будет знать, что ощущения ненастоящие, но со временем боль заставит поверить в их реальность. Боль сожрет его рассудок, превратит гордого мужчину в хнычущий кусок мяса, безвольно повисший на цепях.
А потом с наступлением темноты вернется Лаира, снимет оковы, даст пленнику восстанавливающее зелье и отправит в «Гостиную встреч» обслуживать клиенток: из одного ада пошлет в другой.
– Оставлю тебя здесь на несколько часов, – бросила смотрительница борделя, запирая клетку.
Дьяр сжал зубы. Линии магической печати на стене за его спиной вспыхнули синим потусторонним светом. Пытка началась.
* * *
Когда Лаира его освободила, он не удержался на ногах. Расстегнутые цепи с грохотом упали на пол, а вместе с ними и Дьяр, обессиленный и охрипший от крика. Щеки были влажные, губы – искусанные, все в крови.
С трудом подняв руку, он коснулся своих зубов – удостоверился, что не раскрошил их, когда сжимал в попытке не вопить от боли. Зубы были целы, но челюсть ныла ужасно, а во рту стоял отвратительный горьковато-металлический привкус.
– И ведь этот урок не сделает тебя более сговорчивым, – вздохнула Лаира. Красные туфли женщины оказались прямо перед его глазами. Он лежал у ее ног в позе зародыша, медленно и мучительно приходя в себя.
Все эти долгие часы боли Дьяр думал о своей истинной, представлял ее рядом – синий мрак, а в нем хрупкая фигура в ореоле света, сама испускающая золотистое сияние.
Арабелла в его воображении стояла возле решетки и наблюдала за муками Дьяра, мечтая их облегчить, но не в силах этого сделать. Она смотрела на него своими добрыми голубыми глазами, тянула к нему свои нежные белые руки. В конце концов, одурманенный болью, Дьяр решил, что она реальна, что сжалилась и явилась на его отчаянный мысленный зов.
Он пытался ее коснуться. Снова и снова пытался коснуться призрачного образа, рожденного собственной фантазией. Стремился к ней, натягивая цепи, звеня оковами, рыча от тщетности своих потуг.
А потом новый виток агонии. Разум, охваченный огнем. Пламя добралось до мыслей и обратило каждую в пепел. Осталась лишь алая пропасть, бездонная яма страданий, куда он падал и падал, пока Лаира не вернулась, чтобы прекратить этот кошмар.
– На, выпей, – присев на корточки, смотрительница борделя поднесла к искусанным губам пленника пузырек с жидкостью, пахнущей травами.
Зелье. Зелье, чтобы Дьяр мог скорее вернуться к работе. Курто нельзя терять силы и привлекательный внешний вид. Каждую ночь шлюха обязана приносить деньги.
– Лучше?
Дьяр кивнул. Несколько часов ада сделали его на время покладистым. Он был слишком слаб, чтобы спорить, слишком измучен, чтобы дерзить и показывать характер. Наплевав на гордость, пленник оперся на подставленную руку, позволив Лаире помочь ему принять вертикальное положение. Первые пять минут идти он мог, только держась за стены.
– Ужина для тебя сегодня не будет. И это не наказание, сам знаешь.
Он знал. Не наказание. После такого потрясения организм не примет пищу. Не сразу. Есть сейчас – переводить продукты.
А вот рабочую смену никто не отменял. Отдых – роскошь, которая полагается избранным, послушным курто, готовым исполнять прихоти хозяйки. Тем, кому не жалко время от времени поработать языком. Дьяр к ним не относился, но у него все равно было немного времени до открытия борделя. Час или два, чтобы поспать и привести себя в порядок.
Лаира бросила Дьяра на лестнице, один на один с преградой, которую в его нынешнем состоянии было не одолеть. Пленник оценил свои силы и с тяжелым вздохом рухнул на верхнюю ступеньку, решив, что попытка спуститься на второй этаж с большой долей вероятности закончится падением, даже если он будет что есть мочи цепляться за перила. Лучше подождать, пока голова перестанет кружиться, колени подгибаться, а пальцы дрожать.
– Ну и как она в постели? – раздался рядом знакомый голос с ехидными интонациями. – Эта блондиночка. Хороша?
Повернув голову, Дьяр увидел Лиса, облокотившегося на дверной косяк. Рыжий оборотень смотрел на дракона насмешливо, с ноткой превосходства, словно сомневался в его мужских способностях.
– Не твое дело, – прошипел Дьяр. Будь он в лучшей физической форме, с удовольствием врезал бы по этой наглой роже, усыпанной веснушками.
– Почему это не мое? – широко улыбнулся хвостатый засранец, и до безумия захотелось ему накостылять. – Очень даже мое. Когда красотка сюда вернется, я сделаю все, чтобы стать ее постоянным любовником. Давно мечтал о такой хорошенькой клиентке.
Кровь бросилась в лицо Дьяра. Стало жарко. В висках оглушительно загрохотал пульс.
Ублюдок. Он его провоцировал. Но, к сожалению, не просто дразнил, а вполне искренне делился своими планами. Красивые молодые клиентки в «Шипах» были редкостью, и за каждую продажные парни готовы были перегрызть друг другу горло. Плюс одна приятная клиентка – это минус одна старуха или садистка, которую необходимо обслужить. А уж если красотка покупает тебя регулярно…
С раздражением Дьяр понял, что у него появился соперник. Этот рыжий циник, подлый приспособленец, беспринципный нахал, опошливший их с Арабеллой чистые отношения. Да как он смеет говорить о его нежной лилии своим поганым языком, пачкать ее светлый образ своими грязными мыслями! Это его, Дьяра, истинная. Его вторая половинка. Только его и больше ничья. Пусть Лис катится к Хедит.
Рыжий ублюдок наблюдал за Дьяром с улыбкой, словно наслаждаясь его гневом. Для него трепать кому-то нервы было игрой, развлечением, отличным способом скрасить досуг. Слишком слабый после наказания дракон не мог ответить на издевательства по-мужски, кулаками, а потому решил хотя бы не кормить вампира эмоциями.
– Она все равно не вернется сюда, – с горечью произнес Дьяр.
– Что, так плохо проявил себя в постели?
Дракон бешено сверкнул черными глазами. Лис ответил издевательской ухмылкой.
– Очень плохо. Наклонись расскажу, как именно.
От злости распирало грудь, по обеим сторонам челюсти вздувались желваки.
Возможно, Лис и ожидал подвоха, но был слишком самонадеян, потому что подошел ближе и наклонился к Дьяру, как тот и просил. Наверное, не думал, что после комнаты боли соперник способен ему навредить.
Ошибся. Секунда – оба они покатились по лестнице, сцепившись в клубок ярости и умудряясь при этом месить друг друга кулаками.
* * *
Их драка привела смотрительницу борделя в ярость. Двое курто вышли из строя прямо перед рабочей сменой. Оба светили фингалами и выбитыми передними зубами. Впрочем, ни зубы, ни синяки проблемой не были. Ведьма Геральдина, нанятая мадам Пим-глоу, справлялась и не с такими повреждениями.
– Сейчас снова сделаем из тебя конфетку, – пообещала мерзкая на вид старуха, колдуя над поврежденной челюстью Дьяра. – Выпей это – и дырки как не бывало.
– И правда, как не бывало, – подтвердил Лис, стоя перед зеркалом и трогая языком новый отросший зуб.
Как же Дьяр ненавидел этого рыжего мерзавца, эту поганую лисицу, тянувшую свои загребущие лапы к чужому. Так и подмывало врезать ублюдку, познакомить его наглый веснушчатый нос со своим кулаком.