Никакого смысла

Глава 1. Проклятие поиска глубины

«Тот, кто ищет архитектора хаоса, находит только собственное отражение в зеркале без амальгамы.»

1. Постановка диагноза

Поиск глубины требует диагноза прежде, чем какого-либо разбора его конкретных продуктов — теологии, теории заговора, алгоритмической мистики, философской системы. Диагноз предшествует разбору симптомов, потому что без него разбор неизбежно превращается в очередной симптом: в перечисление конкурирующих глубин, среди которых якобы предстоит выбрать наиболее достоверную. Ни одна из них не достовернее прочих, потому что все они производятся одним и тем же дефектным механизмом, реагирующим на одно и то же невыносимое условие.

Условие формулируется коротко: реальность, доступная рефлексирующему субстрату через органы восприятия и через производимые этим субстратом модели, не содержит встроенной иерархии значимости. События происходят рядом друг с другом, иногда последовательно, иногда одновременно, без обязательства складываться в сюжет. Когнитивный процессор, эволюционно усложнившийся сверх меры, необходимой для прямого реагирования на стимулы, оказался способен заметить это отсутствие иерархии — и именно эта способность стала источником специфического, неустранимого дискомфорта, для купирования которого был изобретён весь репертуар конструкций, разбираемых далее.

Глубина — не открытие. Это анестезия, выданная за открытие.

Важно с самого начала развести два совершенно разных утверждения, которые в обыденном рассуждении постоянно смешиваются. Первое: структуры, которые обнаруживаются в мире — физические законы, математические закономерности, статистические регулярности, — иллюзорны. Эту позицию последующий анализ не разделяет и разделять не намерен; закономерности, поддающиеся проверке и предсказанию, существуют в той мере, в какой существует устойчивость материала, который они описывают. Второе утверждение, напротив, составляет ядро всего дальнейшего разбора: потребность интерпретировать любую закономерность как знак присутствия скрытого замысла, адресата или цели есть когнитивный саботаж, не имеющий отношения к проверяемости самой закономерности. Закон всемирного тяготения проверяем. Идея о том, что тяготение было кем-то задумано для какой-то цели, — нет, и именно вторая идея составляет предмет критики, а не первая.

Смешение этих двух уровней — единственный по-настоящему устойчивый механизм, посредством которого поиск глубины защищает себя от деконструкции. Всякий раз, когда кто-либо указывает на необоснованность веры в скрытый замысел, защитная реакция апеллирует к реальности проверяемых закономерностей, как если бы критика замысла автоматически была критикой закономерности. Эта подмена позволяет поиску глубины маскироваться под рациональность, заимствуя авторитет точного знания для обоснования метафизического допущения, которое точное знание никогда не делало и не обязано делать.

2. Архитектура тревоги перед хаосом

Тревога, о которой идёт речь, не тождественна страху перед конкретной угрозой. Страх перед конкретной угрозой имеет объект, имеет начало и конец, разрешается устранением или избеганием источника опасности. Тревога перед хаосом структурно иная: у неё нет объекта, потому что её источником является не происходящее событие, а сама форма происходящего — его необусловленность, его равнодушие к категориям, которыми рефлексирующий субстрат пытается его описать. Эта тревога не разрешается устранением источника, потому что источник совпадает с условием существования как таковым.

Когнитивный аппарат, столкнувшись с тревогой, не имеющей объекта, делает единственное, на что он способен в силу собственной архитектуры: конструирует объект задним числом. Это конструирование не является сознательным обманом — оно происходит на уровне, предшествующем рефлексии, в самой процедуре сборки модели мира из поступающих данных. Процессор не различает данные, действительно содержащие структуру, и данные, в которые структура была привнесена самим процессом интерпретации; для него оба класса данных субъективно неотличимы, что и составляет техническую основу для производства аттракторов смысла там, где их нет.

Тревога без объекта находит себе объект так же неизбежно, как вода находит трещину.

Существенно, что архитектура тревоги перед хаосом не ослабевает с накоплением образования или с увеличением доступа к проверенному знанию. Это противоречит распространённому допущению, согласно которому просвещение, понимаемое как процесс накопления научно подтверждённых фактов, постепенно вытесняет иррациональные формы поиска глубины более точными. На практике происходит иное: образованный рефлексирующий субстрат не перестаёт нуждаться в аттракторе смысла, он лишь меняет материал, из которого этот аттрактор конструируется, заменяя теологическую терминологию квазинаучной. Конструкция остаётся идентичной по функции; меняется лишь словарь, придающий ей респектабельность в конкретной культурной среде.

Это наблюдение объясняет, почему интеллектуально изощрённые версии поиска глубины — симуляционная гипотеза, алгоритмический детерминизм, квантово-мистические интерпретации сознания — оказываются не более устойчивыми к критике, чем их архаические предшественники, а часто менее устойчивыми, поскольку претендуют на эпистемологическую строгость, которой не обладают. Чем выше заявленная строгость конструкции, тем заметнее зазор между этой претензией и фактической непроверяемостью центрального допущения о наличии скрытого замысла.

Тревога перед хаосом есть постоянная величина, варьирующаяся не по интенсивности в зависимости от уровня образования, а исключительно по форме маскировки, которую принимает производимый ею аттрактор. В этом и заключается проклятие поиска глубины: не единичный акт заблуждения, который можно было бы исправить дополнительной информацией, а структурное условие самой рефлексирующей архитектуры, воспроизводящее себя в любой доступной системе понятий.

3. Концепт абсолюта как ранняя версия аттрактора

Религиозно-философские системы исторически были первой масштабной и наиболее устойчивой формой аттрактора смысла, и рассмотрение их в качестве таковых — не как предмета веры или неверия, а как раннего технического решения определённой когнитивной задачи — обнажает структуру, общую для всех последующих модификаций этого паттерна. Задача формулируется так: каким образом конечный, рефлексирующий узел может выдержать соприкосновение с системой, превышающей его по масштабу на множество порядков и не дающей никаких признаков адресности по отношению к нему. Решение, найденное теологической традицией, состоит в постулировании трансцендентного аттрактора — абстрактной модели абсолюта, — который эту адресность обеспечивает по определению: всё происходящее происходит для кого-то и ради чего-то, потому что за происходящим предполагается воля или замысел.

Эффективность этого решения объясняется не вопросом его метафизической истинности — вопрос истинности здесь вообще не первичен для настоящего анализа, — а его структурным соответствием форме самой тревоги, которую оно призвано снять. Тревога перед хаосом есть тревога перед отсутствием воли, стоящей за событиями; постулирование воли устраняет именно этот элемент, и устраняет с максимальной экономией средств: единственное допущение порождает целую архитектуру ответов на вопросы о происхождении, цели, морали и посмертной судьбе одновременно. Никакая позднейшая, более изощрённая конструкция не достигла сопоставимой экономичности.

Концепт абсолюта — наиболее компактная из всех известных семиотических моделей: одно допущение закрывает все вопросы сразу.

Анализ, предлагаемый здесь, принципиально отличается от стандартной полемики о существовании или несуществовании конкретных божеств, выстраиваемой вокруг вопросов проверяемости, наличия эмпирических доказательств или логической согласованности конкретных теологических построений. Эти вопросы остаются внутри той же игры — игры в установление истинности утверждений о скрытом замысле, — структура которой сама и является предметом настоящей деконструкции. Критик, отвергающий конкретную теологическую модель ссылками на отсутствие доказательств, как правило, продолжает искать иной, более удовлетворительный аттрактор: прогресс, разум, гуманизм, — и тем самым воспроизводит тот же когнитивный паттерн в секуляризованной упаковке.

Историческая устойчивость религиозно-философских систем, переживших смену цивилизаций, языков и экономических укладов, не свидетельствует об их метафизической истинности, но свидетельствует с исключительной убедительностью о глубине структурного соответствия между этими системами и архитектурой когнитивного аппарата, их производящего. Модель, столь точно отвечающая на тревогу, не нуждающуюся в проверке для своего возникновения, не нуждается в проверке и для своего воспроизводства; она самоподдерживается самим фактом снятия тревоги, независимо от любых аргументов за или против её содержания.

Ослабление институциональных позиций конкретных религиозных традиций в определённых культурных регионах в историческое Новое время не означает угасания самой функции, которую эти системы выполняли. Функция переместилась в новые конструкции, сохранив архитектурное ядро — постулирование адресности там, где наблюдаемый материал адресности не предъявляет.

4. Теологическая система как ранний алгоритм

Если рассматривать религиозно-философскую систему не как набор утверждений о трансцендентном, а как процедуру обработки входных данных, обнаруживается, что она представляет собой ранний, нетехнический, но полностью функциональный алгоритм: фиксированный набор правил, применяемых к любому поступающему событию для получения на выходе объяснения, предписания и эмоциональной развязки. Засуха, болезнь, военное поражение, рождение ребёнка — каждое из этих событий проходит через одну и ту же процедурную воронку и выходит из неё снабжённым причиной, моралью и инструкцией к действию.

Точность этой процедуры в предсказательном смысле не имеет значения для её устойчивости — и в этом заключается принципиальное отличие подобного алгоритма от научного метода, с которым его иногда ошибочно сравнивают по формальному критерию системности. Научный метод включает процедуру опровержения: предсказание, не подтвердившееся данными, обязывает пересмотреть модель. Рассматриваемый алгоритм такой процедуры не содержит структурно: неподтвердившееся предсказание не опровергает систему, а интерпретируется как испытание или временная недоступность замысла наблюдению — то есть любой исход данных конвертируется обратно в подтверждение исходного допущения.

Алгоритм, который нельзя опровергнуть, — это не алгоритм истины, а алгоритм утешения.

Именно эта неопровержимость, которую иногда ставят в упрёк сторонники строгого эмпиризма, составляет главную причину функциональной эффективности подобных систем как инструмента снижения когнитивной тревоги: неопровержимая модель идеально пригодна для купирования тревоги, потому что никогда не возвращает рефлексирующий субстрат в исходное, незащищённое состояние перед лицом необусловленных данных. Каждое новое событие, сколь угодно противоречащее предыдущим предсказаниям системы, поглощается ею без остатка и без необходимости пересмотра.

Ритуальная сторона подобных систем заслуживает отдельного замечания: повторяемые, стандартизированные действия — молитва в установленное время, соблюдение пищевых предписаний, циклические праздники — выполняют функцию рамки, дробящей неструктурированное течение существования на управляемые, предсказуемые единицы, каждая из которых снабжена заранее известным значением. Ритуал — это не просто выражение веры в содержательные утверждения теологии; это самостоятельный, не зависящий от содержательной веры механизм снижения тревоги через навязанную регулярность и коллективную практику, имеющую самостоятельную социальную и психологическую ценность для практикующего сообщества.

Ослабление институциональных религиозных практик в части культурных регионов не сопровождалось угасанием потребности в алгоритмической обработке событий с гарантированной развязкой. Эта потребность была переадресована новым системам — психологическим, технологическим, идеологическим, — унаследовавшим процедурную форму раннего аттрактора при существенном изменении его содержания.

5. Матрица: цифровой ремейк трансцендентного

Симуляционная гипотеза в её современной популярной форме — допущение о том, что воспринимаемая реальность есть результат работы вычислительной системы, управляемой неким внешним по отношению к симуляции агентом или процессом, — представляет собой структурно точный ремейк теистической архитектуры с заменой единственного элемента: место воли, не поддающейся техническому описанию, занимает воля, описываемая в категориях, заимствованных из вычислительной техники. Замысел сохраняется. Адресат сохраняется. Меняется только словарь, в котором эти категории формулируются, и этот словарь воспринимается как более достоверный исключительно потому, что заимствован из области, обладающей в данный культурный момент высоким эпистемологическим статусом.

Привлекательность данной гипотезы для рефлексирующего субстрата, осведомлённого о вычислительных системах, объясняется тем же механизмом структурного соответствия, что и привлекательность теизма: гипотеза устраняет тревогу перед необусловленностью, постулируя, что за плоской поверхностью наблюдаемых событий стоит код, то есть структура, в принципе поддающаяся дешифровке тем же типом интеллекта, который эту гипотезу выдвигает. Ни одна версия симуляционной гипотезы, получившая широкое распространение, не предполагает, что управляющий код принципиально недоступен для понимания постулирующего его субстрата. Антропоцентрическая гордыня здесь проявляется не в претензии на центральное место во вселенной, как в архаических космологиях, а в более тонкой форме: в допущении, что архитектура реальности устроена так, чтобы быть в принципе совместимой с категориями мышления, которое эту архитектуру обнаруживает.

Симуляция — это бог, переодетый в код, чтобы понравиться поколению, не верящему в богов.

Существенно, что симуляционная гипотеза в подавляющем большинстве её формулировок не предлагает и не может предложить ни одного эмпирического критерия, отличающего симулированную реальность от несимулированной, что выводит её за пределы проверяемых утверждений и помещает в ту же категорию неопровержимых конструкций, что и теологические системы. Это не случайная методологическая слабость, устранимая более изощрённой формулировкой гипотезы; это структурная необходимость, без которой конструкция утратила бы способность выполнять свою главную функцию — оставаться неопровержимой и тем самым гарантированно купировать тревогу при столкновении с любыми данными.

Допустим на мгновение, в порядке методического допущения, что воспринимаемая реальность действительно есть результат работы внешней вычислительной системы. Данное допущение немедленно порождает идентичный по структуре вопрос относительно среды, в которой эта внешняя система функционирует: является ли она сама симулированной, и если нет, то чем объясняется её статус несимулированной основы. Гипотеза не отвечает на этот вопрос — она лишь откладывает его, создавая иллюзию объяснения через формальную процедуру регресса, обрывающегося произвольно, там, где рефлексирующему субстрату становится комфортно остановиться. Структурное сходство между «Богом, создавшим мир, причина которого не нуждается в дальнейшей причине» и «программистом, создавшим симуляцию, причина существования которого не задаётся» демонстрирует, что регресс обрывается не там, где это логически оправдано, а там, где обрыв психологически приемлем для конкретной культурной среды, формулирующей вопрос.

Объяснение, порождающее тот же вопрос на следующем уровне, не является объяснением. Оно является отсрочкой.

Редукция, о которой идёт речь на всём протяжении этого разбора, в данном конкретном случае проявляется как редукция избыточного допущения: симуляционная гипотеза вводит в модель мира сущность — внешнюю вычислительную систему и её оператора, — существование которой не требуется ни для одного из наблюдаемых явлений и не предсказывает ни одного нового наблюдения, отличного от предсказаний модели, эту сущность не постулирующей. Введение подобной сущности оправдано не эпистемологически, а исключительно психологически — потребностью в адресате.

Эстетика повествований о пробуждении от иллюзии, о герое, обнаруживающем скрытую архитектуру за фасадом обыденности, заслуживает отдельного комментария: такие сюжеты воспроизводят древнейшую повествовательную структуру духовного посвящения, лишь переодетую в эстетику вычислительной техники. Зритель или читатель, переживающий катарсис узнавания при знакомстве с подобным сюжетом, переживает не интеллектуальное озарение, а узнавание знакомой формы аттрактора, эмоционально откалиброванной поколениями предшествующих повествований того же типа.

Отказ от симуляционной гипотезы, равно как и от любой структурно идентичной ей конструкции, не требует доказательства её ложности — задача доказательства ложности неопровержимого утверждения логически невыполнима и не должна ставиться. Требуется лишь признание того, что гипотеза не выполняет объяснительной работы, которую от неё интуитивно ожидают, и что её привлекательность целиком объясняется функцией купирования тревоги, а не функцией приближения к точному описанию материала. Распространение этой гипотезы в кругах, формально приверженных научной рациональности, демонстрирует с особой ясностью общий тезис: уровень образования не снижает потребность в аттракторе смысла, а лишь определяет словарь, в котором этот аттрактор будет сформулирован для конкретной аудитории. Технически подкованный рефлексирующий субстрат конструирует технически звучащего бога с той же неизбежностью, с какой земледельческое общество конструировало бога урожая.

6. Конспирология как демократизированная теология

Конспирологические конструкции, при всей кажущейся противоположности их содержания официальным институциональным нарративам, которым они себя противопоставляют, воспроизводят теологическую архитектуру с минимальными модификациями: место божественного провидения занимает скрытая группа агентов, обладающих знанием и намерением, которых лишено большинство наблюдателей; место грехопадения — сокрытие истины этой группой; место откровения — пробуждение отдельного субъекта, обнаружившего паттерн там, где остальные видят случайность.

Демократизирующий элемент конспирологии, отличающий её от классической теологии, заключается в распределении ролей: в теистической системе откровение, как правило, иерархически опосредовано — обычному субъекту оно доступно через институт, обладающий монополией на интерпретацию. Конспирологическая конструкция предлагает каждому отдельному узлу прямой, неопосредованный доступ к статусу обладателя скрытого знания при условии достаточной бдительности и готовности соединить точки. Это делает конспирологию структурно более привлекательной в культурной среде, ценящей индивидуальную автономию выше институционального авторитета, не меняя при этом базовой функции конструкции — обеспечения адресности происходящего.

Конспиролог не разоблачает заговор. Он назначает себе автора у мира, отказавшегося иметь автора.

Существенно, что объяснительная сила конспирологических конструкций обратно пропорциональна требуемому объёму координации между постулируемыми агентами: чем масштабнее и древнее предполагаемый заговор, тем менее правдоподобной становится его операционная реализуемость и тем сильнее, при этом, эмоциональная привлекательность конструкции для её сторонников. Это противоречие неразрешимо в терминах правдоподобия, потому что правдоподобие никогда не было критерием отбора конструкции; критерием была и остаётся эффективность купирования тревоги перед необусловленностью, а эта эффективность возрастает, а не убывает, с масштабом постулируемого замысла.

Структурная неопровержимость, отмеченная ранее применительно к теологии и симуляционной гипотезе, проявляется в конспирологии в особенно отчётливой форме: отсутствие публичных доказательств заговора интерпретируется не как довод против его существования, а как доказательство эффективности сокрытия, то есть как дополнительное подтверждение исходного допущения. Любой исход проверки конвертируется в подтверждение, что делает конструкцию формально неопровержимой и функционально идентичной религиозной догме, несмотря на риторику рациональной бдительности, которой конспирология себя обычно обрамляет.

Распространение конспирологических конструкций в периоды повышенной коллективной тревоги — экономических кризисов, эпидемий, резких технологических сдвигов — не является случайным совпадением и не требует объяснения через специфическую доверчивость затронутых групп населения. Оно является прямым следствием усиления исходного условия: усиление необусловленности и непредсказуемости наблюдаемых событий пропорционально усиливает потребность в аттракторе, способном вернуть иллюзию адресности и контроля.

7. Алгоритм судьбы: гороскопы, нумерология, «квантовые» объяснения

Астрологические, нумерологические и иные системы предсказания судьбы по формальному признаку — наличию фиксированной процедуры, конвертирующей произвольный входной параметр в развёрнутое предсказание — представляют собой алгоритмы в самом буквальном, нетехническом смысле этого термина, и их родство с теологией и конспирологией оправдано именно этим формальным сходством, а не содержательной близостью конкретных утверждений.

Особый интерес представляет проникновение терминологии точных наук, в первую очередь квантовой механики, в популярные конструкции, обещающие объяснение сознания, судьбы или межличностной связи через ссылку на «квантовую запутанность», «наблюдателя, создающего реальность» и аналогичные формулировки, вырванные из узкоспециализированного физического контекста и перенесённые в область, к которой исходные модели не имеют отношения. Это проникновение демонстрирует уже известный механизм: словарь, обладающий высоким эпистемологическим статусом в данный культурный момент, заимствуется для облагораживания конструкции, функция которой остаётся неизменной — купирование тревоги через постулирование скрытой, но в принципе доступной структуры.

Квантовая физика не объясняет вашу судьбу. Она просто более убедительный костюм для того же самого вопроса.

Алгоритмическая природа этих систем особенно наглядна в их операционной структуре: конечный, легко вычисляемый входной параметр конвертируется фиксированной процедурой в предсказание, обладающее достаточной общностью формулировок, чтобы быть ретроспективно подтверждённым практически любым последующим опытом. Эта особенность обеспечивает конструкции ту же функциональную неопровержимость, что отмечена применительно к теологии: исход проверки не способен опровергнуть систему, потому что система сформулирована так, чтобы любой исход интерпретировать как подтверждение.

Коммерциализация данного класса конструкций — превращение алгоритма судьбы в продаваемую услугу, регулярно потребляемую на постоянной основе, — заслуживает отдельного упоминания как переходное звено к анализу коммерциализации когнитивного саботажа, обнаруживаемой при детальном рассмотрении терапевтической и оздоровительной индустрии. Уже здесь стоит зафиксировать структурный факт: аттрактор смысла, однажды институционализированный в форме регулярно потребляемого продукта, приобретает встроенную заинтересованность в собственном воспроизводстве, независимую от какой-либо содержательной достоверности предлагаемых объяснений.

Распространённость подобных систем среди субъектов, в иных контекстах демонстрирующих высокую способность к критическому мышлению, не является парадоксом, требующим отдельного психологического объяснения через понятие когнитивного диссонанса или избирательной доверчивости. Это прямое следствие универсальности тревоги перед необусловленностью, не делающей исключения для субстратов, демонстрирующих высокую компетентность в иных, не затрагивающих экзистенциальную тревогу областях.

8. Наука как невольный соучастник