Волчье время

Глава 3

Это было абсолютно нечестно! Не успела Женевьева оправиться от новости о конкурсе, как мать огорошила ее новой, куда более сокрушительной вестью.

– Это что, шутка какая-то?! Я вела себя нормально! В этот раз точно.

– Если под «нормально» ты подразумеваешь дерзость по отношению ко всем учителям, неявки на уроки и пренебрежение формой, то да, ты вела себя совершенно нормально.

Отец небрежно тряхнул газетой, одарив ее лишь мимолетным взглядом поверх строк. Мать согласно хмыкала. Она часто предпочитала молчать, когда в комнате был отец, будто одно его присутствие напрочь лишало ее голоса. И это выводило Женевьеву из себя еще больше.

Да, в конце того учебного года она позволила себе парочку вольностей. Да, возможно, в перечень этих вольностей входила замена всех мужских портретов на доске почета цитатами Симоны де Бовуар, включавшими довольно жестокие по отношению к «самцу человека», как предпочитала переиначивать Женевьева. И да, вероятно, большую часть из этих цитат она после в весьма красочной форме высказала герру Фогелю. Но это же не повод ее отчислять. Черт возьми, это же молодость! Когда еще ей чудить, если не в восемнадцать? Тем более, лжи в словах Женевьевы не было – Фогель определенно был самым заурядным мужчиной, и он точно чувствовал себя полубогом в сравнении даже с лучшей из женщин.

– Извините, – елейным голоском прощебетала она, – что у меня есть собственное мнение и я не хочу идти на поводу у престарелого мужла, которое до сих пор живет по правилам трех «К».

– Выражения, Женевьева, – одернул отец. Хаген, до сих пор молча нарезавший на крохотные квадратики венскую вафлю, метнул в его сторону свой коронный ледяной взгляд.

– А форма?! – не унималась Женевьева, обращаясь уже к матери, чтобы хоть как-то вовлечь ее в спор: – Ты бы сама попробовала носить эту тупую шерстяную юбку! А эта блузка? Да в ней даже Шалом Харлоу будет выглядеть моделью Plus-size.

Вряд ли мать знала, кто это, но это не помешало ей пуститься в разглагольствования о неприемлемости джинсов, да еще и с заниженной посадкой. Женевьева перестала слушать примерно на середине. Куда увлекательней оказалось наблюдать за тем, как Хаген, составив из кусочков вафли целую, взялся за сортировку фруктов в салате.

– Мы уже поговорили с герром Фогелем. Он был настроен категорично, но я уговорил его не вписывать причину отчисления, а также все многочисленные письменные жалобы учителей в твое личное дело.

Женевьева с такой силой закатила глаза, что сделалось больно. О, этот великий снисходительный отец! Его Светлость! Будто все, что он делал, не было продиктовано тряской за собственную блестящую репутацию образцового семьянина и непогрешимого наследника главной ветви.

– И заодно мы посоветовались и решили, что обучение ты продолжишь и, я молюсь всем богам, закончишь в гимназии «Аммерланд».

Женевьева едва соком не подавилась. Нет, было абсолютно очевидно, что ей придется где-то учиться, несмотря на то, что предыдущее заведение было уже пятым по счету, откуда ее без скандала, но настойчиво попросили. Но эта гимназия? Неужто она пала так низко?

– Во-первых, это отвратительно, что они до сих пор не сменили название, потому что это звучит как жилищный комплекс для бухгалтеров. Во-вторых, там же учатся одни нувориши! Ты сам говорил, что нам не место среди них.

– Почему из всех вещей, что я говорю, ты сочла правильной только эту? – съязвил отец. – В любом случае, считай это наказанием. Там твой нелепый бунт перестанет иметь силу, ведь всех будут интересовать не твои «гениальные мысли», а стоимость твоей сумочки и марка машины, на которой тебя привез водитель. Ты ведь так рвалась к свободе от традиции, так вот и получишь их сполна: ты попадешь в общество равных по духу, к низкорожденному плебсу, лишенному даже намека на манеры.

Плечи Женевьевы поникли. Спорить было бессмысленно. Это последний год, и если она не хочет отправиться в какой-нибудь пансионат для благородных девиц в Швейцарии, то лучше прикусить язык, хотя это и давалось с превеликим трудом.

– Если низкородность определяется стремлением к свободе, то я применяю это же определение к себе.

Хаген решительно отодвинул салфетку, на которую сгрузил все выловленные из салата кусочки яблока. Женевьева с радостью обменяла их на свой мандарин и благодарно улыбнулась брату. Они проворачивали это уже не первый год, и Женевьева не собиралась признаваться, что на самом деле даже не любит яблоки.

– Хаген, милый, это не твоя война.

Мать наградила его мягкой улыбкой, от которой Хаген, казалось, похолодел еще на пару градусов. Он степенно повернул голову в ее сторону, но говорить не спешил, медленно прожевывая дольку мандарина.

– Это не война, – наконец парировал он все тем же безэмоциональным голосом, каким говорил всегда, стоило кому-то обратиться к нему с позиции взрослого. – Хотя, если провести аналогию, то все мы сейчас бессмысленно тычем копьями в воду, стараясь сразиться с Нептуном. Женни, конечно, совершала много странных поступков за последние пару лет, но ведь никто из вас даже не поинтересовался, почему она это делает. Вы просто приняли это за бунт и начали сражения.

Он перевел взгляд на сестру, и впервые за утро в его голубых глазах заплясали искорки.

– А ты могла быть и умнее. Де Бовуар – клише. Я бы начал с чучела Фогеля, наряженного в школьную форму. С юбкой, разумеется.

Губы его слегка дрогнули в том подобии улыбки, на которую он был способен при посторонних. Женевьева ответила тем же, смягчившись. Несмотря на бушевавшую внутри бурю, от поддержки брата становилось тепло на душе.

– Ты не можешь вечно поддерживать статус-кво, мой мальчик.

Отец отложил газету и потянулся к кофе. Теперь интереса он проявлял больше. Еще бы, ведь заговорила не наглая девчонка, а наследник. Впрочем, того эта перемена мало интересовала.

– Я не мальчик, спасибо. И я не придерживаюсь мнения, что нейтралитет чем-то плох. Напротив – все, что помогает избежать прямых столкновений, является исключительно правильной стратегией.

– Ты ничего не теряешь, но и не приобретаешь. Это называется стагнация.

– Это называется разумность. И необязательно воевать, чтобы приобрести. Можно сотрудничать. Но людям, предпочетшим избавиться от дочери, отдав ее в какой-то новомодный балаган для детей юристов и олигархов, такое понятие, безусловно, не знакомо.

Больше на родителей он не смотрел, выстраивая армию из долек мандарина, прежде чем съесть каждую вторую. Он называл это децимацией, а затем весьма упорно удерживал надменный вид, прежде чем фыркнуть. И этот звук, короткий отголосок его смеха, приносил Женевьеве больше радости, чем любой выигранный спор с матерью.

– Посмотри на это с другой стороны, – неуверенно заговорила мать. На нее, в отличие от отца, слова Хагена произвели хоть какой-то эффект, ведь лицо ее смягчилось в каком-то очень отдаленном подобии пристыженности. – Здесь тебе так и не удалось завести друзей, а там будет новый шанс.

– Одиночество было моим выбором. Я не собиралась дружить с теми, кто грызет лед ради парня, который заявил, что не будет встречаться с девушкой, весящей больше сорока пяти килограмм. Или с теми, кто только и делает, что щебечет о том, какой же Брэд Питт хорошенький.

– Ты же сама раз пять посмотрела «Знакомьтесь, Джо Блэк», – хмыкнул Хаген. – И это только за последнюю неделю.

Женевьева театрально ахнула и не поленилась наклониться через весь стол, чтобы вырвать из-под носа братца обреченного на гибель цитрусового центуриона. Она показательно раскусила его надвое и, не до конца успев еще прожевать, снова обратилась к матери:

– Боюсь представить, какой контингент будет в этом вашем «Аммерланде». Не удивляйся, если к концу учебного года я буду воспринимать моду на героиновый шик слишком буквально.

Ответ на эту дерзость был явно готов сорваться с разомкнувшихся губ отца, но семейную идиллию нарушила бесшумно прошмыгнувшая в столовую экономка. Остаток завтрака прошел под аккомпанемент шуршания газеты, царапанье ручки на ее полях и стук приборов.

Залпом допив сок, Женевьева с облегчением вышла в коридор и уже хотела было направиться к себе в комнату, чтобы следующий час поторчать на форуме, где с другими фанатками Рихарда Круспе обсуждала последний концерт Rammstein, как ее нагнал Хаген. Точнее, он просто дошел до нее, своими длиннющими ногами преодолевая такое расстояние, какое иной человек преодолевает за два, а то и за три шага.

– Женни? – спокойно позвал он и только после устного приглашения вошел в ее комнату. – Можно поговорить?

В отличие от материнского тона, его в себе опасности не крыл. Он осмотрелся, будто фиксировал, что все на месте: бардак из цветастых подушек на широкой кровати, горы книг на полу и столе, где вперемешку с тетрадями валялись высыпавшие из косметички кисти. Затем втянул носом воздух, убеждаясь, что пахнет по-прежнему смесью духов от «Yves Saint Laurent» и воска. Проверил также томик Ларисы Рейснер, еще месяц назад упавший возле кровати, да там и оставшийся.

Но особенное место в сердце Хагена занимал он: Его Величество Стул. Обитый плотной, упругой черной кожей, в стальном каркасе, Стул обладал собственной суверенной границей: никаких забытых лифчиков, сброшенных второпях джинсов или откинутой за несоответствие образу сумочки. Идеальный, как начищенный сервиз в пыльном серванте. Хаген его обожал и во время своих визитов соглашался сидеть только на нем. Он особенно ценил жесткость хрома его трубок, парадоксально сочетающуюся с мягкостью подушек, и говорил, что это не просто стул, а находка – нельзя развалиться, как на кровати, но не нужно и съеживаться, как на пуфике. Любые предложения отдать ему Его Величество Стул, однако, Хаген категорически отвергал, ведь тогда, по его собственным словам, он потеряет основную мотивацию заходить к сестре.

– Хочешь продолжить лекцию папочки? – пошутила Женевьева, плюхаясь на тахту, нарочно поставленную боком, чтобы быть обращенной к Стулу у окна.

– Нет. – Хаген степенно опустился на свой законный трон. – Я хотел просить тебя не увлекаться диетами, если в твоей новой гимназии все же найдутся девушки, чьи взгляды на тебя повлияют сильнее, чем ты предполагаешь сейчас. У тебя полностью пропорциональная фигура. К тому же, героин уничтожает мозг, а ты слишком умна, чтобы так бездарно избавляться от собственного же разума.

Женевьева не выдержала и расхохоталась. Хаген же остался совершенно серьезен. Он сидел с ровной спиной, чопорно положив руки на бедрах, и смотрел на нее этими своими не по годам умными глазами. В отличие от столовой, здесь Хаген позволял себе немного тепла, и взгляд его больше не казался ледяным.

– Хаг, это была шутка. Я не из тех, кто ведется на всякую хрень в попытках угнаться за мужским вниманием. – Женевьева широко, искренне ему улыбнулась и, поднявшись, наклонилась для объятий. – Но спасибо. Фигура у меня и правда зачетная.

– Не уверен, что могу оценивать тело своей сестры с точки зрения «зачетности», но если хочешь обсудить это в объективизирующем ключе… То да, у тебя широкие бедра, значит, ты больше приспособлена к деторождению, что на подсознательном уровне привлекает мужчин больше.

Как и всегда, он не поднял рук, чтобы ответить на ее жест. Женевьева отстранилась, глядя на него с напускно суровым видом. Немая баталия длилась долго и грозила обернуться бойней, но Хаген наконец сообразил и исправил оплошность:

– У тебя зачетная фигура.

– Тебе нужно дать молоко за вредность после этой фразы.

– Я не люблю молоко. Взрослым оно не полезно.

Она снова похихикала и вернулась на место, хотя тяга опять притянуть этот кусочек льда в согревающие объятия была велика. Хаген был прямо как его любимый Стул – жесткий на вид, но мягкий при ближнем знакомстве.

– Спасибо. – Женевьева вытянула ногу и ласково коснулась его мыска своим. – За поддержку за столом. Если бы не ты, я бы давно свалила из этого серпентария.

– Я рад, что мои слова заставляют тебя чувствовать себя лучше. Обычно эффект противоположный.

Он сдержанно улыбнулся, но искренности в этом было куда больше, чем в любых наставлениях матери об этикете. Грудь сдавила приятная печаль. Через год ей придется уехать в университет или куда-нибудь еще, если повезет, а Хаген останется здесь. Женевьева боялась, что тогда он окончательно заиндевеет в окружении честолюбивого отца и его прихвостней.

– Посмотришь со мной фильм?

Ей не хотелось отпускать брата обратно в его царство книг, зашторенных окон и тщательной звукоизоляции. Он почти все свободное время проводил либо у себя в комнате, либо в самодельной лаборатории, либо в самом дальнем краю библиотеки, в тишине и покое, где даже слуги не могли его отыскать. А если ему и случалось выходить из своего логова, то делал он это исключительно в одиночестве и напрочь отказывался гулять по городу, предпочитая раскидистый лес по ту сторону Штарнбергер-Зе. Для того у него даже был свой небольшой катер, «Ахерон», который он не позволял трогать никому, кроме Женевьевы.

– Только не «Джо Блэк».

– Эй! Питт там и правда милашка. А еще главный герой похож на тебя.

– Это плохо?

– Нет, ты тоже милашка. Особенно когда децимируешь мандарин.

Они вновь обменялись улыбками. Хаген позволил себе расслабиться в кресле, что означало, что он уже принял решение. Женевьева радостно вскочила за DVD.

– Мое общество заставит тебя забыть о том, что родители к тебе несправедливы? – все же уточнил Хаген, как делал то всегда, будто опасался, что избыток его общества может утомить Женевьеву.

– Да! – Она походя чмокнула его в лоб. Он не пошевелился. – А еще можешь лечь рядом, чтобы я могла о тебя погреться. Не зря же ты отрастил себе такую грудную клетку – это куда лучше моих подушек.

– Приятно знать, что я выигрываю у… – он бросил быстрый взгляд на ее свернутую постель, – двенадцати других кандидатов.

– Причем делаешь это блестяще!

Она подмигнула. День начался паршиво, но они были друг у друга, чтобы это исправить.

Глава 4

Когда Рудольф велел ему принарядиться, а потом с выражением абсолютного ужаса отверг лучшую рубашку и единственные приличные брюки, Вульф всерьез начал задумываться, какого же уровня этот салон. Так что Рудольфу, спешно подбирающему что-то более-менее подходящее Вульфу по размеру из своего шкафа, пришлось выслушать все предположения о тамошнем дресс-коде: от обшлагов времен Фридриха до эполетов наполеоновской эпохи. Ответ, впрочем, крылся где-то между карикатурными мафиози сороковых и классическим гардеробом олигарха из Восточной Европы.

Не прошло и часа, как Вульфа принарядили в немного длинноватые брюки со стрелками и рубиново-красную рубашку. Рудольф отметил, что цвет прекрасно оттеняет смоляные волосы Вульфа. Эрих же сказал, что тот теперь похож на «прихвостня офисного, обыкновенного». Гаражный карлик до сих пор дулся, что его не позвали проигрывать почки на ставках.

Такси довезло их до Максфорштадта, прямо к историческому зданию с большими арочными окнами и массивными дверями. На латунной вывеске лаконично значилось «B. & J. Verein». Рудольф, показывая визитку-приглашение суровому на вид чернокожему парню в сумрачном коридоре, едва не дрожал – то ли от предвкушения, то ли от волнения, то ли от всего разом. Вульф до боли сжал кулаки в карманах, чтобы сдержать тремор. Они еще не вошли, а он уже чувствовал себя нищим, пробравшимся на бал аристократии.

Чем дальше они шли по петляющему коридору, украшенному очень даже неплохими репродукциями Гутта и Либермана, тем сильнее пахло лакированной древесиной, табаком и удушливым парфюмом. Издали доносилось мягкое урчание джаза и мужской смех. Вульф прислушался, силясь уловить хоть отголосок женщины, но тщетно. По-видимому, салон представлял собой исключительно традиционное мужское сборище, мания к которому, как думал Вульф, должна была отмереть еще в девяностых.

В конце коридора их встретила еще одна дверь, обитая темно-вишневой кожей с тиснением. Открылась она так же бесшумно, как и закрылась, напрочь вычеркивая из памяти темный коридор. Место, крывшееся по ту сторону, было его полной противоположностью.

Ореховые панели, глушащий шаги огромный ковер на навощенном паркете, шуршание купюр, щелканье фишек, журчание наливаемого в бокалы шампанского и звон стаканов с рислингом. Сигарный дым, струящийся над зеленым сукном столов. Все это обрушилось на Вульфа как лавина с альпийской горы, оглушив. И пока одна часть выла от паники, вторая с упорством утопающего, хватающегося за спасательный круг, цепляла все, даже самые мелкие детали, чтобы сберечь, запечатлеть, присвоить себе эту жизнь хотя бы там, на холсте.

Их встретил мужчина, одетый в безупречную форму, которая могла принадлежать как официанту, так и любому другому лакею. Говорил он ровно, но тихо, будто боялся потревожить воздух.

Он повел их через зал. Вульф, еще крепче стиснув ладони, старался не вертеть головой, как впечатлительный турист. Но даже так, периферийным зрением, он не мог перестать подмечать детали. Здесь не было людей младше сорока пяти, если не считать официантов и буквально парочки таких же потерянных щенков, как они с Рудольфом. Лица были разные – одни благородные, аристократические, другие грубые, с тяжелыми челюстями и цепкими взглядами самоуверенных нуворишей. Но всех их объединяла расслабленная, почти ленивая уверенность в праве находиться здесь. Они не повышали голоса, их смех был коротким и приглушенным. Вульф поймал на себе несколько беглых, оценивающих взглядов. Ни враждебных, ни дружелюбных, просто констатирующих факт: здесь новый щенок, и пока он без ошейника.

Начальник Рудольфа, полный и лысоватый Браун, сидел за покерным столом рядом с тремя другими мужчинами. Крупье не наблюдалось, как и фишек, хотя карты уже стопочкой лежали на месте.

– Нойманн!