Волчье время

Глава 6

Неприятно было признавать, но Эрих опять оказался прав. Вульфу действительно нужен был костюм. Однако просить помощи у того, кто мог неделями носить провонявшую соляркой джинсовку, он не стал. Под руку удачно попался Рудольф, которому Браун с барской руки выделил дополнительный выходной.

Вульф даже на такси расщедрился, затащив Рудольфа в единственное приличное место, которое знал – в секонд-хенд в Глокенбахе. Хотя довольно скоро выяснилось, что выросший в поместье Рудольф как-то не особо прельщен запахами старой шерсти и уксуса.

– Ты собрался купить костюм или коллекцию моли? – сухо поинтересовался он, с брезгливостью поддевая кончиками пальцев сваленные в кучу ледерхозе.

– Моль тоже знает толк в тканях, – весело парировал Вульф.

Настроение у него было отличное, как у солдата, собравшегося в заведомо выигрышный бой. Хотя на горизонте уже маячила буря. Когда-нибудь эйфория кончится, и Вульф снова встретит своих давних друзей – сомнения. И те с превеликой радостью вопьются в вены, поглощая весь запал.

Они шли по узким рядам, лавируя между панками, девушками с крашеными волосами и туристами, совершенно нелепо смотрящимися среди субкультурной тусовки. Впрочем, Рудольф в своей неуместности тоже не отставал. Да еще и фыркал каждый раз, стоило коснуться какой-нибудь ткани, будто все они были пропитаны ядом.

Вульф же с азартом рыскал по полкам, которые еще утром клятвенно обещал себе игнорировать. Вот попалась отличная футболка с «Megaherz» – даже принт еще не потрескался. Вульф бездумно сунул за ней руку, но Рудольф тихим кашлем намекнул шагать дальше. Эта же судьба ждала и умопомрачительную кожанку, на которой кто-то баллончиком нарисовал логотип «Oomph!». Последнее было обиднее всего, потому что Вульф уже полгода гонял на репите их новенький «Ego», за что Эрих дразнил его слащавой девчонкой-фанаткой и даже предлагал отрастить баки как у Деро Гои.

– Почему ты бурчишь? – не выдержал Вульф, когда Рудольф отверг пятую рубашку подряд. А всех их, между прочим, было не так уж и легко найти среди этого панковского барахла! – У тебя выходной, ты выспался, Эрих даже сгонял нам за донерами.

О том, что это было сделано на деньги Вульфа, оба они умолчали.

– Ты должен летать от полки к полке, а ты дуешься, будто я тебе в кашу насрал.

– Все в порядке, – отмахнулся Рудольф с видом, который явно сигнализировал: ни черта не в порядке.

Вульф бросил темно-синий пиджак с перекошенными плечами, окрещенный Рудольфом «экспериментом тайской швеи», и плюхнулся на продавленный пуфик между стойками с женскими платьями и шотландскими юбками. Рудольф с нескрываемой брезгливостью опустился рядом так, будто изо всех сил старался уместить только одну булку.

– Выкладывай, – велел Вульф, скрестив руки на груди.

– Выкладывать что?

– Идиота не строй. Ты слишком хмурый. Даже для фриза. Что случилось? Девчонка бросила или четверку получил?

– Я учусь в университете, а не в школе, – взъерепенился Рудольф, но затем, выдохнув, тихо произнес: – Это из-за… вечера того.

– Браун тебя против шерсти погладил?

Ухмылка сползла с губ Вульфа, когда Рудольф бросил на него взгляд, которому могла бы позавидовать побитая собака. Тактика, используемая с Эрихом, явно не подходила. Нежной душе сурового фриза полагалась иная стратегия.

– Ну? Смеяться не буду, карлику не расскажу. Честное австрийское.

Рудольф молчал долго, теребя волнистый подол какого-то платья, похожего на наряд эльфийки. Вульф не давил, слегка покачивая плечами под безликий бит EBM, игравший где-то под потолком.

– Как ты так легко сумел им понравиться? – наконец спросил Рудольф так тихо, будто стеснялся собственного голоса. Обычно тот был по-мужски хрипловатым, а теперь – почти мальчишечьим.

– Кому?

Вульф в недоумении нахмурился, а затем его озарило. Он рассмеялся, без издевки, искренне.

– Руди, никому я не пытался понравиться! Я просто был собой. Ну, тем озлобленным мной, которому папаша Эриха каждую пятницу про Энгельса и злодейский мировой капитал рассказывал.

Он, имитируя ворчливый голос герра Шульца, пророкотал что-то о коммунистическом рае, и Рудольф выдавил слабую, но улыбку. Он снова молчал, но следующая его реплика поразила Вульфа еще больше:

– Было… круто.

– Да нет, было тупо, – фыркнул он, хлопая друга по плечу. – Я же как маленькая собачка, лаял, когда загнали в угол. Точнее, я сам себя загнал.

Он пожал плечами, рука на плече Рудольфа сделалась тяжелой, жест из шутливого стал подбадривающим.

– Слушай, если я обидел тебя тогда, прости меня. Я не со зла, честно. Может, от нервов, хотя это меня и не оправдывает.

– Все в порядке.

Рудольф покачал головой. И опять слова его звучали до крайности неубедительно.

– Просто… герр Браун о тебе такие слова потом сказал, ради которых в свой адрес я полгода на части разрывался. Что у тебя «стальные яйца», а мне… Мне он всю стажировку советует «быть помягче». Ну, не таким роботом.

Глаза его вновь сделались по-собачьи печальными, когда он опустил голову, делая вид, что заинтересован пятнышком на мыске своих старых, но явно дорогущих туфель. У Вульфа что-то странно защемило в груди. Уже было плевать, что ситуация и обстановка до нелепости неподходящие. Он решительно придвинулся к другу и слегка приобнял его за плечи.

– Можно непрошеный совет? Забей болт. Погоня за чужим одобрением тебя счастливее не сделает. Даже, как видишь, наоборот. Будешь видеть конкурентов там, где их нет. Ты же умный парень, считать эти твои цифры умеешь. А это талант уже раз в десять больше, чем у нас с Эрихом на двоих.

Он помолчал, поймал его взгляд.

– Правда, прости, если обидел.

– Да нет, это ты прости. Я вел себя, как ворчливая жена.

– Жена? Что, все же скажем папаше твоему о наших отношениях? Я уже начал писать коллекцию.

Он толкнул его бедром, и Рудольф наконец рассмеялся. Вульф удовлетворенно улыбнулся. Если они с Эрихом были сторонами одной монеты, то Рудольфа можно было назвать их гуртом. И Вульф был рад, что он у них есть.

– Я там, кажется, хорошие брюки видел, – негромко произнес Рудольф, вставая и неловко стряхивая невидимую пыль. – Пойдем, померишь. Мне показалось, что твой размер.

Вульф послушно двинулся за ним, по пути все же прихватив ту самую футболку. Две марки! Да за такие деньги ему в любом другом магазине одежды в лицо бы плюнули. Впрочем, о футболке тут же забылось, стоило Вульфу увидеть то, к чему вел его Рудольф.

Что ж, такие брюки вполне мог носить он сам – качественные даже на профанский взгляд Вульфа, без стрелок, но элегантные, добротного черного цвета, а не с серой или синей «продрисью», как называл то Эрих.

– Камвольная шерсть, – констатировал Рудольф, с видом знатока пощупав ткань и педантично проверив все швы. – Тебе явно придется порезать на сантиметр-полтора, но в бедрах должны сесть отлично.

– Хорошо, мам, – покивал Вульф и унесся к примерочной, щелкнув за собой шторкой с психоделическим принтом. – А что такое камвольная шерсть?

– Не делай вид, что тебе интересно. Просто знай, что это Италия.

– Ого. На мне из Италии только макароны бывали, которые Эрих как-то случайно из кастрюли опрокинул.

Не успел Вульф посмеяться над собственной шуткой, как в примерочную сунулась рука с двумя пиджаками на корявых вешалках. А еще через пару минут – классическая белая рубашка с небольшим пятнышком на плече, что делало ее на пятнадцать процентов дешевле, а значит и привлекательнее.

Когда Вульф вышел из-за шторы, он не ожидал восторгов, но вид Рудольфа все равно удивил: он смотрел на него так, будто Вульф только что вляпался ботинком в дерьмо. Он даже повертелся, демонстрируя, что брюки, вообще-то, сели просто идеально, если игнорировать те самые лишние полтора сантиметра. Рудольф и правда хорошо считал цифры.

– Снимай это убожество, – безапелляционным тоном заявил он, указывая на рубашку.

У Вульфа не было времени даже рта открыть, как он кинул ему другую рубашку, свободного, слегка мешковатого кроя, и не белую, а темно-зеленого, почти изумрудного оттенка.

Вульф снова покрутился, как кебаб на вертеле. Рубашка, заправленная спереди, причем не его руками, слегка прикрывала зад, создавая эффект нарочной небрежности. Цвет на удивление хорошо сочетался с отросшими по самые уши черными волосами и бледной кожей, розовеющей на мочках и скулах – малая стадия розацеа, от которой почему-то всегда тащились девчонки в старшей школе. Затем Рудольф притащил еще и строгий ремень с серебряной бляхой, объявив, что та отлично перекликается с серыми глазами Вульфа. После получаса модных страданий вердикт был вынесен: готов.

– Но я же выгляжу как обычно… – слабо запротестовал Вульф, разглядывая себя в зеркале.

Отражение ему правда нравилось, но в вещах было что-то неуловимо знакомое, хотя ничего подобного он не носил и даже не имел в гардеробе. И все же… он видел себя. Или того, кем мог бы быть.

– Раньше ты выглядел как подросток после рейва, а сейчас ты свободный художник. Ты же не собирался наряжаться, как наш бухгалтер, правда? Это был бы не ты. А это… ты. Просто улучшенный.

Вульф присмотрелся. Да… пожалуй, так оно и есть. Так он мог бы выглядеть, будь он из среды Рудольфа. Не слишком богатый, но и не играющий на последние деньги в сомнительном казино среди незнакомцев отчаянный нищий. Улучшенный… Или эволюционировавший? Подготовившийся. Именно так. Он подготовился к главной битве своей жизни – битве за место под солнцем.

– Я чувствую себя так, будто заодно завоюю и весь Мюнхен.

Вульф с жаром пожал смутившемуся Рудольфу ладонь.

– Не забудь пригласить меня в свой замок, принц, – ухмыльнулся тот. И черт, как ему шла эта ухмылка! Она мгновенно преображала его песью морду в лицо обаятельного молодого мужчины.

– Как я могу забыть пригласить собственную правую руку?

Вульф широко улыбнулся и подмигнул. Ну а что? Когда у него будет замок, ему наверняка понадобится хороший экономист. А Рудольф был не просто хорош. Он был лучшим.

Глава 7

Водитель наконец свернул к помпезным воротам, скрытым в тени раскидистых деревьев. И на их месте Женевьева бы оскорбилась, что ее вековой покой нарушили ради строительства сомнительной гимназии для еще более сомнительного контингента.

Когда деревья миновали, явив идеально закругленную подъездную дорожку, Женевьева от шока даже забыла съязвить. До сих пор она только слышала об «Аммерланде» от матери или бывших одноклассников и каждый раз представляла нечто вроде взгроможденных друг на друга коробок из бетона, нержавеющей стали и стеклянных панелей, пик модерна ради модерна. Но это… было за гранью разумного. И в очередной раз убеждало Женевьеву, что мать ее ненавидит.

«Аммерланд» представлял собой замок. Самый настоящий замок с зубчатыми башнями, витиеватыми арками, гербами и чугунными фонарями, будто сошедшими со старинных гравюр. Он чем-то напоминал Хоэншвангау, любимейший из замков Хагена.

Но Хоэншвангау дышал историей, скрипел подлинным деревом, пах многовековой пылью. А «Аммерланд» сиял навязчивой, почти агрессивной новизной. Камень был ровным, без трещин, без лозы, только крохотные зачатки мха виднелись у основания, да и то выглядели декорацией. Это была бутафория, театральщина, стремящаяся скрыть за лоском полное отсутствие родословной.

Все здесь стремилось быть криком: позолоченные изливы в виде грифонов на новеньких фонтанах, безвкусные витражи, витиеватая надпись на латыни над огромной дверью. И крик этот отражался от пустоты, усиливаясь троекратно, что делало еще более нелепой отчаянную попытку «новых денег» не просто сравняться со «старыми», а перещеголять их.

Может, у другого возникло бы иное ощущение, но Женевьеве было с чем сравнивать. Прежняя академия была столь же скупа, сколь и ее ученицы. Стены цвета выцветшего пергамента, потерявшие лоск старинные гобелены и украшенные внушительными багетами портреты основателей, чьи строгие глаза и по сей день следили за каждой провинностью. Это был шепот. Властный, не терпящий возражений, а потому в тысячу раз более уверенный, чем любой крик.

– Давай я выйду, а ты меня задавишь, а? – прохныкала Женевьева, прикрывая глаза ладонями, чтобы не видеть этот ужас. – Уроки я и с гипсом в кровати могу учить.

Но водитель уже открыл дверь и подал ей руку. Пришлось выползти в морозный утренний воздух. Женевьева тяжело вздохнула и покрепче вцепилась в ручку набитой тетрадями сумочки «Birkin». По крайней мере, не пришлось надевать шерстяную юбку и блузку. Ей стоило повторять себе это до тех пор, пока это не вытеснит все остальные мысли.

Вестибюль был огромен, под стать собору, а хрустальные люстры сияли так ярко, что впору было надевать солнцезащитные очки.

– Фрау Виттельсбах?

Женевьева с такой резвостью обернулась на голос, что каблук наверняка оставил царапину на полированном полу. Перед ней стоял слишком уж молодой мужчина, прижимающий к лацкану пиджака ворох папок. Хорошо, что они не закрывали и другую сторону, где на лаконичном бейдже значилось: «проф. Зиверт».

– И профессором чего вы стали в свои… тридцать? – недоуменно протянула Женевьева, от шока забыв даже поздороваться.

– Медиапродюсирование, – неестественно широко улыбнулся Зиверт, будто и не заметил неприязни. – Но здесь это звание условно. Я лишь скромный помощник директора.

– Прелестно.

Условно… Определение, подходящее ко всему здесь. Женевьева выдавила из себя подобие улыбки и, не переставая оглядываться, пошла следом за Зивертом по длинным коридорам. Те кишели разномастными подростками, бросающими на нее такие взгляды, будто она была одета в платье XVII века, а не в свой самый приличный костюм от «Chanel». Какой-то парень даже присвистнул, но Женевьева решила, что первый день обойдется без разбитых носов.

Удивительно, но кабинет директора был похож на тот, где не раз бывала Женевьева раньше. Возможно, дело обстояло в том, что и сам хозяин пространства мало отличался от того же Фогеля – крепкий, пусть и полный, пожилой мужчина, пахнущий мускусом и дымным парфюмом. Усевшийся в огромное кожаное кресло, держался он с такой статью, будто самолично построил этот замок. Может, так оно и было среди нуворишей: захватываешь территорию и руководишь ею, как маленький диктатор.

После произнесенных самым сладким голосом слов о том, что «Аммерланд» безумно рад принять в свои стены представительницу такой благородной семьи, Женевьева почти не слушала, что он говорил. Взгляд ее расфокусировался, а мысли блуждали далеко отсюда.

Каждая секунда была утомительна, и даже воздух казался отравленным. Мать, должно быть, придет в восторг, когда узнает об этом. Ее наказание сработало просто отлично, а ведь Женевьева еще не дожила до первого урока.

Листок с расписанием на полугодие она, свернув в трубочку, сунула в и без того раздувшуюся сумку. Конечно, дорогая матушка и академические часы за нее выбрала, ведь даже глоток свободы не позволил бы Женевьеве ощутить глубину ее провинности. Надо будет ей обязательно сообщить, что только одного французского было бы достаточно, чтобы ее морально гильотинировать.

Первым уроком оказалась литература. Хоть что-то знакомое в этом мире фальши. Женевьева с несвойственной для себя скромностью устроилась на диванчике возле окна и, умостив сумку на колени, стала перебирать тетради в поисках нужной. Вокруг сделалось тихо, и она кожей чувствовала прилипшие к себе взгляды. Женские – цепкие, оценивающие, критические. В мире, где им приходилось сражаться за внимание и уважение, это не вызывало в Женевьеве отвращение, только легкую грусть. Они все могли бы достичь куда большего, догадайся в один день, что их борьба за одобрение самца человека стоит не дороже грязи. Что до мужских взглядов… Все как всегда: особенно неприятные, сальные, обращенные в основном к ее ногам и бедрам, теперь оголившимся чуть сильнее из-за поднявшейся юбки.

Как-то раз, случайно заглянув в бильярдную, Женевьева подслушала разговор отца и дяди о том, что женские ножки особенно хороши, если их обладательница носит совсем тонкие колготки, оставляющие простор для воображения… и для желания их разорвать. С тех пор капрон вызывал у Женевьевы позыв очистить желудок в ближайшую урну.

Одновременно с тем, как Женевьева вытащила из сумочки нужную тетрадь, на нее упала перегородившая солнечный свет тень. Девушка, одетая как Ширли Мэнсон, с лицом готовящейся пройти по подиуму супермодели – надменным, но достаточно привлекательным, чтобы не счесть то неприятным.

– Это «Birkin»? – хмыкнула она. – Или подделка?

– Это сумка, – спокойно ответила Женевьева, укладывая вынутые при поисках тетради обратно. – В ней носят вещи. Незнакомая тебе концепция, очевидно.

Она скопировала тон и манеру брата, окинув незнакомку холодным взглядом. Вряд ли у ее зеленых глаз был тот же эффект, что у Хагена с его двумя ледниками, но отступать Женевьева не собиралась. Она знала: если не поставит себя правильно в первый день, стервятники сами определят ее в подкласс «тихонь обыкновенных», а к таким отношение всегда остается одинаковым, хоть в замке, хоть в церковной школе в прусской глуши.

– Но это же «Birkin», – не поняла девушка. – В ней нельзя носить вещи.

– Это сумка, – повторила Женевьева, теряя терпение. – Где еще мне носить вещи? В лифчике? Или в природном кармане, откуда ты сейчас решила вытащить свое мнение, о котором тебя никто не спрашивал?

Девушка уставилась на нее с таким выражением лица, что невозможно было понять: в шоке она или в восторге. Женевьева не выдержала и прыснула со смеху, издав звук, который ее мать, без сомнения, назвала бы пародией на свинью. Но не успел этот зарождающийся конфликт развиться во что-то большее, как театральную паузу нарушил подошедший ближе парень с нелепейшим помпадуром на голове. Женевьеве пришлось сдерживаться, чтобы не засмеяться снова.

– Оставь новенькую в покое, Фрида. В отличие от твоей семьи, Виттельсбахи себе задницу брендами подтирают уже веков пять.

– Девять, – поправила Женевьева на автомате. Уроки истории династии, которые она так не любила в детстве, против ее воли продолжали занимать ячейки памяти. – И меня не нужно спасать, герр рыцарь. Особенно унижая при этом другую женщину.

– Феминистка-аристократка? – протянул он с притворным восхищением. – Как удивительно. Я думал, в ваших древних замках вам позволяют только вышивать и выбирать вина к ужину. Хотя такая ярость, да еще и в таком горячем теле, очень даже секси.

Женевьева на мгновение прикрыла глаза. Все, от манеры речи и до снисходительной ухмылочки, вызывало в ней отторжение того рода, какое обычно доводится испытывать к попавшему под подошву дождевому червю. Кажется, без сломанных носов сегодня все же не обойтись.

– Пошел отсюда нахрен, Майк, – неожиданно огрызнулась Фрида, тряхнув копной черных кудрей, и бросила на Женевьеву одобрительный взгляд. – Твои дружки тебя заждались.

Женевьева уставилась на нее в недоумении. Во-первых, она ожидала, что сейчас ей придется вступить в словесную баталию с двумя соперниками, а не обрести союзника. Во-вторых, вдогонку к словам Фрида так бодро наступила Майку на ногу, что тому пришлось ретироваться, поджав хвост.

– Прости, что прилипла, – обратилась Фрида уже к Женевьеве, плюхаясь рядом с ней на диванчик. – Просто я очень удивилась. Мама на прошлый день рождения купила мне похожую сумку, но не разрешает выходить с ней дальше тупых вернисажей. Серьезно, она ее под замком держит, как какую-то реликвию, не дает ничего в нее класть и после каждый раз протирает салфеткой, будто у меня руки грязные или типа того.

Женевьеве пришлось напрячься, чтобы уследить за ее летящей манерой говорить. Это не вызывало раздражения, как говор Майка, только удивления: весь вид Фриды кричал о том, что она должна выражаться тягуче медленно и с тонной сарказма, свойственной панк-королеве школы. Видно, таковой она не была, а значит, наряд ее здесь считался совершенно обыденным, и это давало Женевьеве надежду на то, что вскоре, когда мать успокоится, и она сможет сменить свой костюм на привычные джинсы и лонгсливы с кружевом.

– Это ты извини, что нагрубила, – сдержанно улыбнулась она. – Я просто… не ожидала такого внимания.

– Серьезно? Ты же принцесса. Конечно, все на тебя смотрят.

Фрида всплеснула руками, мол, очевидно же. Женевьева закатила глаза. Если бы она получала пфенниг каждый раз, когда люди всерьез применяли несуществующий титул их семьи, то смогла бы уже купить себе неплохое поместье с видом на Вацманн.

– Ерунда, – отмахнулась она и поспешила перевести тему: – Ты здорово его отвадила.

– А, с Майком по-другому никак. Его папаша недавно выкупил землю у Айбзее под открытие какого-то суперкрутого курорта, так он теперь думает, что владеет всей Баварией.

– Какая пошлость… Боюсь представить, какой контингент привлечет этот отель. Хотя, если он хочет видеть шумных туристов… Его выбор. Я бы предпочла Альпзее.

Она решила не уточнять, что именно там собирается однажды поселиться. Прямо возле изумрудной воды, на крутом берегу без дорожек, вдали от цивилизации, в ее личной крепости, где никто и никогда не достанет ее своими грязными руками. И только, быть может, Хагену будет позволено там бывать. Ему бы очень понравились и уединенность, и тишина, и близость Хоэншвангау с Нойшванштайном. Может, он даже захотел бы поселиться с ней там, чтобы они по-прежнему были одни против всего мира.

– О, мой папа строит там дома! – обрадовалась Фрида. – Ну, то есть, его компания. Он говорит, это выгодное вложение, ведь люди сколько угодно могут брюзжать на старый порядок, но все равно будут строить из себя аристократию.

– Он кажется разумным человеком.

Удивительно, но Женевьева произнесла это без сарказма. Более того – ей бы хотелось продолжить этот неожиданный разговор. Но прозвучала короткая трель, призывающая на урок. Школьники потоком потянулись в широкие двери. Фрида вскочила и, махнув Женевьеве идти следом, продолжила щебетать уже о другом:

– Мы сегодня начинаем обсуждать первые главы «Летнего домика». Ты наверняка читала, а даже если нет, Маркус всегда объясняет, что к чему. Он такой клевый! И умный, и красавчик. Один минус, что мужчина.

Женевьева приподняла бровь. Они называли преподавателя по имени? Но помимо этого был еще один, куда более важный вопрос:

– Вы обсуждаете Юдит Герман на литературе? Оставим за рамками, что ее книги довольно своеобразны. Это банально не школьная программа.

Она заняла место рядом с Фридой и оглядела класс. Парты тут были расставлены группами, рассчитанными и на два, и на четыре, и даже на одного человека. Вместо стульев – кресла, которые наверняка бы понравились Хагену за жесткость. Стены были привычно украшены портретами, но не Гете или Шиллера, а Берроуза, По и Хантера Томпсона. На самом же видном месте висела огромная пробковая доска, над которой красивым почерком было выведено: «Что нас вдохновляет», а ниже – месиво из цитат песен «2Raumwohnung», вырезок из журналов и постеров к фильмам вроде «Эме и Ягур». И это только из того, что Женевьеве удалось распознать.

– Нет же, школьная, – продолжала Фрида, листая одну из разбросанных на столике книг. У Женевьевы снова взлетели брови. Бернхард Шлинк? – Просто здесь разделены современная литература и классическая. Но на нее мало кто ходит, так что фрау Кох подумывает перейти в другую гимназию. Немногим интересны эти скучные заумные штуки, которые надоели еще нашим прабабушкам.

Женевьева бы возразила просто из вредности, но внимание уже было приковано к молодому мужчине за одним из столов ближе к доске. Одетый как ученик, отличался от остальных он только высоким ростом и порослью рыжеватой бороды. Он возился с настройкой «iMac G3», пока рядом щебетали восторженные ученицы, наперебой рассказывающие свои впечатления о книге. Все это выглядело до того сюрреалистично, что слова просто-напросто повылетали из головы.

– Займите места, – вместо ответа на восхищения подмигнул Маркус. – Не хочу, чтобы ваши драгоценные мысли пропали в моей бедовой памяти. Позвольте и остальным насладиться вашим анализом.

Девушки прямо-таки зарделись. Рой загудел в последний раз и наконец умолк, давая вступительное слово преподавателю. Фрида, помахав присоединившимся к их столику двум другим ученицам, пододвинула книгу Женевьеве и принялась шепотом пересказывать сюжет, хотя та и не говорила, что не знает его.