Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Австралия

© Александр Качура, 2026

ISBN 978-5-0070-2132-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ТЫ МОЯ САМАЯ СВЕЖЕНЬКАЯ. КРУГОСВЕТКА. АВСТРАЛИЯ.

ОТ АВТОРА.

Данное произведение является художественным вымыслом в жанре абсурдной комедии. Любые описания веществ или организаций, которые могут показаться сомнительными, используются исключительно как сатирический инструмент для создания комического эффекта. Автор не преследует цель пропаганды чего-либо, кроме хорошего настроения и любви к говорящим метлам.

ПРОЛОГ

Портал закрылся со звуком, будто кто-то с размаху хлопнул мокрым полотенцем по спине Вселенной. Вселенная дернулась, икнула и сделала вид, что так и было задумано. Она вообще обожала сохранять лицо, даже когда её фундаментальные константы уходили в запой или в отпуск без сохранения содержания.

Компания стояла на твердой, но подозрительной земле. Она вела себя как человек, который бодро говорит «всё нормально», но глазами шарит по сторонам в поисках пожарного выхода, а в кармане судорожно перебирает завещание.

Воздух пах солью.

Не морем — именно чистой, беспримесной солью. Казалось, океан выжали, как старую половую тряпку, а воду слили в соседнюю галактику за ненадобностью. К соли примешивался едва уловимый запах жженого пластика и чего-то, что когда-то было горячим асфальтом, но устало и ушло в монастырь.

Ветер дул сбоку. Потом снизу. Потом откуда-то из-за левого уха — проверял, не завалялась ли у реальности лишняя мелочь в карманах.

Федя открыл глаза. Закрыл. Открыл снова.

Мир вокруг был не в фокусе, напоминая фотографию, сделанную через стакан с очень плохим виски. Или через чью-то черепную коробку.

— ЭБИ, — прошептал Федя, пытаясь нащупать почву лапой. Лапа проваливалась в пустоту, но пустота вежливо, но настойчиво выталкивала её обратно. — МНЕ КАЖЕТСЯ, НАС ВЫВЕРНУЛИ НАИЗНАНКУ.

— Это нормально, — отозвалась Эбигейл. Она стояла на потолке, хотя искренне считала, что под ногами у неё чернозем. — У портала сегодня акция: каждая третья инверсия — в подарок. Считай, нам повезло. Могли вообще оказаться в двухмерном пространстве в виде комикса.

— НЕТ. Я СТОЮ ПРЯМО. НО МИР КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТКАЗЫВАЕТСЯ СО МНОЙ СОТРУДНИЧАТЬ.

Эби огляделась.

Небо бесстыдно валялось внизу, перекатываясь с боку на бок, как бездомный, который никак не найдет удобную позу. Земля гордо висела в зените, демонстрируя всем свой нетронутый профиль. Деревья росли корнями ввысь, пытаясь дотянуться ветками до «низа», но листья срывались и улетали в космос, потому что окончательно запутались в навигации.

Один куст явно страдал от экзистенциального кризиса: он пытался держать форму, но с него осыпалась листва, как с должника — надежда на амнистию.

Над ухом Феди возникла муха.

Она не жужжала. Она **назойливо, въедливо напоминала о себе**, как чувство вины, которое материализовалось в шестиногом формате. Муха села Феде на нос, секунду подумала и улетела — видимо, решила, что с таким клиентом она не готова работать на полную ставку.

— Здесь мухи, — констатировал Федя голосом человека, который только что обнаружил, что в раю тоже есть налоговая инспекция.

— В Австралии всегда мухи, — отозвался Горо, заглядывая в Ведро. Слон Луи внутри согласно звякнул колокольчиком. Он уже перевернул свою трубу вверх тормашками, решив, что местный джаз должен звучать как испорченная пластинка, которую играет в стоматологическом кресле.

— А ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ АТЛАНТИДА! — взревел Федя.

— Должна, — кивнула Эби. — Но боги решили, что Индии вам было мало для сторис. Они купили нам расширенный пакет путешествий «Всё включено, включая галлюцинации».

Федя сделал шаг. Нога ушла вбок, как у пьяного краба, который решил сменить профессию и стать землемером. Равновесие поймало его за шкирку и решило немного подержать в заложниках — для острастки.

— ЭБИ… Я СЕЙЧАС УПАДУ В НЕБО?

— Нет. Здесь нельзя упасть. Здесь можно только несанкционированно переместиться в другую проекцию.

Федю дернуло вправо. Потом вверх. Потом снова вправо, будто невидимый диджей крутил ручку настройки реальности. Он вцепился в Эбигейл.

— МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ. МЕНЯ КАЧАЕТ, КАК ДЕПУТАТА ПЕРЕД ВЫБОРАМИ!

Степан в это время вел неравный бой со шляпой. Шляпа уже подала документы на получение гражданства в небесах и улетала прочь, изящно махая полями.

— Степан! — крикнула Эби. — Твоя шляпа!

Степан обернулся. Шляпа уже набрала высоту и теперь парила в окружении золотистого сияния.

— Она стала звездой! — в голосе Эби смешались восторг и ужас.

— Она всегда была звездой, — мрачно ответил Степан, провожая её взглядом. — Просто здесь это поняли буквально.

Шляпа совершила прощальный пируэт и превратилась в точку на том самом небе, которое почему-то находилось под ногами.

— Это не Атлантида, — уныло констатировал Степан, глядя, как его головной убор окончательно растворяется в чужой гравитации.

— Это Австралия, — отрезал Горо.

— Так, — скомандовала Мама Сара, поправляя фартук. — Сначала заземляемся. Мангал ставить будем по фэншую, иначе он улетит к кенгуру, а я еще не видела кенгуру, который заслуживает мой шашлык.

Она водрузила Мангал на землю. Тот трижды перевернулся, выругался на хинди и затих. Огонь в нем горел вниз, вглубь планеты, но грел исправно. В Австралии вообще неважно, куда направлено пламя. Главное — чтобы оно не спрашивало паспорт и не пыталось вступить в профсоюз.

Папа Изя развернул газету «Вестник Загробья». Газета сопротивлялась, пытаясь улететь вслед за шляпой Степана. Изя прижал её коленом.

— Тут пишут, — заметил он, пробегая глазами заголовки, — что гравитация здесь не закреплена болтами. Её периодически переносит сквозняками, как легкую садовую мебель. Сегодня она у горизонта, завтра — в районе буфета.

— Эби… — прошептал Федя. — А ГОРИЗОНТ ПОЧЕМУ ШЕВЕЛИТСЯ? ОН ЧТО, ЧТО-ТО ЕСТ?

— Похоже. Здесь даже у линии горизонта есть профсоюз и право на обеденный перерыв. Судя по тому, как она жует, сегодня в меню — туристы с низкой самооценкой.

В этот момент Федю реально повело. Его лапа соскользнула, и он начал медленно дрейфовать в сторону горизонта, как жирное пятно на скатерти мироздания.

— ЭБИ! Я УХОЖУ! МЕНЯ УНОСИТ, КАК НЕОПЛАЧЕННЫЙ КРЕДИТ!

— Держу! — Эби вцепилась в него. Костя схватил дракона за хвост. Хвост Кости возмущенно дернулся, но остался на базе.

Рука Кости, скучавшая в кармане, вылезла наружу и вцепилась в Федю самостоятельно, без согласования с центральным процессором. Она вообще была единственной частью Кости, имевшей четкий план на жизнь.

— МНЕ НУЖНА НОРМАЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ! ГДЕ ВНИЗ — ЭТО ВНИЗ, А НЕ «ПОСМОТРИМ ПО ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ»!

— Просто не думай о гравитации, — посоветовала Эби. — Она устала. Ей тоже нужно иногда прилечь. Или улететь на несколько тысяч лет в отпуск.

Земля под ними чавкнула и милостиво притянула их обратно.

Тут они заметили Утконоса.

Он стоял рядом, опершись на удочку. На нем была щегольская жилетка с множеством карманов, из которых торчали огрызки карандашей, клочки бумаги и что-то, подозрительно напоминающее печать. Утконос смотрел на них взглядом единственного сотрудника сельской администрации, который видел всё: и нашествие саранчи, и приход буддизма, и туриста, который пытался оплатить парковку кармой.

— Вы новенькие, — крякнул Утконос голосом, прошедшим через поломанный синтезатор, который когда-то был человеком, но устал. — Третьи за неделю.

— А КУДА ДЕЛИСЬ ПЕРВЫЕ? — пискнул Федя, который всё еще висел в полуметре от земли.

Утконос закинул удочку прямо в облака под ногами. Леска натянулась. Он медленно, со смаком выудил… розовый тапочек с уточкой.

Один.

— Первые ушли за горизонт, — пояснил Утконос, критически осматривая обувь на предмет плесени. — Теперь они — отличные кучевые облака. С очень интеллигентными лицами. Жалуются на сырость, но виды, говорят, неплохие.

— А ВТОРЫЕ?

— Вторые решили «привыкнуть». Привыкли. Теперь они работают местным ветром. Дуют по расписанию, вечно ноют, что у них прострелило поясницу на сквозняке.

Утконос вздохнул. Вздох был долгим, накопившимся за несколько тысяч лет работы с нелегальными мигрантами из других измерений.

— В прошлый раз, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — бог прислал левый. Говорит: «Правый где-то завалялся в проекции». Ищу уже три тысячи лет. Гравитация обещала помочь, но ей, видите ли, «не до того». У неё, понимаешь, перераспределение масс, тектонические плиты, всякие женские дела.

— Вы… вы божий тапочек выловили? — Эби смотрела на розовое чудо с уточкой.

— Не божий. Божественный. Разница есть. Божий — это когда бог сам носит. А божественный — это когда он его потерял, и теперь этот предмет стал артефактом, способным менять реальность. Или хотя бы закрывать дыру в заборе. — Утконос протянул тапочек Феде. — Берите. Вам пригодится.

— ЗАЧЕМ МНЕ ОДИН ТАПОЧЕК?!

— Чтобы помнить: возвращаться можно не всем. А ветру тоже нужно во что-то обуваться, когда он устает бегать. И вообще, один тапочек — это не обувь. Это документ. Ваше временное удостоверение личности в этой проекции.

Федя взял тапочек. Тапочек был теплым, будто его только что сняли. От него пахло чем-то далеким и родным — возможно, раем, возможно, просто хорошей прачечной.

Тут пространство перед ними начало уплотняться.

Появилась Ограда. Она не была построена из дерева или металла. Она состояла из чужих нерешительных «может быть», забытых обещаний и «надо подумать», которые когда-то сказали и забыли. Ограда смотрела на них сучками-глазами, и в каждом сучке жила своя маленькая, но очень принципиальная неуверенность.

— Не подходите, — предупредил Утконос, сматывая леску. — За ней всё становится окончательным. Выбираешь — и живешь с этим до конца титров. Без автосохранений. Без дублей. Без возможности сказать: «А давайте переиграем, я не так понял условия».

Ограда придвинулась. Она явно не любила, когда на неё долго смотрят. Особенно с таким выражением, будто её собираются перекрашивать.

— Вы не имеете права! — крикнул Костя. — Мы не выбирали здесь оказываться!

Ограда скрипнула. Это был звук, которым можно подписать смертный приговор, утвердить счет за коммунальные услуги или отказать в возврате товара.

— Право, — голос Ограды был сухим, как сухарь, который нашли в рюкзаке через год после похода, — это когда есть подпись. Вашей подписи нет. Есть только тапочек, который мы, к слову, изъяли у мигрантов, пытавшихся нелегально пересечь горизонт. Без соответствующей маркировки.

Рука Кости, высунувшаяся из кармана, показала Ограде средний палец. Ограда не обиделась. Ограда просто начала сужать кольцо. Медленно, со вкусом, как удав, который знает, что никуда не торопится, а ужин сам никуда не денется.

— Нам надо решать, Эби! — Федя задрожал. Тапочек в его лапах запульсировал теплом. — ИЛИ МЫ ИДЕМ, ИЛИ СТАНОВИМСЯ ЧАСТЬЮ ЛАНДШАФТА! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ КУСТИКОМ! У КУСТИКОВ НЕТ ПРАВА ГОЛОСА, И ИХ ВСЁ ВРЕМЯ СТРИГУТ!

— Еще не поздно стать облаком, — философски заметил Утконос. — Плюсы: хороший обзор, тебя фотографируют. Минусы: ты всегда мокрый, и над тобой вечно смеются самолеты.

— Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ОБЛАКОМ! У ОБЛАКОВ НЕТ ЛАП!

Вдалеке раздался тяжелый, ритмичный грохот.

Бум. Бум. Бум.

Земля подпрыгивала вместе с Мангалом. Мангал выругался на хинди, но на этот раз как-то неуверенно — видимо, начал уважать местную силу.

— Поздно, — вздохнул Утконос, поправляя жилетку. — Выбор уже сделал вас.

К ним, прорывая горизонт, прыгало Нечто.

Огромное. Сумчатое. В ярко-красных боксерских перчатках.

На груди у существа висел свисток, сверкавший ярче, чем лысина Папы Изи, когда он случайно натирает её до блеска, думая, что это лампа. Каждым прыжком кенгуру-судья вбивал в землю новые правила. Каким именно — никто не знал, но чувствовалось, что они будут жесткими, нелогичными и вступающими в силу задним числом.

Кенгуру затормозил перед компанией. Поднял свисток к губам. Набрал в легкие побольше австралийского вакуума.

Свисток взвыл.

Это был звук, который слышали все, кто когда-либо пытался оспорить штраф за парковку, вернуть товар без чека или доказать, что «я вообще тут случайно, я не местный».

Кенгуру опустил свисток, поправил перчатку и посмотрел на компанию сверху вниз. В его глазах читалось: «Я не выбирал эту работу. Но раз уж я здесь, вы будете страдать по всем правилам».

— Так, — сказал кенгуру голосом прокурора, который только что узнал, что ему продлили контракт еще на тысячу лет. — Правила матча.

Утконос вздохнул и начал медленно отходить в сторону, наматывая леску на удочку.

— Правило первое, — продолжил кенгуру, поднимая одну красную перчатку. — Здесь не бьют ниже пояса.

Он сделал паузу.

— Потому что пояса здесь — понятие растяжимое. У некоторых их вообще нет. Если вы без пояса — считайте, вам повезло. Если с поясом — готовьтесь к тому, что он станет веским аргументом в споре.

— Правило второе. Не верьте горизонту. Он врет. Он всегда врет. Он врет даже когда молчит, потому что его молчание — это ложь высшего порядка.

Кенгуру поднял вторую перчатку.

— Правило третье. Если проиграете…

Он посмотрел на Федю, который судорожно прижимал к груди божественный тапочек.

— …не становитесь ветром. У них там текучка ужасная и вечно сквозняк в пояснице. Лучше уж быть облаком. Хотя бы виды красивые.

— А ЕСЛИ МЫ ВЫИГРАЕМ? — пискнул Федя.

Кенгуру улыбнулся.

Улыбка у него была такая, какой улыбаются палачи, которые на самом деле добрые, просто у них работа такая — резать правду-матку.

— Выиграете? — переспросил он. — Тогда вы сможете выбрать.

— Что выбрать?

— Всё. Или ничего. В зависимости от того, насколько удачно вы выберете.

Кенгуру поднял свисток.

— Вопросы?

— А тапочек можно использовать как преимущество? — спросила Эби.

Кенгуру посмотрел на тапочек. Посмотрел на Утконоса. Утконос пожал плечами — мол, не ко мне, я просто рыбак.

— Можно, — сказал кенгуру. — Но помните: божественный тапочек — это не джокер. Это напоминание. О том, что даже боги теряют обувь. И иногда эта обувь находит тех, кто потерял больше, чем боги.

Он поднес свисток к губам.

— Начинаем.

Свисток взвыл.

Мир дернулся, перевернулся, попробовал на вкус и решил, что сегодня будет хороший матч.

Утконос, уже почти скрывшийся за горизонтом, обернулся.

— Удачи, — крякнул он. — И помните: если будете облаками — выбирайте кучевые. Перистые слишком нервные.

Он исчез.

Остались только они. Кенгуру. Ограда, которая медленно, но верно продолжала сжиматься. И один божественный тапочек в лапах дракона, который меньше всего на свете хотел быть облаком или ветром.

Он хотел быть дома.

Но дома пока не было.

Был только матч. Без правил. Без судей. Без возможности сказать: «Давайте переиграем».

Впрочем, судья был. И он только что дал старт.

Глава 1

Свисток взвыл.

Это был не просто звук, это была декларация о намерениях. Если бы у звука было лицо, оно смотрело бы на вас с выражением налогового инспектора, нашедшего три нестыковки в отчете и предвкушающего четвертую. Если бы у звука были руки, он бы уже защелкивал наручники на вашей карме, а заодно проверял, не просрочена ли лицензия на совесть.

Свисток замолк, и наступившая тишина оказалась еще хуже — тяжелая, липкая, как патока, в которую подмешали прошлогодние сожаления и обещания, данные в нетрезвом виде под Новый год. Гравитация официально подала в отставку. В заявлении было написано: «Устала. Ушла в себя. Возвращайтесь к 2030 году. Или нет».

Федя дернулся. Лапы разъехались с грацией новорожденного жирафа на катке, который к тому же забыл, что такое лед, и теперь подозревает, что его обманули.

— ЭБИ! — заорал он, вцепившись в розовый тапочек бога. Тапочек был теплым, а изображенная на нем уточка улыбалась с явным превосходством человека, который знает, где лежит второй экземпляр, и не собирается делиться. — ОН СВИСТНУЛ! ЭТО ЧТО, УЖЕ ВСЁ?!

— Это значит, — раздался сверху голос, похожий на хруст сухого эвкалипта, который кто-то пытается выдать за музыкальную шкатулку, — что матч начался.

Кенгуру-судья возвышался над ними двухметровой серой стеной. Огромные красные боксерские перчатки скрипели, как кожаный диван в приемной дьявола, на котором перед важным собеседованием сидели все кандидаты на должность главного грешника месяца.

— Какой матч? — Степан поправил пустоту там, где раньше была шляпа. Жест был такой старый, что руки выполняли его автоматически, даже когда шляпы не было уже три страны и два портала. — Мы не подавали заявок. Мы вообще не местные. Мы туристы.

— В Австралии заявки не подают, — Кенгуру выудил из небытия блокнот, кожа которого была сморщена, как лицо человека, знающего точную дату конца света и то, что она выпала на вторник. — Здесь заявка подает вас.

Кенгуру перелистнул страницу. Блокнот был исписан не буквами, а лицами — крошечными, живыми портретами тех, кто проиграл и теперь работал кучевым облаком с почасовой оплатой. Одно лицо зевнуло. Ему было скучно. Другое подмигнуло Косте. Рука Кости подмигнула в ответ. Она была вежливой.

— Федор Драконович, — зачитал Судья. — Причина прибытия: потерял берега. Примечание: утверждает, что занесло. Контрольный срок: до полного просветления.

— ЭТО НЕПОЛИТКОРРЕКТНО! — взвыл Федя, наконец поймав равновесие на трех лапах. Четвертая лапа все еще сомневалась, стоит ли вообще участвовать в этом цирке. — Я ТРЕБУЮ АДВОКАТА ИЛИ ХОТЯ БЫ ЧИСТЫЙ НОСОВОЙ ПЛАТОК! МЕНЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗАНЕСЛО!

— В Австралии подпись не требуется, — Судья захлопнул блокнот со звуком упавшей крышки гроба, в который только что положили последнюю надежду человечества. — Достаточно факта вашего физического присутствия. Правило первое: не бить ниже пояса.

Наступила густая пауза. Мама Сара инстинктивно прижала к себе Мангал. Мангал тихо звякнул — он тоже готовился.

— Потому что пояса здесь — понятие растяжимое, — добавил Кенгуру, наслаждаясь эффектом. — У некоторых их нет, у других они начинаются в районе бровей. Если вы без пояса — вам повезло. Если с поясом — готовьтесь, что он станет веским аргументом защиты в суде. Причем защиты не вас, а суда от вас.

Костя молчал. Его жизнь давно стала фоном для приключений его собственной конечности. Рука Кости высунулась из кармана медленно и высокомерно, как актриса, которая знает, что ее выход — главный в этой сцене, и не собирается его проваливать. Пять пальцев продемонстрировали Кенгуру отсутствие пояса и полное отсутствие почтения к регламенту.

Внезапно рука метнулась вперед. Коротким, наглым, отточенным движением она выхватила ручку из-за уха Судьи. Покрутила. Понюхала. И спряталась обратно в карман, оставив Кенгуру с открытым ртом и ощущением, что его только что обокрали на глазах у всего честного австралийского нигде.

— Запись, — Кенгуру моргнул, быстро достал запасную ручку. Вторая ручка была с погрызанным колпачком — видимо, тоже знакома с местными порядками. — Рука. Участник категории «Х». Пояса нет. Склонность к клептомании и высокому искусству. Плюс полбалла за дерзость.

— ПОЛБАЛЛА?! — возмутился Федя. — МЫ ЕЩЕ НЕ НАЧАЛИ, А У КАРМАНА УЖЕ ЕСТЬ РЕЙТИНГ?!

— У вас — нет, — Кенгуру ткнул перчаткой в сторону Кости. — У руки — да. Остальные дышат бесплатно, но баллов за это не получают. Дыхание в Австралии — это не достижение. Это протокол. Если вы не дышите — это уже ваша личная драма, а не наш вопрос.

Судья вытащил из-за пазухи лист бумаги размером с простыню, сделанный, судя по запаху, из переработанных надежд и слез налоговых инспекторов. Бумага шелестела так, будто внутри нее жили маленькие змеи, которые когда-то были честными налогоплательщиками, но что-то пошло не так.

— Три раунда, — объявил он. — Первый — вопросы. Правильный ответ — Ограда расширяется. Неправильный — Ограда сжимает вас в объятиях до хруста костей. Второй — гонка за вторым тапочком. Третий объявят позже, если вы доживете.

— А если не доживем? — пискнул Федя.

— Тогда станете облаком, ветром или частью горизонта. У горизонта, кстати, хорошая пенсия. Платят воспоминаниями. Но их быстро съедают мухи.

Над ухом Феди возникла муха. Она жужжала с таким видом, будто знала, о чем идет речь, и была готова подтвердить каждое слово. Муха была свидетельницей. Или, может быть, тайным агентом горизонта. Или просто мухой, которой нечем больше заняться.

— А если мы не знаем ответа? — спросила Эбигейл, бледнея еще на пару тонов. От ее бледности даже муха на секунду сбилась с ритма.

— Незнание — это тоже ответ. И он мне не нравится. Ограда сжимается.

— А если мы не хотим отвечать?

— Ответ «не хочу» — тоже ответ. Тоже неправильный. Ограда сжимается. У вас есть возражения?

— А если мы зададим свой вопрос?

Кенгуру задумался. Это был долгий, тяжелый процесс, как переваривание камня у удава, который только что узнал, что камень — это его бывший коллега.

— Вопрос принимается, — сказал он наконец. — Но только если он лучше моего. Если хуже — Ограда сжимается в два раза быстрее. Вопрос первый: что тяжелее — килограмм совести или килограмм стыда?

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было вешать топоры. Или вешать носы. Или вешать лапшу на уши. Было слышно, как Ограда сделала пробный шаг вперед. Она моргнула сучком в сторону Феди. Один сучок был особенно внимательным. Возможно, это был бывший главный бухгалтер.

— Это один килограмм, — неуверенно сказал Степан. — Чистая физика. Килограмм он и есть килограмм.

— В НОРМАЛЬНОМ МИРЕ — ДА! — Федя указал на часы Судьи, где песок упорно сыпался вверх, игнорируя Ньютона, Эйнштейна и всех их родственников до седьмого колена. — ЗДЕСЬ ДАЖЕ ВРЕМЯ ХОДИТ ГАЛСАМИ! ОНО НЕ ТЕЧЕТ, ОНО ПЛЮЕТСЯ ГРАВИТАЦИЕЙ!

— Совесть тяжелее, — подал голос Папа Изя, прижимая газету коленом. Газета пыталась улететь, но не потому что боялась, а потому что чувствовала: сейчас начнется что-то, что она захочет записать. — Стыд — это вспышка. Совесть — это пожизненный груз, как невыплаченная ипотека в другом измерении. Или подписка на журнал, который ты не читаешь, но платишь.

— Нет, Изя, стыд тяжелее, — возразила Мама Сара, перехватывая Мангал поудобнее. — Совесть можно уговорить, задавить, запереть в подвале. А стыд приходит ночью и сидит на груди, как жирный кот, который знает, что ты украл его сосиску.

— Это изжога, Сара, — вздохнул Папа Изя. — Не путай стыд с изжогой. Стыд проходит. Изжога остается.

— Я с тобой сорок лет, — ответила Мама Сара. — Или тысячу. Какая разница. Я знаю, что такое изжога. И что такое стыд. Стыд — это когда сковородка пригорает. Изжога — когда съела то, что пригорело.

Кенгуру слушал с интересом энтомолога, который нашел новый вид таракана и пока не решил, давать ему имя или сжечь.

— Две минуты осталось, — напомнил он, косясь на часы. Песок в часах наконец определился и теперь сыпался в себя. Это было красиво.

— Можно встречный вопрос? — вдруг спросил Горо.

Слон Луи в ведре звякнул колокольчиком. Коротко. Один раз. Как будто сказал: «Давай. Жми. Не позорь слоновью честь».

Судья поднял бровь так высоко, что она скрылась в облаках. Облака обиделись и поднялись выше. Они не любили, когда их трогали бровями.

— Если он будет лучше моего. Если нет — Ограда ускорится. И не просто сожмется, а побежит. У нее спортивная категория.