Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Австралия

— Что громче, — тихо произнес Горо, и его голос разнесся по поляне, как круги по воде, в которую бросили камень с надписью «спасите», — звук падающего дерева в лесу, где никого нет, или крик новорожденного, которого все решили не замечать?

Кенгуру замер.

Бюрократическая маска, которую он носил семьсот тридцать четыре года, дала трещину. Тонкую, но заметную. Из трещины пахнуло чем-то человеческим. Или почти человеческим. Или австралийским — в Австралии это одно и то же.

Он смотрел на Горо так, будто тот только что зачитал его личный дневник. Зачитал вслух. На главной площади. В час пик.

— Да, — выдохнул Судья. — Это лучше.

Ограда, которая уже приготовилась к прыжку, обиженно дернулась. Она так надеялась побегать. Но пришлось отодвинуться на полметра. Полметра для Ограды — это как для спринтера шаг назад. Обидно. Но дисциплина есть дисциплина.

— Вопрос Горо засчитан. Право на ответ — в финале. Но за отсутствие ответа на мой вопрос — минус полбалла.

— НО МЫ ЖЕ ЗАДАЛИ ВСТРЕЧНЫЙ! — крикнул Федя, подпрыгивая. От прыжка у него отвалилась челюсть. Он поймал ее на лету и приставил обратно. Криво, но с чувством.

— Это спасло вас от превращения в паштет, но не освободило от ответственности за молчание. — Кенгуру записал что-то в блокнот. — Итого: счет ноль-ноль. Ограда сжата на пятнадцать процентов. Первый раунд окончен.

Кенгуру поднял перчатку. Красный цвет полыхнул так ярко, что на секунду показалось, будто горизонт покраснел от смущения.

— Справедливость в Австралии — это когда правила одинаково непонятны для всех, — провозгласил он. — Особенно новые. У старых правил слишком много свидетелей. А свидетели — это те, кто потом пишет жалобы. А жалобы — это бумажки. А бумажки — это деревья. А деревья здесь растут вниз головой. Им тяжело. Они и так устали.

Судья развернулся и начал уходить в сторону шевелящегося горизонта. Горизонт жевал что-то с видом человека, который только что узнал, что на обед — туристы со средним достатком и плохим чувством юмора.

— ПОДОЖДИТЕ! — закричал Федя, челюсть снова угрожающе зашаталась. — А ВТОРОЙ РАУНД?! КОГДА?!

— Узнаете по звуку, — донеслось издалека. — Я свистну. И не ходите за горизонт, он сегодня не в духе. Может и переварить. А переваривать туристов — это вам не облаком быть. Там и профсоюза нет, и пенсия меньше.

Кенгуру исчез. Будто его стерли ластиком, который когда-то стер самого динозавра. Остался только запах эвкалипта и чувство, что вас только что провели по всем пунктам устава, который никто не читал.

Ограда осталась стоять. Медленно и плотоядно моргая сучками. Один сучок, тот самый, бывший бухгалтер, подмигнул руке Кости. Рука подмигнула в ответ. У них завязался безмолвный диалог. Кажется, они обсуждали налоги.

Федя бессильно сел на землю. Земля была твердой, но он был слишком уставшим, чтобы проверять, не тверже ли она, чем кажется.

— ЭБИ. МЫ ПРОИГРАЛИ?

— Нет, Федя. — Эби села рядом, поправила выбившуюся прядь. — Мы сыграли вничью с Австралией. А это уже тянет на орден. Или на справку от психиатра. В Австралии это одно и то же.

Федя чихнул. Из носа вылетела искра, сделала сальто, попыталась стать звездой, передумала и была немедленно съедена пролетавшей мимо мухой-агентом. Муха подавилась, чихнула и улетела жаловаться горизонту.

Рука Кости высунулась из кармана, показала большой палец и аккуратно вернула Степану его ручку. Но уже без колпачка. Колпачок она решила оставить себе. На память о первом раунде. Или на случай, если понадобится снова что-нибудь украсть.

— Она говорит, что всё нормально, — перевел Костя.

— Она всегда так говорит.

— Но сейчас она даже улыбается. Пальцами.

Эби посмотрела на руку. Рука действительно улыбалась. Пальцами. Это было странно. Но в Австралии странно — это нормально. Нормально — это подозрительно. А подозрительно — это когда всё слишком правильно.

— Тогда будем ждать второго раунда, — сказала она.

— А если он не начнется?

— Начнется. Кенгуру сказал — свистнет. А кенгуру в Австралии не врут. У них нет профсоюза лжецов. Он распался в прошлом веке. Не сошлись на комиссионных.

Где-то далеко, за горизонтом, который все еще жевал, раздался звук. Похожий на чих. Или на смех. Или на то, как открывается портал в страну, где всё вверх ногами и это считается нормой.

— Это был он? — спросил Костя.

— Нет, — сказала Эби. — Это было начало.

Ограда моргнула. Рука в кармане Ксти показала куда-то вдаль. Федя чихнул еще раз, на всякий случай. Искра улетела. Муха не успела.

Второй раунд приближался.

Кенгуру ушел, оставив после себя запах жженой резины и легкое чувство административного восторга. Горизонт жевал. Судя по звуку, сегодня на обед у него была партия нерастаможенных надежд и пара зазевавшихся туристов из параллельного измерения, где люди до сих пор верят в честные выборы и бесплатную доставку. Ограда стояла неподвижно, мастерски прикидываясь обычным штакетником, хотя в ее сучках явственно читалось наличие профсоюзного билета, расширенной страховки и непреодолимого желания кого-нибудь уволить из реальности. Тишина была такой густой, что в ней можно было варить компот из собственных мыслей, но мысли вариться отказывались. Они требовали раздельного меню, отдельного счета и жаловались на отсутствие вай-фая в этом сегменте бытия. Федя сидел на камне, судорожно тиская божественный тапочек. Уточка на нем улыбалась с видом свидетеля, который только что узнал, где вы прячете запасные ключи от рая.

— ЭБИ! — Федя ткнул пальцем в резиновый клюв уточки. — А МЫ ТЕПЕРЬ ПРОСТО СИДИМ И ЖДЕМ, ПОКА У НАС ОТРАСТУТ КОРНИ ИЛИ ЖАБРЫ?!

— Мы ждем второй раунд, — ответила Эбигейл, стряхивая с плеча наглую пыль, которая уже пыталась оформить на ее пиджаке долгосрочную аренду.

— А КЕНГУРУ НЕ ЗАБУДЕТ СВИСТНУТЬ? У НЕГО ЖЕ СКЛЕРОЗ СУДЬИ!

— В Австралии кенгуру не врут, Федя. У них профсоюз лжецов обанкротился еще в прошлом эоне, когда они попытались продать Луну по частям и не сошлись на комиссионных. Так что сиди и впитывай вечность, пока горизонт не отрыгнет что-нибудь полезное.

Из ниоткуда, с грацией системной ошибки, материализовался Утконос. На нем была жилетка с таким количеством карманов, что в них могла бы спрятаться небольшая европейская страна вместе с госдолгом. Из карманов торчали огрызки карандашей, печати размера XXL и чьи-то невыполненные обещания. На морде Утконоса было написано: «Я работаю здесь семьсот лет, и моя единственная мечта — чтобы вы все провалились в текстуры». Он закинул удочку прямо в облака под ногами, леска натянулась, и через секунду он выудил розовый тапочек. С уточкой. Уточка на тапочке выглядела так, будто только что посмотрела финал «Игры престолов» и была глубоко разочарована.

— ЭТО ОН! ВТОРОЙ! — заорал Федя, вскакивая на лапы.

— Это не он, это его кузен, — меланхолично крякнул Утконос голосом сломанного банкомата. — Третий. Второй сейчас на таможне, его задержали за излишек смысла. Боги теряют обувь чаще, чем совесть. Вчера вон левый сандалий Шивы поймали, так он до сих пор в ведре танцует, спать не дает.

Утконос швырнул тапочек обратно в небо. Облака возмущенно заклубились — они не любили, когда в их воздушное пространство вторгалась божественная канцелярия.

— Ищут его уже семь веков, — продолжил Утконос, доставая термос. — Гравитация обещала помочь, но у нее сейчас перераспределение масс и критические дни в районе экватора, ей не до шлёпанцев. Чай будете? Эвкалиптовый, с мятой и привкусом экзистенциального тупика. Сахара нет — он здесь слишком легкий, улетает в стратосферу работать снегом.

Утконос разлил чай. Жидкость была подозрительно синего цвета, какой бывает у воды, когда она обиделась на человечество и решила стать философией.

— Зачем вы здесь? — Утконос уставился на Федю.

— НАС ЗАНЕСЛО! — отрапортовал Федя, прижимая тапочек к груди так, будто в нем была спрятана карта ко всем бесплатным столовым мира.

— Всех заносит. Но билет назад стоит дорого — один честный вопрос на всех. И заполненная форма 12-Б в трех экземплярах, написанная кровью девственного единорога или хотя бы слезами налогового инспектора.

— МЫ НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЛИ! — возмутился Федя.

— Тогда зачем ты держишь этот тапок? Он тебе мал, он тебе жмет карму и натирает эго. Носить чужую жизнь — это симптом, дракон. Скоро ты начнешь задавать вопросы, которых нет даже в Даркнете, потому что их забанили за излишнюю правдивость.

Мама Сара тем временем водрузила мангал прямо на какой-то очень важный с виду камень. Камень пискнул, но Мама Сара посмотрела на него так, что тот немедленно прикинулся обычным булыжником без претензий на святость.

— А ЧТО ТАМ, ЗА ГОРИЗОНТОМ? — спросил Костя.

— Там то, что вы ищете, или то, от чего вы бежите, — Утконос пожал плечами. — Какая разница, если туда нельзя без визы? Сначала — гонка, потом — финал, потом либо куст, либо облако. У куста, кстати, соцпакет лучше: листва опадает, зато весной выдают новую по льготной очереди. У Ограды вон вакансия открылась — один сучок уволился, уехал на острова, говорит, устал моргать на туристов.

Федя чихнул. Из носа вылетела искра, сделала мертвую петлю и попыталась самоорганизоваться в новую галактику, но упала в мангал и обиженно зашипела.

— Осторожнее с огнем, — предупредил Утконос, записывая что-то в блокнот. — Австралия — страна холодных решений. Здесь даже кипяток через минуту становится льдом из чистой вредности. Я вот тоже пришел за ответом семьсот лет назад, а получил удочку, график смен «сутки через вечность» и обед за свой счет. Мой вопрос был: «Зачем мне здесь быть?». Мне ответили: «Чтобы ты мог спросить об этом других».

Утконос встал, поправляя жилетку. Рука Кости, высунувшаяся из кармана, в этот момент филигранно вытащила у Утконоса из заднего кармана ту самую печать XXL и мгновенно спряталась обратно. Утконос ничего не заметил, он смотрел на горизонт, который начал жевать в два раза быстрее.

— Скоро свисток. Кенгуру уже досмотрел реалити-шоу и идет сюда практиковать новые виды психологического давления. Бегите, ищите, теряйте конечности, находите чужие. В конце поймете, что искали не тапочек, а смысл жизни, но тапочек хотя бы можно надеть, в отличие от смысла.

Утконос растворился в воздухе со звуком лопнувшего мыльного пузыря. Федя посмотрел на уточку на тапке. Уточка перестала улыбаться. Она смотрела вдаль с таким суровым видом, будто собиралась возглавить крестовый поход против здравого смысла.

— ЭБИ, Я ГОТОВ! — торжественно провозгласил Федя. — Я ГОТОВ К ВОПРОСАМ, К ОТВЕТАМ И ДАЖЕ К РАБОТЕ КУСТОМ! НО СНАЧАЛА Я ХОЧУ ЗНАТЬ ДВЕ ВЕЩИ: ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ И ГДЕ ТУТ БЛИЖАЙШИЙ СОРТИР ДЛЯ ДРАКОНОВ?!

— Сортир найдем по дороге, — Эби взяла его за лапу. — Или используем горизонт, он всё равно всё переваривает.

Рука Кости высунулась из кармана, победно шлепнула печатью «ОДОБРЕНО» по воздуху (воздух тут же приобрел официальный статус и начал требовать налоги за дыхание) и показала средний палец уходящему Утконосу. Ограда моргнула двумя сучками одновременно. Вдалеке раздался звук, похожий на чих бога, у которого аллергия на логику. Второй раунд официально постучался в дверь, но так как двери не было, он просто выбил всем зубы своим Утконос исчез, растворившись в воздухе, как обещание политика или надежда на то, что понедельник когда-нибудь отменят. Ограда стояла, Горизонт жевал, методично перемалывая чьи-то нереализованные амбиции. Федя сжимал тапочек с видом человека, который осознал: этот розовый предмет с уточкой — либо его пропуск в вечность, либо его надгробная плита. Впрочем, в Австралии надгробная плита считалась ликвидной недвижимостью с хорошим видом на небытие.

— Так, — Эбигейл обвела компанию взглядом генерала, чей план сражения только что съела коза. — У нас есть окно во времени, пока Кенгуру не досмотрит финал своего шоу про похудение кактусов. Утконос ушел строчить донос на нашу адекватность. Ограда косплеит забор. Значит, у нас в распоряжении примерно… — Она посмотрела на запястье, где часов не было уже пару веков. — У нас есть ведро бесконечности. Используйте его аккуратно, дно прохудилось.

— А ТОЧНЕЕ?! — взвизгнул Федя, чешуя которого вибрировала в такт с чавканьем горизонта.

— Точнее — пока горизонт не переварит тех туристов-веганов из параллельной реальности. У них слишком жесткие убеждения, они застревают в зубах мироздания и вызывают у реальности изжогу.

Мама Сара уже вовсю кочегарила мангал. Камень под ним попытался возмутиться и запищать о нарушении прав геологических объектов, но Мама Сара одарила его взглядом «я сорок лет выбирала мясо на Привозе», и камень немедленно самоликвидировался в песок от греха подальше.

— Шашлык будет? — Горо заглянул в ведро, где слон Луи нетерпеливо звякнул колокольчиком. У слонов на мясо был нюх профессионального следователя.

— Шашлык будет, — отрезала Мама Сара. — Но сначала — стратегия. А потом — еда. В Австралии нельзя есть без смысла, иначе еда съест тебя изнутри из чистой солидарности с местной фауной.

— А если смысла нет? — Степан поправил пустоту над головой. Жест был таким старым, что руки выполняли его автоматически, даже когда шляпы не было уже три страны и два портала.

— Тогда шашлык станет смыслом. Вкус — единственная валюта, которая не обесценивается при переходе через портал. Его нельзя потерять, его можно только облизать с пальцев вместе с остатками совести.

Мангал зашипел, подтверждая тезис.

Папа Изя развернул газету, которая отчаянно пыталась совершить побег в сторону стратосферы.

— Тут пишут, — Изя прижал новости коленом, — что второй тапочек видели у Большого Барьерного рифа. Он плыл брассом и читал Кафку в оригинале.

— КАФКУ?! ЗАЧЕМ ТАПОЧКУ КАФКА?! — Федя едва не выронил свой экземпляр.

— Чтобы не чувствовать себя одиноким в этом абсурде, — Папа Изя перевернул страницу, которая тут же укусила его за палец. — Все мы тут превращаемся: кто в жука, кто в облако, кто в налоговую декларацию. Без пары ты — не личность, Федя. Ты — черновик, который бог забыл сжечь. Еще пишут, что пенсионный фонд Австралии переехал на кучевое облако номер семь, но принимает только наличные воспоминания. А у нас их — кот наплакал, и тот — привидение.

Костя проверял свои конечности. Три руки были на месте, четвертая — в бессрочном отпуске, но иногда слала СМС-сообщения через фантомные боли.

— Эби, а если мы не найдем второй тапок в этой гонке?

— Тогда станем частью соцпакета Ограды. Там неплохо кормят тишиной, но один сучок недавно уволился — говорит, зрение село на туристов моргать.

— А если найдем?

— Тогда зададим Вопрос. Самый Главный. Тот, от которого у Вселенной случается перезагрузка системы.

Тишина стала такой густой, что в ней можно было вешать не только топоры, но и целые мебельные гарнитуры. Даже горизонт перестал жевать, прислушиваясь к их экзистенциальному кризису.

— МЫ ЗНАЕМ ВОПРОС! — вдруг хором выдохнули тридцать два айфона Мэри, создавая эффект объемного бреда. — «ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ?»

— Слишком банально, — Степан поморщился.

— ЭТО ФУНДАМЕНТ! — парировали айфоны. — ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — НАЛОГИ НА СМЫСЛ И ПРОЦЕНТЫ ПО КРЕДИТУ БЫТИЯ!

Горо поднял ведро повыше. Слон Луи внутри звякнул колокольчиком. Два раза. Коротко. Как будто сказал: «Они правы. Но это не мое дело. Я слон. Я просто помню».

— СЛОН ЗНАЕТ, — сказал Горо. — НО ОН МОЛЧИТ.

— Слоны всегда молчат, — сказал Папа Изя. — Это их метод. Если слон начинает говорить, он перестает быть слоном. Становится политиком. Или философом. Или тем, кто пытается продать вам слона, которого у него нет.

— А ЕСЛИ СЛОН ЗНАЕТ — ЗНАЧИТ, ОТВЕТ СУЩЕСТВУЕТ?

— Существует, — сказала Мама Сара, переворачивая шашлык. — Но это не значит, что он вам понравится. Иногда ответы такие, что лучше бы их не было. Или они были, но вы их пропустили, потому что думали о чем-то другом. Например, о шашлыке.

— А ШАШЛЫК — ЭТО ТОЖЕ ОТВЕТ?

— Шашлык — это вопрос, который сам себе отвечает. Ты его готовишь, ты его ешь, ты его перевариваешь. В конце остается только вкус. И чувство, что ты сделал что-то правильно.

Мангал зашипел громче. Он был согласен. Он вообще был согласен со всем, что касалось шашлыка. Это была его зона ответственности.

Федя встал. Тапочек в его лапах нагрелся до температуры свежего чебурека. Уточка на нем смотрела вдаль с решимостью камикадзе, которая только что поняла, что ее самолет — это надувная уточка из детской ванночки, и назад дороги нет.

— ЭБИ! Я ЗНАЮ! — закричал он. — МЫ СПРОСИМ НЕ «ЗАЧЕМ МЫ В АВСТРАЛИИ». МЫ СПРОСИМ: «ЗАЧЕМ МЫ ВООБЩЕ ДУМАЕМ, КОГДА МОЖНО ПРОСТО ЕСТЬ ШАШЛЫК?!» НЕТ, НЕ ТО… ЗАЧЕМ ВСЁ ЭТО?! ЗАЧЕМ ТАПОЧЕК, КЕНГУРУ И УТКОНОС, ЕСЛИ В КОНЦЕ ВСЁ РАВНО ОБЛАКО?!

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было утонуть. Или найти ответ. Или понять, что ответ — это и есть тишина, просто она не любит, когда ее торопят. У нее тоже есть график.

— Это хороший вопрос, — сказала Эби. — Очень хороший. Неправильный. Но хороший.

— ПОЧЕМУ НЕПРАВИЛЬНЫЙ?!

— Потому что он предполагает, что облако — это конец. А облако — это начало. Или середина. Или просто перерыв на обед. Какая разница. Главное — ты его задал. Не для ответа. Для того чтобы задать.

В этот момент Рука Кости, которая до этого тихо инспектировала карманы реальности, вынырнула наружу. В ней была та самая печать «XXL», украденная у Утконоса. С грацией пьяного мастера ишака, который только что защитил диссертацию по квантовой механике, рука замахнулась и со всего маху шлепнула печатью прямо по резиновому лбу уточки на тапочке.

Воздух вокруг задрожал, приобретая официальный статус министерства правды с правом проведения внеплановых проверок совести. На тапке проступили светящиеся буквы, пахнущие ладаном, мокрой шерстью и легким чувством, что тебя только что приняли на работу, но забыли сказать, на какую должность и есть ли у нее пенсия:

«ОДОБРЕНО. ВОПРОС ЗАРЕГИСТРИРОВАН. ОЖИДАЙТЕ ОТВЕТА В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ВЕЧНОСТЕЙ. ВОЗМОЖНЫ ТЕХНИЧЕСКИЕ СБОИ В ВИДЕ ГРАДА ИЗ ЛЯГУШЕК, НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЙ СМЕНЫ ГРАВИТАЦИИ И ВНЕЗАПНОГО ЧУВСТВА, ЧТО ВЫ ВСЁ СДЕЛАЛИ ПРАВИЛЬНО».

Уточка на тапке впервые за историю мироздания ухмыльнулась. Не улыбнулась — именно ухмыльнулась. С видом существа, которое только что получило повышение и теперь будет требовать отдельный кабинет с видом на вечность.

— ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО МЫ МОЖЕМ ИДТИ?! — Федя подпрыгнул так, что Ограда испуганно сжалась на три сантиметра. Она не любила, когда прыгали. Это было непредсказуемо.

— Это значит, что гонка началась, — Эбигейл поправила воротник. — Слышите?

Где-то за горизонтом раздался свист.

Это не был обычный свист. Это был звук рушащихся иллюзий, открывающейся банки с кильками, которая семьсот лет ждала своего часа, и начала налоговой проверки, которую случайно запустили на год раньше положенного срока, а отменить забыли. В этом свисте было все: и надежда, и отчаяние, и чувство, что сейчас начнется что-то такое, после чего даже облака будут просить перерыв на перекур.

— БЕЖИМ! — скомандовала Эби.

И они побежали.

Федя летел, подрабатывая хвостом как пропеллером, чешуя на спине встала дыбом от азарта. Мама Сара бежала с мангалом наперевес, не теряя ни единого уголька — угли были дисциплинированные, они знали, что если отстанут, то их съедят без шашлыка. Папа Изя на ходу дочитывал некролог собственного здравого смысла, который умер где-то между Гонконгом и Индией, и теперь его поминали трогательным молчанием и легким кивком в сторону горизонта.

Степан пытался не отставать, хотя его ноги уже начали совещание о том, стоит ли продолжать эту авантюру или лучше оформить временную прописку в ближайшем камне. Мэри бежала с айфонами, которые светились, как новогодняя елка, которую забыли выключить после третьего января. Призраки внутри орали: «БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! ЕСЛИ ОПОЗДАЕМ — НАС ВЫКЛЮЧАТ ИЗ ПОДПИСКИ!».

Костя просто следовал за своей рукой, которая уже вовсю гребла воздух, как веслом, задавая темп всей компании. Рука была довольна. Она вообще была единственной, кто знал, куда бежать. Или делала вид. В Австралии это одно и то же.

Горо бежал с ведром, слон Луи внутри звонил в колокольчик, отбивая ритм, как барабанщик, который понимает, что сейчас начнется его лучший сольный номер.

Ограда моргала им вслед всеми сучками сразу. Один сучок, тот самый, который собирался в отпуск, подмигнул на прощание. Ему нравились эти туристы. Они хотя бы бегали, а не стояли и не смотрели в одну точку с видом, что уже все поняли и теперь ждут подтверждения.

Горизонт открыл рот пошире, готовясь к десерту. Сегодня на сладкое у него были бегущие туристы с горячим мангалом. Это было лучше, чем веганы. У веганов слишком жесткие убеждения. Они плохо жуются.

Муха-агент над ухом Феди зажужжала гимн Австралии в миноре. Она тоже бежала. У мух тоже были свои квоты.

— Я ГОТОВ СТАТЬ ОБЛАКОМ! — орал Федя на бегу, чешуя его сверкала, как казино в Лас-Вегасе, которое только что выиграло судебный процесс против гравитации. — НО ТОЛЬКО С ГРОЗОЙ И БЕСПЛАТНЫМ САХАРОМ! И ЧТОБЫ МЕНЯ НАЗВАЛИ В МОЮ ЧЕСТЬ! НЕ КАКОЕ-НИБУДЬ ОБЛАКО-37, А ФЕДЯ-1! ИЛИ ФЕДЯ-МИЛЛИОН! Я НЕ ПРИВЕРЕДЛИВЫЙ!

Рука Кости высунулась из кармана, показала горизонту средний палец, затем большой, а затем — фигуру из пяти пальцев, означающую «мы еще вернемся за сдачей». Горизонт проглотил этот жест вместе с облаком надежды, которое случайно залетело не в ту сторону.

Второй раунд начался.

Никто не знал правил. Никто не знал, куда бежать. Никто не знал, сколько времени у них есть. Но все точно знали: если ты остановишься, тебя оформят как предмет мебели. А Федя всегда ненавидел быть табуреткой. У табуреток нет крыльев. У табуреток нет права чихать. У табуреток есть только четыре ножки и чувство, что на тебя кто-то сел.

А Федя хотел летать. Даже если в конце полета его ждало облако. Даже если облако было без сахара. Даже если облако называлось не Федя-миллион, а просто — «то самое, которое всегда опаздывает».

— Я ЛУЧШЕ СТАНУ ВЕТРОМ! — заорал он, обгоняя даже собственную руку. — У ВЕТРА ХОТЯ БЫ ЕСТЬ НАПРАВЛЕНИЕ!

— ВЕТЕР НЕ ЗНАЕТ, КУДА ДУЕТ! — крикнула в ответ Эби.

— ЗАТО ОН ДУЕТ! ЭТО УЖЕ ЧТО-ТО!

И они бежали дальше. В сторону свистка. В сторону тапочка. В сторону вопросов. В сторону ответов. В сторону всего, что будет после. Или до. Какая разница. Главное — они бежали.

Рука Ксти показала большой палец. Два раза. На всякий случай. У нее был опыт. Свисток не просто прозвучал — он инсталлировался в подкорку каждого бегущего, как навязчивая реклама службы доставки счастья, которая работает только в один конец и не принимает возвраты. Он жил теперь внутри, пульсировал в такт сердцу, которое билось где-то в районе левой пятки, потому что в Австралии даже органы имеют право на миграцию.

Федя летел, перебирая лапами с частотой квантового процессора, пытающегося вычислить последнее число «пи» в условиях дефицита оперативной памяти и полного отсутствия технической поддержки. Его чешуя гудела, как трансформаторная будка, в которой заперли джаз-бэнд с нереализованными амбициями, ящиком перезревших манго и контрабасистом, который утверждал, что он — перевоплощение Луи Армстронга, просто все забыли ему сказать.

— ЭБИ! — взревел он, обгоняя собственную тень. Тень в ужасе затормозила, попыталась перекраситься в цвет выжженной травы и сделала вид, что она — не тень, а просто пятно от чьей-то неудачной жизни. — А МЫ БЕЖИМ ТУДА, ГДЕ ЕСТЬ ЕДА, ИЛИ ТУДА, ГДЕ НАС ПЕРЕСТАНУТ СПРАШИВАТЬ ПАСПОРТ?!

— МЫ БЕЖИМ В ЛУЧШЕМ НАПРАВЛЕНИИ ИЗ ВСЕХ ВОЗМОЖНЫХ! — крикнула Эбигейл, чей бег напоминал скольжение по тонкому льду чужого воображения, который только что объявил забастовку и требовал повышения зарплаты. — ОНО НЕ ТРЕБУЕТ ВИЗЫ! ОНО ТРЕБУЕТ ТОЛЬКО ПОЛНОГО ОТСУТСТВИЯ СТРАХА ПЕРЕД ВЫСОТОЙ, КОТОРОЙ В АВСТРАЛИИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, ПОТОМУ ЧТО ЗДЕСЬ ВСЁ — НИЗИНА ДУХА!

Мама Сара неслась впереди, а мангал катился рядом, исполняя сложные пируэты и периодически подмигивая искрами пролетающим мимо бумерангам. Угли внутри вели светские беседы о преимуществах березового дегтя перед эвкалиптовым перегаром, и один уголь уже написал диссертацию на тему «Термодинамика абсурда в условиях австралийской гравитационной аномалии», но не защитил, потому что не нашел оппонентов.