Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти
- -
- 100%
- +
Если в начале юноши слушали рассказ священника, подавляя улыбку, то в конце они и впрямь призадумались… У Феди была ещё бабушка, жившая в Волгограде, он навещал её три года тому назад, когда всей семьёй они приезжали на похороны дедушки. В его памяти запечатлелась измученная старая женщина с тёмными мешками под выцветшими, дотоле изумрудными глазами; сидя за поминальным столом, она уже выплакала все слёзы, и только тихонько всхлипывала, боясь помрачить своим трауром беспечное настроение окружающих… Феде до боли захотелось к ней, он думал выскочить сейчас из вагона, побежав к машинисту, и попросить высадить его, неблагодарного внука, из поезда, чтобы купить билеты и помчаться в Волгоград… Но он вспомнил о своей милой, живущей в Останинском селе бабушке, которая ждёт и любит его не меньше… Тогда он дал себе клятву поехать следующим летом к бабушке Вере, в Волгоград, а чтобы придать обещанию больший вес, проговорил его вслух.
– Вот и молодец! – похвалил Фёдора священник. – Нельзя стариков забывать, нельзя, грех это!
Петя же лежал молча. И по материнской, и по отцовской линии бабушки и дедушки у него давно умерли; так получилось, что он был поздним, самым младшим из пяти детей, он не познал, какая это радость быть внуком: смотреть с дедушкой по телевизору хоккей или футбол, страстно болея за любимую команду, а потом, в случае выигрыша, радоваться, а в случае же проигрыша обвинять в жульничестве судей, но только не своих, почитай, «родных» игроков; или гулять с бабушкой по скверу, в ожидании, когда вы пройдёте мимо магазина и она, умилившись, купит тебе аппетитную маковую булочку…
Петя решил ехать с Федей только потому, что надеялся заполучить ненароком старческую ласку, необходимость в которой не утрачивается с возрастом.
***
– А Вы святой Макарий? – спросил Пётр, доедая бутерброд, вручённый ему священником.
– Отчего ж святой? – поинтересовался, хихикнув, старичок.
– Так Вы же батюшка!
– Думаете, кабы батюшка, так непременно святой?
– Разве нет? – ввязался в разговор Фёдор.
– Э, нет, Слава Богу! – ответил шутливо священник. – Святой – это груз такой на плечи, ноша, прямо сказать, непосильная. Лежишь себе на кроватке, посыпаешь, раз – озарение во сне, пришла, пусть, Дева Мария, и что-то такое мудрёное напророчила, тотчас не поймёшь, приходится пробуждаться раньше петухов, идти, брать псалтырь, читать, молиться, чтоб ясность наступила и всякому люду предзнаменование растолковать мог… А коли не наступит, так трапезничать сядешь – хлеб поперёк горла встанет! У меня же жизнь проста: утренняя, дневная и вечерняя службы, окрестить там кого, или, на худой конец, отпеть – и на том спасибо!
– Ух, как интересно! – проговорил Пётр. – А вот, скажем, если невеста моя, порою, такой гадюкой делается, аж прибить её охота, что делать?
Незнакомец, оторвавшись от чтения газеты, поднял глаза на Петра. Меньше всего бы он подумал, что у такого медлительного и неповоротливого юноши может быть невеста, что кто-то его такого может принимать, любить даже, а ещё, к тому же, ждать, пригорюнившись, все дела отложив… «Впрочем, – подумал мужчина, – как верно говорят в народе: „Всякой твари по паре!“ Неспроста же это выражение пошло!»
– Внучок, – отвечал священник, – коли не женившись тебя уже такие думы тревожат, то что же опосля станется? Семья – дело, брат, трудное, сноровки и подхода особого требующее, но решаемое. Если люди любят друг друга – им все беды нипочём! А чтоб брак был крепким, вам бы повенчаться следовало!..
– Так я же в партии! – гордо произнёс Пётр, немного выпятив грудь.
– И чего ж?
– Ленин не поймёт! – серьёзно ответил юноша.
– Ленин? – спросил, смеясь, батюшка. – А вот, например, случись чего, говоришь ты про себя: «Дедушка Ленин, помоги!»?
– Нет, – бойко ответил Пётр.
– Почему?
– Ну… так… это…
– Потому что не поможет он ни тебе, ни кому другому! Кто он, этот ваш Ленин? Обычный человек, такой же, как и все, грешный.
При слове грешный незнакомца передёрнуло. Ему стало дико, что этот человек, живя в социалистической стране, может в здравом уме попрекать каким-то грехом… и кого же? Самого Ленина! Как он может выбирать святую троицу, а не священную коммунистическую триаду в лице Ленина, Маркса и Энгельса? Как его сердце может не отвечать революционным откликом на призыв: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» – а заставлять идти сомнамбулически тело, подставляя всем направо и налево обе щёки, чтобы проходящие запечатлели на них отпечатки рабочих рук?
– Так вы думаете, ничего не случится? – обеспокоенно спросил Пётр.
– А как же, случится! – прищурившись, произнёс батюшка. – В душе твоей мир настанет, откроешь ты её на пути Божия, сердце ещё больше любовью зальётся, да и жить лучше станет!
III
Поезд остановился на какой-то провинциальной станции. Запыхавшаяся проводница открыла дверцу купе и пригласила пассажиров проветриться.
Все вышли на улицу. Юноши стали подходить к местным бабушкам, выставившим на прилавки малиновые, яблочные и грушевые варенья, солёные огурцы да помидоры, ягодки, плетёные лапти и много всякой всячины.
Священник, молодцевато разгуливая по перрону, заложил за спину руки, напевая себе под нос старую песню и причудливо приплясывая при этом:
Любые трудности нам нипочем,Ведь рядом друга верного плечо.Есть заповедь одна у речника:«Лишь сильным покоряется река!»Он с обожанием смотрел, как сквозь вечернее тучное небо прорываются звёзды и тушат края тьмы тёплым светом; как проехавший тысячи вёрст поезд успокаивается, выбрасывая в воздух клубы дыма, словно салютуя в честь долгожданной остановки; как заблудившаяся кошка, опасливо подёргивая хвостом, ищет укромное место, – всю эту красоту он впитывал в себя, настолько желая чувствовать жизнь, что отдавался полностью её течениям…
Незнакомец смотрел и чуждался священнического жизнелюбия. Он докуривал сигарету, вспоминая своё прошлое… Как быстро оно стало прошлым. Вот, будто недавно, всё крутилось, вертелось, кипело и… стало частью истории, истории одного человека, и ведь у каждого есть эта личная история, состоящая из взлётов и падений, впоследствии переходящая в историю поколений, но как по-разному мы принимаем одно за взлёт, а другое за падение, как часто мы наделяем высоким смыслом то, что и гроша медного не стоит, и как часто упускаем из виду важное…
Вся наша жизнь, в конце концов, превратится в прошлое, избирательно хранящееся в памяти потомков, которые в редкие проблески вспомнят какой-нибудь незамысловатый случай о своём родственнике, знакомом, друге… Настоящее мы успеваем застать совсем чуть-чуть и не задумываемся о его стремительности, ценности, а уж про будущее и говорить не приходится – оно вихрем обрушивается на нас, с пугающей быстротой становясь настоящим, а затем прошлым…
Бог, создавая наш мир, торопился, уложив созидание планеты в шесть дней, и, видимо, вылепливая человека, уместил эту спешку и в него.
Устав, священник сел на скамейку.
– Батюшка… мне надо поговорить с вами! – сказала проводница, присаживаясь рядом со старичком.
Незнакомец стоял рядом, невольно слушая.
– Видите, – начала она, – трое детей у меня…
– Так это ведь радость неимоверная! – воскликнул священник.
– Да, что правда, то правда, – продолжала проводница, – но дело не в том… Старшенькому сыночку у меня двадцать лет, он на режиссёра учится, хочет в будущем фильм про войну снять, среднему у меня шестнадцать лет, рисует бесперечь, собирается в художественное училище поступать, а младшенькой семь лет, она вот недавно в первый класс пошла, успеваемость у неё хорошая…
– И чего же?
– Волнуюсь я за них… Недавно вернулась домой, стала со старшим, Серёженькой, разговаривать, а он будто бы сторонится меня, как скрывает что-то, от соседей узнала, что он с девушкой какой-то гулял, даже в дом к нам её приводил, а мне не сказал ничего… А у средненького, Вани, друзья сомнительные появились, музыкальные вечера устраивают; он, пока меня нет, таскается туда, а что уж там происходит – тайна покрытая мраком… А доченька, Лидочка, как на отшибе, сама себе предоставлена, подошла ко мне недавно и говорит: «Мамочка, у нас концерт будет в честь восьмого марта, я там стих читаю… придёшь?» – и смотрит так испытующе, дознаться хочет, а у меня сердце кровью обливается! Воспитываю я их одна, муж мой был дебоширом и пьяницей, раньше хоть инженером работал, толк был, а в последнее время деньги до семьи доходить перестали – пропивал после получки… Бывает, придёт, в стельку накушавшись, и начнёт барагозить, а я шёпотом говорю: «Дети спят, их хоть пожалей!» А он: «Меня бы кто пожалел! Я глава семьи! Мужчина! А ты женщина – молчи, твоё дело бельё стирать, полы драить, да детей растить!» А я ему: «А твоё работать! Так ты гол как сокол с этой работы приходишь, денег с тебя не допросишься! А мне детей одевать, кормить нужно, что мне, по соседям побираться?!» Тогда он рассвирепеет да как зарядит мне по хребту, боль страшенная, утром рейс, надо быть выспавшейся и настороже, работа ведь у нас, не комар чихнул, ошибку допустишь – выговор, без всяких расспросов. Я уж куда только не обращалась, чтоб посодействовали, вразумили этого непутёвого, он тоже, когда трезвый, клянётся, божится мне: «Ни капли в рот! Ни капли в рот!» – но, как вечер, снова да ладом… В конце концов, прирезал он дружка своего спьяну, посадили его, я сразу же на развод подала – мне разрешили, хотя долго упрашивали обождать, обдумать, а я этой судье говорю: «Нет, я его как облупленного знаю, не изменится он, всю душу мне вытрясет, и меня, и детей по миру пустит, так хоть крыша над головой есть, а то ещё и её лишимся!» Родители у меня умерли, я рано сиротой осталась, братьев и сестёр нет, оттого я своих троих родила, чтоб в случае чего положиться друг на друга могли… люди нас не бросают, но… беспокоюсь я, как бы мне ни упустить их… Я стала бояться, что вернусь в очередной раз, а дети меня не узнают и я их не узнаю, и станем мы на разных языках говорить…
– Ты, вот что, – сказал после недолгого молчания священник. – Сходи с ними в церковь.
– Думаете, поможет? – недоверчиво поинтересовалась проводница.
– А как же! Ведь некрещёные они, поди, у тебя?
– Нет!
– Ну, вот! Ты обязательно их своди. Где вы живёте?
– На *** улице.
– Так-с… – задумчиво протянул старичок. – Если не ошибаюсь, рядом с вами недавно церковь отреставрировали, и вроде как мой знакомый, отец Анатолий, там службы ведёт?
– Да, есть там вроде какая-то церквушка, там раньше дом культуры был!
– Вот, верно! Сходи туда, отец Анатолий добрый и мудрый, поговорит с твоими ребятками, пригласит их на службу, глядишь, ободнится всё!
– Точно?
– Конечно! – радостно воскликнул священник, обняв проводницу за плечи. – Господи, какое счастье эти дети! Говорят: «Дети – цветы жизни!» – а мне кажется, что дети – это сама жизнь, с её трогательностью, ветреностью, первыми шагами и первыми трудностями! Это очень здорово!
Незнакомец заметил, что стал терпимее относиться к старику с его чудаческим подходом к жизни; доброта всегда пленит человека, как бы плохо ни было у него на душе.
***
Был поздний вечер; поезд мчался, проносясь мимо сёл и деревень.
– Вы видели, – сказал Фёдор, вертя в руках газету, – хотят принять закон, признающий право трудящихся на забастовку!
– И что с того? – поинтересовался священник.
– А теперь, изволите, каждый может выйти с плакатом, руками, ногами помахать, постучав кулачками по столу и обиженную рожицу скорчив, – и ему зарплату повысят и квартиру выделят! – язвительно произнёс Пётр.
– И ничего в этом плохого нет! – ответствовал Фёдор. – Права наши надо расширять, а то устроили чёрт знает что! Обязанностей у рабочего человека много, а прав – кот наплакал! А ведь руками пролетариев, простых мужиков от сохи, вершилась Великая октябрьская революция! Не надо забывать!
– И что изменилось? – вопрошал Пётр. – Царя-батюшку на генсека сменили! Как нужным людям квартиры давали, так и дают! Как в стране дефицит был, так он и есть! Всё за свободой гонятся – больше, больше им подавай! А они лежат на кровати, ножки свесив, да ждут, когда им на блюдечке с голубой каёмочкой права принесут! Хорошо устроились!
– А ты женишься, тебе что, квартиру не дадут?
– Может, дадут, мы на очередь встанем. Это ещё погоди загадывать, жениться надо сначала!
– Могут поменяться планы?
– Жизнь непредсказуема. Но мне обидно, что я раньше учился и работал ничуть не меньше, общественными делами занимался, а стоило зарекнуться о женитьбе – как все прозрели, сразу же захотели квартиру дать!
– Правильно, семья требует отдельную, просторную жилплощадь!
– Допустим, моя требует! И я, и невеста моя работаем, себя не щадя. А если какой-нибудь лоботряс, вроде нашего Кольки Иванова, женится на отличнице, допустим, Вере Пановой, так их тоже на очередь поставят, и они тоже смогут получить квартиру!
– Верка за такого не пойдет! – отрезал, поморщившись, Фёдор.
– Ой, любовь накатывает внезапно, не успеешь обернуться – уже дети, внуки, жизнь удалась! – самодовольно произнёс Пётр, видя, как у Фёдора заходили желваки.
– То есть, ты считаешь, – произнёс, нахмурившись, Фёдор, – что если Верке с Колькой…
– Чете Ивановых! – едко заметил Пётр.
– Хорошо, чете Ивановых, – продолжил тревожно Фёдор, – допустим, если дадут квартиру, выходит, это несправедливо, несмотря на то, что Вера прилежная ученица и бес её дёрнул выйти замуж за тунеядца Колю!
– Именно, что несправедливо! И не свобода эта никакая, а рабство равноправия!
– А вы что же думаете про свободу, да про справедливость? – спросил Фёдор священника, принципиально избегая взглядом Петра.
– Я-то? – сказал, сидя фертом1, старичок. – Я вот что думаю… Всё бы хорошо, но свобода – ответственность большая, небось за каждый поступок и слово надобно отвечать. Это сперва, кажется, свобода – мол, что хошь, то и делай! А на деле – ой, как всё трудно… Взять хотя бы Адама с Евой. Жили они припеваючи, лишений и напастей не зная, но угораздило же Еву сорвать плод с древа познания и, мало того, что самой откусить, так ещё и Адама угостить. А там, можно сказать, была самая что ни на есть полная свобода, только деревце одно запретное росло – обходи его стороной, да будет тебе счастье! А тепереча у нас этих дерёв развелось полон сад – только знай себе, остерегайся! Думается, свобода должна быть в человеке, а не вокруг него, коли сам человек обуздать себя горазд, коли не кидается срывать каждое наливное яблочко, – так он свободный, а ежели он без разбора пожирает всё, по-свински, этак, то он создал себе кумира, называемого чревоугодием, и свободой тут не пахнет! А о справедливости не нам судить, на всё воля Божья – глядишь, подчас на худого человека, думая: «Он в ад попадёт, заповедей не соблюдает, не крестится, поносит всех, злословит бесперечь по пустякам!» – а, может, он доброе дело какое сделал, жизнь человеку спас, а я его сужу неправедно, серчая, но Господь-то видит, поэтому жизнь у этого человека как по маслу идёт!
Юноши задумались…
– А вы что думаете? – поинтересовался Фёдор у незнакомца.
– А я не шалю, никого не трогаю, починяю примус! – чопорно ответил мужчина.
– Это правильно! – подхватил священник. – Это ещё вернее, чем я вам сказал. Зачем рассуждать, ежели от нас с вами ничего не зависит, люди мы обыкновенные! Это правильно, это разумно! Только примусы там разные и остаётся починять!
Попутчики стали готовиться ко сну. Молодые люди уснули первыми, оставшись при своих мнениях, священник предпочёл сну любование проносящимся ночным пейзажем, а незнакомец, сняв припекавшую голову шляпу и сжимавшее пальто, повесил их на ближайший крючок, прижавшись левым виском к стене, и тревожно захрапел…
Вторая глава
I
Незнакомца звали Алексеем Александровичем Ямщиковым.
Его предки по отцовской линии были евреями, иммигрировавшими в Россию из Белоруссии в начале двадцатого века. Сведений о прабабушках и прадедушках не сохранилось, но бабушку Алексея, Сару, во время еврейского погрома, организованного после убийства Столыпина, приютили в усадьбе Ивана Константиновича Морозова, известного исправника *** уезда, жившего вблизи Санкт-Петербурга.
Несмотря на занимаемую должность, вынуждавшую верой и правдой служить Отечеству и Государю, Иван Константинович был человеком либерального толка, тайно сочувствуя революционерам, оттого, увидав в один из вечеров 1911 года на своём пороге милую еврейскую девушку с родинкой на правой щеке и выведавши у неё, что она спасается от погрома, решил на свой страх и риск определить её в мансарду трёхэтажного особняка. Отважность была свойственна его духу: так, во время одной военной компании, он бросился под огонь, спасая своего товарища, и, несмотря на то, что был ранен, лишившись мизинца правой руки, жил с чувством собственного достоинства, ведь немногие были способны на такую самоотверженность!
Жена Ивана Константиновича, Софья Сергеевна, урождённая Горинская, – отец которой занимал солидную должность в министерстве внутренних дел, а дедушка работал в цензурном комитете и был на короткой ноге с самим императором Николаем Павловичем, – была истовой монархисткой. Её окружение состояло исключительно из людей благовоспитанных и благонадёжных, знакомство с которыми не создавало бы неудобств в высшем свете. Она уважала свободомыслие, но считала, что оно может существовать исключительно под государевой короной, а всё, что идёт подле неё – сущая бессмыслица и ересь. У них был сын, Владимир Иванович, учившийся в Санкт-Петербургском университете на юридическом факультете; если Софья Сергеевна прививала ему любовь к царю и монаршему окружению, то отец, втайне от жены, подсовывал сыну работы Маркса, Энгельса, Чернышевского и Герцена, приговаривая: «На, вот, Владимир, изучай, что умные люди пишут, тут многое для себя почерпнуть можно!»
Иван Константинович, предполагая, что его затея обречена на провал, тем не менее решил посоветоваться с супругой.
– Девчушка там у нас в гостиной сидит… – начал он, входя из гостиной в опочивальню Софьи Сергеевны.
– Знаю, доложили, – сухо ответила она. Женщина была одета в красного цвета корсаж, из-под которого выглядывала льняная сорочка; жёлтого цвета распашное платье с пёстрыми узорами и виноградными гроздьями обтягивало её дебелый стан.
– Софья Сергеевна, вы уж меня простите, но я намерен оставить её у нас. Это дочка Иосифа, нашего уездного портного, батюшка у неё был человеком добрым и милостивым, законопослушным, – жалобно произнёс Иван Константинович.
Как и положено семьям старого порядка, они с женой придерживались давних традиций и обращались друг к другу строго на вы, разговаривая весьма почтительно и любезно.
– Переночевать? – спросила сурово Софья Сергеевна.
– Нет.
– А чего же?
– Определить в прислуги, нам лишние руки не помешают!
– А я с Вами не согласна, Иван Константинович!
– Отчего же, позвольте полюбопытствовать?
– А от того, что вы на кон ставите мою жизнь, свою жизнь и будущее нашего сына! Если с первыми означенными пунктами я примириться готова, то последний трогать я вам не позволю, у Володеньки намечается большое будущее! И, вообще, насколько я знаю, Владимир Николаевич Коковцев, председатель Совета министров, уже вмешался в это дело, и погромы были предотвращены; жизням этих инородцев ничего не угрожает… А Коковцев, вам ли не знать, человек обязательный! – гордо заключила Софья Сергеевна.
– Это Вы в газетах вычитали? – пытаясь её приструнить, задался Иван Константинович.
– Не только. Давеча у меня в присутствии была Настасья Павловна из *** уезда и рассказывала, что их исправник всё на корню пресёк.
– Так Вы меня будете уличать в том, что я бездействовал и в своём уезде не смог порядок навести? – вспыхнул Иван Константинович.
– Не приписывайте мне слов, мною не сказанных. Я совсем не то имела в виду.
– Позвольте объясниться.
– Я думаю, что стоит обождать. Усилите охрану, в конце концов, мне ли вас учить! Если несколько полоумных мужиков, по горячности своей, решили учинить расправу, это не значит, что надо какую-то девку к себе приважать!
– Вот так вот вы рассуждать вздумали? По горячности, приважать – хорошее дельце!
– Да, и не серчайте, вам вредно с вашей язвой и грыжей, мало того, что вы утром, как ребёнок, рюмочку украдкой пригубляете, так ещё и по каждому поводу гневаетесь! Думали, я не знаю?
Правда, Иван Константинович был обрюзгшим стариком с прилизанными бакенбардами. Одетый в потёртый камзол, лопающийся на шарообразном животе, он был похож на японскую статуэтку, расхожую тогда в моде. Он не любил, когда ему напоминали о его болезнях, но ещё более он терпеть не мог лечиться, впитав отвращение к медицине от отца, земского лекаря, который, помогая всем, проворонил у себя чахотку и скончался пятидесяти трёх лет отроду.
– Софья Сергеевна, я вам скажу вот что. Помнится, после русско-турецкой войны, в июле 78-го, меня к вам вперёд ногами везли, да, Слава Богу, попался лекарь, жидовской крови, так он мне эти сами ноги наземь поставил! – заявил Морозов, топнув мускулистыми ногами по полу.
– И что с того? Теперь Вы, Иван Константинович, собираетесь евреев со всего околотка приютить или, может быть, решили ещё извещения послать в другие уезды, чтоб все прокажённые да изнеможённые под наш покров стеклись?
– Не понимаю я Вас! Не нравятся мне такие мысли!
– И нарочно Вы из себя не понимающего строите. И всё-то вы прекрасно понимаете да разумеете, а вот принимать, что верно, не хотите. Втемяшили себе в голову какие-то идеи, чтобы в кружке местных либералов просвещённым слыть, теперь ещё вздумали эту чепуху претворять в своём доме.
– Софья Сергеевна, покорно простите меня, но я намерен просить вас об одной деликатной услуге, – произнёс отчаянно Иван Константинович.
– Я вся внимание!
– Скажите о своём решении ей лично, а я за шторкой постою да погляжу, как у вас внутри ничего не шелохнётся, как вы беззащитного человека на верную смерть пустите!
– Что же, хорошо. Прячьтесь, да смотрите, ровно дышите, чтобы шторка не колыхалась, а то сами себя выдадите!
Софья Сергеевна, выйдя в гостиную, позвала девушку в спальню, когда та встала на свет, женщина изумилась – перед ней стояло напуганное существо с трясущимися, сомкнутыми в замок руками, которое от бессилия село на постель, подкосив ноги, и опустило кудрявую голову.
***
– Простите… я вынуждена кое о чём спросить вас… – начала Софья Сергеевна, стараясь отвести взгляд от девушки.
Девушка молча сидела, озадаченно смотря на женщину, стоявшую перед ней. Чёрные, как ночь, волосы, рыхлая кожа на лице и соколиные карие глаза были более свойственны наследнице купеческой семьи, чем представительнице знатного польского дворянского рода, коей Софья Сергеевна и являлась.
– Вы… вы сирота? – поинтересовалась дрожащим голосом Софья Сергеевна.
Девушка кивнула головой.
– А родители ваши кем были?
– Портным отец был, всем кафтаны шил, – затараторила навзрыд девушка, плохо говоря по-русски. – Зла мы никому не желали, плохого ничего не делали, жили себе, никого не трогали… что ж за напасть-то такая?.. Неделю назад под вечер пришли трое мужиков с вилами, я дверь им открыла, к нам много народу ходит, а они в дом залетели, да как начали папеньку избивать, я закричала, из сеней сестра моя, Дора, выбежала, так один из них, щетинистый, со шрамом на правой щеке, взял её за горло, прижал к стене и говорит: «Ух, жидовка, погоди! Я тебе покажу!..» Я на улицу выскочила, бегу по дороге, кричу: «Помогите, помогите!» – хоть бы кто вышел, так нет, ставни заперли, двери на засовы закрыли и сидят, будто не слышат. Тогда я решила до утра в лесу схорониться, под ельником, а уж как рассвело, в избу вошла, а там, а там… Батюшки! Папенька на полу лежит, лицо у него какое-то сердитое, скукоженное, руки, ноги раскинуты, а из спины топор торчит, так ведь наш топор, он недавно им дрова колол, на зиму поленницу готовил; дальше прошла, гляжу, пол весь кровью залит, а около печки маменька сидит, рот открыла и рукою за грудь держится, я её тронула, а она закоченелая; обернулась, смотрю, на столе сестра лежит, платье в крови, подол поднят, лицо исцарапано, а из-под ногтей кожа содранная выглядывает, глаза открыты, мутнеют, и взгляд такой, потерянный, режущий, на мертвенный не похож, недоумённый, скорее, будто вопрошающий: «За что?… за что?… за что?…»
По щекам Софьи Сергеевны заструились слёзы, её всю лихорадило, отчего она была вынуждена присесть на стул. Девушка, бросившись к её ногам, стала сердечно умолять: «Барыня, не бросайте меня, молю, ради всего святого!»