Человек и эпоха. Часть вторая. Кричащая нежность

Художественный институт

Вступительный экзамен (Сочинение)

Тема №3 «Призвание»1

Шёл 1992 год, начавшийся резким ростом цен и стремительным падением уровня жизни населения; 21 апреля на съезде депутатов РФ было принято решение о переименовании РСФСР в Российскую Федерацию, что вызвало общественную панику на почве поиска национального самосознания, дотоле десятилетия коренящегося в социалистической идеологии. После президентского указа «О введении в действие системы приватизационных чеков в РФ» началась массовая ваучеризация экономически безграмотного населения, взрастившая олигархическую прослойку, забравшую исторически принадлежащее народу имущество, в результате чего страна стала делиться на бедных, оказавшихся на социальном дне из-за безработицы, и богатых, наживших состояние на финансовом невежестве сограждан, — все эти факторы привели к культурному кризису, духовно-нравственной деградации и моральному вырождению… Так вышло, что именно этот год, запомнившийся столь печальными событиями, определил мою дальнейшую судьбу, выведя призвание из уже почти забытого мной разговора с дядей Мишей, маминым двоюродным братом. Преследуя цель простоты изложения, я продолжу дальнейшее повествование в художественном стиле.

Мы жили втроём в тесной двухкомнатной квартире, построенной во времена Хрущёва; мама работала психологом в школе по месту жительства; дядя, потерявший работу из-за приватизации завода, был вынужден податься в сапожники; а я, перешедший в пятый класс, занимался рисованием, воспринимая это как своего рода ни к чему не обязывающее увлечение.

Наступил сентябрь-месяц… Листва, привыкшая к летнему солнцу, неохотно поддавалась порывам холодного ветра, уносящего её в наполненные грязью лужи. Дядя Миша сидел на кухне, занятый починкой сапог. Это был среднего возраста мужчина, обрюзгший и поседевший вследствие жизненных потрясений; лишившись рабочего места на заводе, он старался как можно меньше взаимодействовать с внешним миром, замкнувшись в четырёх стенах. Самокрутка, зажатая у него между зубами, источала едкий запах, щиплющий глаза. В тот день я, как и всегда, стоял у окна в спальне, с завистью смотря на детей, идущих в окружении родителей; мне хотелось отдать всё на свете, чтобы хоть на минуту оказаться на их месте… Когда это занятие мне наскучило, я решил наведаться к дяде.

— Дядя Миша, — пролепетал я, открыв кухонную дверь, — а когда мы пойдём кататься на коньках?

— Погодь немножко, денег раздобудем и пойдём веселиться… А пока иди, рисуй, — проговорил хриплым голосом дядя Миша, не отвлекаясь от работы.

— Я уже рисовал сегодня.

— И что теперь? — удивился дядя Миша. — Я сегодня уже семь пар сапог починил, и ничего, работаю дальше, чтобы вас с матерью прокормить.

— Я не знаю, что мне рисовать, — произнёс виновато я, опустив глаза в пол, — я уже все фотокарточки мамины перерисовал.

— Э, это, брат, труд небольшой. Ты попробуй своё что-то нарисовать, а не срисовывать, — с беззлобным укором заметил он. — Ты же хочешь художником стать?

— Да! — уверенно и даже как-то дерзко ответил я.

— Так, вот… — продолжил дядя Миша, устремив на меня свои серые глаза с лопнувшими от дыма сосудами; ранее они светились, а сейчас померкли, как и надежды на светлое будущее. — Тебе уже сейчас пора начинать готовиться. Ты думаешь, так легко в институт поступить? — произнёс он, осклабившись. — Там живопись знать надо, ваять уметь, с натуры рисовать… А это, думается, не из лёгких. Я помню, тоже в детстве кисточками баловался, но, как видишь, художника из меня не вышло… Поэтому тебе есть в чём натореть!

— А как с натуры рисовать? — задался я, внимательно наблюдая за тем, как дядя чинит сапоги.

— Ну, так… — задумчиво протянул дядя Миша. — Заведи себе блокнот с карандашом и ходи по улице, зарисовывай прохожих.

— А они не обидятся? — испугался я.

— Если ты с умом делать будешь, не обидятся, — успокоил меня он. — Зарисовывай их как-то исподтишка, чтобы не увидели. А ваять… куплю тебе глину. Ты, главное, работай, трудись… И всё получится. Понимаешь… надо что-то своё рисовать, — развивал он мысль, прищурив правый глаз, — у меня друг был, художник, рисовал много, но его всё как-то не замечали. И тогда, доведённый до ручки, он возьми и картину такую нарисуй: стоит, значит, мальчик, высоко подняв голову на небо, по которому летит самолёт; и такой, знаешь, ужас у него в глазах, и так он боится, что этот самолёт на него упадёт, и так он опасливо прижимает к себе игрушечный грузовичок, что, ненароком, и ты страшишься… Вот это картина была, это искусство; никто, кроме него, такого не рисовал. А, тоже, — вспомнил неожиданно дядя, — у него после картина была: сидит старушка в автобусе и плачет, смотря на молодёжь, проходящую за окном; и я вот вспомнил, что видел когда-то в юности такую старушку и думал: «Что же она плачет? Что же она дни последние свои на слёзы пускает?», — а потом понял, ведь жизнь, Коля, быстро проходит, очень быстро…

— Я вот хочу что-то своё нарисовать, а у меня не получается…

— Значит, не время ещё… Тебе только десять лет — ищи себя, пробуй, единственное — не стой на месте! Когда ты подрастёшь, я тебе книжицу одну дам потрёпанную, но, вроде как, она толковая… Автор у неё — немец, Мутер, по-моему… У отца моего, дядьки твоей матери, она была… глядишь, и есть ещё. А я, видишь, на инженера отучился, а теперь сапожником стал, завод наш приватизировали и корейцев понабрали, потому что платить им надо меньше. А друг мой, тот, что художником был, спился… Вот так, брат, вот так, — грустно заключил дядя Миша, выплюнув остатки докуренной самокрутки.

Я стоял в оцепенении, пытаясь понять, что хотел до меня донести дядя; а тот, взяв очередные сапоги, неистово начал стучать молотком по подошве одного из них, что-то бормоча себе под нос. С этого дня я обзавёлся блокнотом и карандашом, стараясь тайком зарисовывать в него характерные типы людских черт; наловчившись в конспирации, я выполнял свою работу мастерски. Спустя пять лет, присутствуя на похоронах дяди Миши, умершего от сердечной недостаточности, я вспомнил тот разговор и посетовал, что так мало говорил с ним, а ведь он, один из самых прозорливых людей своей эпохи, пускай и не умеющий формулировать мысли складно, мог научить меня многому… Таким образом, призвание нашло меня само; я надеюсь, что, поступив в художественный институт, я смогу усовершенствовать навык, создав в будущем шедевр мирового искусства!

Прошёл год…

Наступил октябрь, окрасивший листья деревьев в пёстрые, слегка кричащие цвета; перелётные птицы с неохотой покидали свои гнёзда, а озябшие люди с болью в сердце укутывались в тёплые пуховики и куртки…

Николай сидел на лоджии, занятый написанием картины. На стареньком деревянном мольберте, ножками упирающемся в доски, которыми был устлан пол, лежал подрамник, обтянутый белым холстом; на нём виднелись толстоствольные деревья, в беспомощности раскинувшие до сострадания обнажённые ветви, газобетонные пятиэтажные дома, в окнах которых горел тусклый свет, люди, представлявшие собой небрежные чёрные линии, скорее опечаливающие, чем украшающие и без того увядающий пейзаж…

Окуная кончик кисточки в углубления палитры, заполненные краской, Николай чувствовал, как по лоджии распространялся, подгоняемый ветром, запах льна с нотками мака. Юноша, рисуя, наслаждался продолговатостью художественного процесса, попыхивая сигаретой…

Он зарисовывал земляной съезд, покрывшийся ледяной кромкой; желая сделать его более светлым на холсте, Николай без зазрения совести расточал имеющиеся у него запасы краски этого цвета.

Внезапно на горизонте появилась девушка в норковой шубе, которая, осторожно ступая своими замшевыми зимними сапожками на высоком каблуке, пыталась спуститься вниз. Николай, решив, что появление девушки может пагубно отразиться на его видении пейзажа, обратил внимание на стоявшего на открытом балконе обрюзгшего мужчину в длинной полосатой майке и чёрных шортах, поднимающего шестифунтовые гири с видом профессионального спортсмена. Это вызвало усмешку на лице юноши, и он уже было хотел начать зарисовывать замеченное, но остановился, подумав, что эта лишняя деталь испортит пейзаж; тогда он встал и удалился на кухню, чтобы перекусить.

Придя туда, Николай, вскипятив чайник, заварил себе чай, достал из холодильника лежащий на блюдечке остаток вчерашнего заварного пирожного и стал полдничать, улыбаясь белому солнцу.

«Вот бы завтра меня при всех похвалили! — мечтал с юношеской наивностью он. — Вот бы поставили меня в пример! А что, я зря, что ли уже битый час сижу на этой лоджии, когда у меня дел и без этого пейзажа невпроворот! Главное, чтобы завтра пришла Инна, иначе весь труд насмарку… Она бы в очередной раз убедилась, что я — гений, и полюбила меня!»

Инна была ровесницей Николая, розовощёкой девушкой с огромными чёрными глазами и пухлыми губками; воспитанная бабушкой, она воплощала в себе пуританский и квакерский идеалы… Нарисовав её портрет на первом курсе, Николай, ещё плохо владевший кистью, подарил его девушке, выставившей художника на посмешище, так как на полотне она была изображена карикатурно, словно поражённая базедовой болезнью.

И как бы Николай ни старался, и какие бы шедевры он впоследствии ни создавал, прозвище «рипарограф», даваемое посредственным художникам, прочно закрепилось за ним. Уже ничего не испытывая к Инне, Николай считал своим долгом влюбить её в себя, чтобы жестоко обойтись с её чувствами, — подобная месть характерна не столько для юноши, витающего в облаках, сколько для художника, привыкшего мыслить размашистыми мазками и видевшего сатисфакцию в романтизированном и претенциозном свете.

Вернувшись на лоджию, Николай застал девушку за тем же занятием, — она, как и прежде, семимильными шагами даже не спускалась, а кралась вниз, словно наблюдая перед собой бездну. С каждым шагом её лицо рдело, а руки инстинктивно выбрасывались вперёд.

Наблюдая за этой скучной сценой, которая, на взгляд Николая, была лишена всякой грациозности, он неожиданно увидел, как девушка, неудачно ступив, упала навзничь, застыв в изломанной позе.

Перепугавшись, молодой человек, с пылкостью, достойной художника, надел рабочий фартук, выбежал в коридор, засунув ноги в сапоги, кое-как закрыл дверь, рысцой спустившись по лестнице, и выбежал на улицу, бросившись к не подававшей признаков жизни девушке.

Приблизившись, Николай обомлел: перед ним, раскинув в стороны лебяжьи руки, лежала незнакомка, красота которой могла сравниться с Дианой де Путье и Маргаритой Лути. Придя в себя, Николай встал на колено, легонько ударив девушку по щеке, — она встрепенулась, поведя головой из стороны в сторону, и, открыв плотно сомкнутые глаза, поднялась, держась рукой за ушибленный затылок.

— Как вас зовут? — спросил потрясённый Николай, испытывая одновременно и смущение перед красотой девушки, и тревогу за её самочувствие.

— Анна… — промолвила смутно она, пытаясь подняться. — У меня ужасно кружится голова. Я помню, что спускалась, а потом…

— А потом вы поскользнулись и потеряли сознание, — довёл её мысль до логического завершения Николай, схватив незнакомку под руки. — Давайте я посажу вас на скамейку около подъезда, а сам пока вернусь в квартиру, оденусь потеплее и провожу вас до дома… впрочем, если вы не возражаете, можете переждать у меня в квартире… я бы вам заварил чёрный чай с лимоном, — в вашем случае он крайне необходим!

— Нет! — резко заявила Анна, выпрастываясь из рук Николая. — Я сама дойду до остановки, дождусь автобуса, сяду в него и благополучно доеду до дома.

— Зачем же? Кому нужно это упрямство? В другое время — пожалуйста, но сейчас, когда сознание ваше помутнено, я не могу оставить вас одну. Поймите… — несколько умоляюще проговорил он. — Я переоденусь… Это займёт буквально пару минут… Во всяком случае, я постараюсь мигом…

Анна, строго посмотрев на Николая, сделала одолжение:

— Хорошо. Просто я зачиталась и вышла не на той остановке…

— А! — воскликнул он, не найдя около неё пакета или сумки, в которой могла бы находиться книга или учебник. — Так вам не на остановку идти надо… А куда же вы путь держите?

— На остановку.

— Погодите, а почему же вы не стали ждать транспорта на той остановке, на которой вышли, и двинулись к другой? Ведь от вашей ошибки маршрут автобуса измениться не мог! — скаламбурил он.

— Я повторяю: я случайно там вышла и сейчас мне нужно дойти до другой остановки, — вкрадчиво объяснила она, вспыхнув от злобы.

— Ладно, хорошо, — согласился Николай, не собираясь вникать в детали. — Тогда я сейчас… скоро вернусь, — сказал он, бережно усаживая Анну на скамейку.

Оказавшись в квартире, Николай натянул коричневые слаксы с завёрнутыми нижними краями брючин, одел мешковатое пальто в стиле гранж, из-под которого виднелся длинный винтажный шерстяной свитер, и шапку-формовку.

Выйдя на улицу, юноша не нашёл Анну сидящей на скамье, — лишь вдалеке он усмотрел её силуэт, осторожно продвигающийся к остановке.

— Зачем вы ушли? — спросил Николай, запыхавшись, когда догнал её.

— Я думала, что вы меня обманули… подшутили так… — обидчиво промолвила она, фыркнув своим милым носиком.

— Вы что! — воскликнул Николай в негодовании, посчитав, что задета его художественная честь. — Как вы могли такое подумать! Если я уж вызвался помогать, то довожу данное до конца. Не в моих правилах обманывать и насмехаться над людьми… тем более… тем более… — менжевался он, — над такими красивыми…

— Спасибо, — с нотками нежности пробурчала она.

Когда они подошли к остановке, устремив взгляд на дорогу в ожидании автобуса, Анна ни с того ни с сего прижалась к груди Николая, обняв его. Юноша, чувствуя озноб и мандраж, пытался справиться с зубовным скрежетом и учащённым сердцебиением; он хотел и боялся обнять Анну в ответ, ведь никогда дотоле девушка так не проникалась по отношению к нему, тем более, такая красивая и кажущаяся ему недоступной, — он молча стоял, опустив руки, и представлял, как комично всё это выглядит со стороны.

Николай задыхался от переполнявших его эмоций и не знал, как поступать дальше; у него возникла смелая мысль поцеловать Анну в лоб, но он тут же открестился от неё, решив, что поступит бессовестно и неинтеллигентно. Впрочем, если бы они находились не на оживлённой остановке, а в пустой квартире, наполненной безмятежностью, то Николай, набравшись смелости, претворил бы свою идею, но сейчас под пристальным, как он считал, взором прохожих, юноша не мог себе позволить такой роскоши.

Он чувствовал, как горячее дыхание девушки вздымает ему развившуюся грудь; Николай знал, что в данный момент Анна в неописуемом блаженстве зажмурила глаза и слушает биение его сердца… у него кружилась голова, юноша готов был взмолиться, слёзно попросив девушку разжать сцепленные намертво на его спине пальцы, но он не хотел идти на поводу у страха, он желал дать волю подавляемому соблазну и не мог, по всё той же причине многолюдности…

— Вам нехорошо? — спросила Анна, выпустив Николая из объятий.

«Может быть, я высказал мысли вслух!» — испугался он, и по его спине прошёл холод, но, заметив радостное лицо Анны, юноша уяснил себе, что это всего-навсего совпадение.

— Нет, ничего страшного… уже лучше… Наверное, я слишком легко оделся и поэтому так озяб, — оправдывался он.

— Хотите, я отдам вам свои варежки? — искренне поинтересовалась Анна и уже сунула руки в карманы, чтобы достать…

Но Николай признательным взглядом остановил её, настояв:

— Нет, нет… не стоит… Давайте… может быть… если вы не возражаете… — мямлил юноша, тем самым пытаясь умерить обуревавший его любовный пыл. — Может быть, перейдём на «ты»? — наконец-таки выдавил он.

Анна, внутренне посмеиваясь над его неловкостью, добродушно съязвила:

— Разве мы достаточно знакомы, чтобы идти на такой шаг?

— На какой? — без задней мысли задался Николай.

— Ну, как… Вероятно, вы, переходя на ты, хотите… хотите сделать мне предложение? — огорошила она его.

Николай, и так желавший провалиться сквозь землю, теперь мертвенно попунцовел; ему казалось, что у него заложило уши.

— Я… я не думал… простите… просто… я думал… — пустился в объяснения он.

— Да шучу я! Расслабься! — задорно воскликнула она, легонько ударив его своей нежной ручкой по плечу.

— Фух… — выдохнул он, как будто бы после исповеди.

— Как тебя зовут?

— Николай.

— А меня…

— А ты уже представилась! — заметил он.

— Да?.. я совершенно ничего не помню…

— По-хорошему тебя бы в больницу отвезти!

— Нет, нет! — категорично заявила она. — С врачами я точно связываться не собираюсь. Ты знаешь, какие сейчас врачи?

— Какие?

— Взяточники и коновалы! Так, ладно бы деньгами брали, а то фрукты и мясо им подавай!

— Да? — поразился он. — Видать, я давно не болел и не знаю…

— А я знаю! — заключила девушка.

К остановке подъехал автобус.

— Это мой! — восторженно вскрикнула Анна.

— Ну, пойдём… — неуверенно предложил Николай.

— Спасибо, конечно, но я сама.

— Нет, я не могу так! — возразил он. — Я дал тебе слово, что провожу тебя до дома.

— Ну… — таинственно протянула она. — Пошли!

Поцеловав Николая в щёку, Анна запрыгнула в автобус.

Будто бы находясь в трансе, Николай последовал за ней, забыв о необходимости докончить пейзаж, который завтра должен был быть представлен на обозрение однокурсникам и строгому преподавателю.

Стоя рядом с девушкой, юноша не вспоминал ни о художественном призвании, так сильно тревожившем его ранее, ни о необходимости обзавестись новыми тюбиками с краской, — он не мог дать объяснение собственному состоянию, это была какая-то чувственная вспышка, мираж, — фантасмагория, затуманившая трезвый взгляд на мир…

— Извини, что доставила тебе столько неудобств. Наверняка, у тебя были другие планы на сегодняшний день, — пленительно кокетничала Анна, потупив глазки; одной рукой она держалась за поручень, а другой за рукав пальто юноши.

— Нет, что ты, что ты! — запротестовал Николай, пребывая в экстазе. — Это сущие пустяки! Особых дел у меня на сегодня запланировано и не было. Я давно уже хотел выйти на улицу, прогуляться, повеселиться, а вот вы… — запутался он, вызвав у девушки смех — то есть, ты… помогла мне в этом. Я тебя должен ещё и благодарить!

— Ты очень галантный кавалер! — отметила она.

— Спасибо! — в этот момент по его усталому лицу растеклась признательная улыбка.

Выйдя из автобуса, Анна встала на остановке, скрестив руки на груди, и обратилась к Николаю, разглядывавшему окружающие дома:

— Вот и всё, спасибо, что проводил…

— Как, уже? — осведомился он.

— Да…

— Так я же не проводил тебя до дома!

— Вот мой дом, — сказала она, показав рукой на многоэтажку, расположенную прямо за остановкой.

— Так давай я хоть тебя до подъезда доведу…

— Ладно, так уж и быть… — соблаговолила Анна. — Только не до подъезда, а до двора, — уточнила она.

— А почему ты не хочешь, чтобы… до подъезда?

— Мало ли… — конспиративным тоном заявила девушка. — Вдруг кто-то увидит.

— И что с того, что увидит?

— Разве ты не боишься слухов? — спросила Анна.

— Нет.

— Повезло… Наверное, тебя миновало трудное детство.

— А сколько тебе лет? — спросил Николай, не считая свой вопрос некорректным.

— Девятнадцать.

— О, ровесники!

— Ладно, — сказала она, когда они вошли во двор. — Мне уже пора… Большое спасибо, что проводил. Была рада знакомству!

— Я тоже… — с тоскою в голосе поддакнул Николай.

— Ну, чего ты опечалился, мы же ещё увидимся! — подбадривала его девушка.

Николаю стало не по себе от того, что Анна заметила его огорчение, он хотел выглядеть перед ней более мужественным, но каждый раз темперамент играл с ним злую шутку…

— А можно тогда записать номер твоего телефона? — поинтересовался юноша.

— Давай… давай лучше ты свой запишешь… — взволнованно попросила она, косясь на дом. — Потому что… вдруг ты позвонишь, а меня не будет на месте… Или… кто-то из родственников возьмёт. Короче говоря, — уверенно заявила она. — Напиши свой!

— Конечно, конечно! — радостно воскликнул он.

Достав из кармана блокнот и ручку, Николай, трясущимися руками начеркав номер, был вынужден переписать его снова, так как ошибся с цифрами. Только с третьего раза ему удалось сделать всё правильно.

— Держи, — нежно произнёс он, подавая листок девушке.

— Спасибо, — ответила она, подставляя листок к свету, чтобы прочитать номер. — Нет, — определённо констатировала она. — Я никогда в жизни не разберусь в твоих каракулях! Дай мне блокнот и ручку, — я сама запишу.

Николай продиктовал ей номер, а Анна его зафиксировала.

— Вот теперь красота! — проговорила она, сжав бумажку в руке. — А ты всегда носишь с собой блокнот?

— Да.

— И с каких времён такое повелось?

— Я художник.

— Художник? — переспросила она, и глаза её загорелись.

— Да… — смущённо ответил он.

— А ты мой портрет нарисуешь?

— Постараюсь… если увидимся…

— Конечно, увидимся! Теперь обязательно увидимся, — воскликнула она, поцеловав Николая в оробевшие губы.

Вкусив её страстный поцелуй, Николай зажмурил от удовольствия глаза и не разглядел, в какой именно подъезд она зашла. С минуту он ещё стоял, наслаждаясь сладким вкусом, осевшим на его губах, а потом повернулся назад и оцепенел, — он не помнил, куда идти… Стоит оговориться, что его состояние было не первым признаком страшной болезни, а сильным внутренним волнением, отбившим память.

Юношу окружали многоэтажные дома, напирающие несметным количеством окон, на каждом втором подоконнике которых сидели птицы. Тут он увидел, как из переулка вышла компания из трёх человек — это были подростки, которые, судя по всему, состояли в одном из неформальных молодёжных объединений.

У всех них были бритые волосы по краям головы, и только в центре взъерошенной копне была придана форма гребешка; один из них, идущий посередине, был одет в чёрную кожаную куртку с заклёпками и шипами, усеянными по всей площади материи, его окрашенные отбеливателем джинсы, местами рваные, венчались криперсами с развязанными шнурками; второй, находящийся справа, был одет в аналогичного цвета и пошива куртку, тартановые килты — юбки, украшенные клетчатым узором, какие носят мужчины в Шотландии, — а также мотоциклетные сапоги; третий, шествующий слева, был в кожаном жилете, надетом поверх куртки, его грязные джинсы и полукеды наводили панический страх.

Юноши были похожи друг на друга; так можно было выделить характерные для всех карие глаза, кишащие злобой, заострённые скулы, придающие их виду одиозность и эксцентричность, и вставленные в носы разного размера кольца, называемые пирсингом.