- -
- 100%
- +
Настоящее издание является художественным произведением. Все имена, персонажи, события, организации, компании и иные элементы повествования являются результатом художественного вымысла. Любое сходство с реальными лицами, действующими или прекратившими деятельность организациями, компаниями, а также с реальными событиями и обстоятельствами носит исключительно случайный и непреднамеренный характер.
Пролог
Телефон загорелся на прикроватной тумбочке в половине одиннадцатого, и свет от экрана лёг на потолок жёлтым пятном раньше, чем зазвонил звук.
Даша не спала. Тёма наконец угомонился в соседней комнате, и она лежала, глядя в это пятно, думая, что завтра нужно забрать бланки для сада пораньше. Телефон завибрировал второй раз. Светлана.
— Ты видела? — голос в трубке был слишком быстрым, будто Светлана бежала. — Открой, я скинула ссылку.
— Что открыть?
— Просто открой.
Даша села, опустила ноги на холодный пол, включила лампу. В чате «Мастерской тишины» — двенадцать непрочитанных. Сверху ссылка на местный новостной портал, заголовок набран крупно, с восклицательным знаком, будто кто-то боялся, что его не заметят: «Тоталитарная секта в нашем городе: детский психолог школы №14 вербует горожан».
Она прочитала заголовок три раза, прежде чем буквы сложились во что-то, имеющее отношение к ней.
Фотография была старой — с прошлогоднего выезда на природу, где всё общество Виктора Ильича сидело кружком у костра. Кто-то обвёл её лицо красным. Подпись под снимком: «Д. Крылова, штатный психолог, вовлекает детей и родителей в деструктивную практику».
— Даша, ты там? — Светлана дышала в трубку.
— Я здесь.
— Это не я дала им фото. Клянусь.
— А кто?
Молчание было долгим, длиннее, чем требовалось для честного ответа.
— Не знаю, — сказала наконец Светлана. — Может, кто-то из наших. Может, снаружи. Там ссылаются на какого-то эксперта, Тропинина. Ты слышала про такого?
Даша не слышала. Она листала статью дальше, и с каждой строкой знакомые слова — «дыхательные практики», «добровольные пожертвования», «работа с тишиной» — превращались во что-то чужое, будто их вывернули наизнанку. «Техники контроля сознания». «Финансовая эксплуатация участников». «Экспертное заключение о признаках тоталитарной секты».
Внизу — комментарии. Их было уже сорок два.
Она попыталась позвонить Виктору Ильичу. Три гудка, потом механический голос: абонент недоступен. Набрала снова — то же самое.
За окном скрипнула, притормаживая, машина. Свет фар прошёл по потолку, задержался дольше обычного и погас не сразу — будто кто-то сидел в темноте салона, глядя на окна третьего этажа. Даша подошла к окну, отодвинула штору на сантиметр. Машина стояла у соседнего подъезда, обычная, тёмная. Мотор молчал.
Она стояла так минуту, может, две, ожидая, что дверь откроется, что кто-то выйдет с камерой или с чем-то ещё, чего она пока не могла себе представить. Никто не вышел.
В комнате завозился Тёма — сквозь стену послышался скрип кровати, невнятное бормотание сквозь сон. Даша отпустила штору, вернулась к телефону. Экран снова засветился: Светлана писала ещё что-то, но Даша уже не читала.
Она открыла список контактов и остановилась на имени отца. Палец завис над зелёной трубкой почти минуту.
Было почти одиннадцать. Он наверняка уже спал — вставал по будильнику без четверти семь тридцать лет подряд, и ни одна буря в её жизни не была для него поводом нарушать расписание. А если она позвонит сейчас и скажет — что? Что где-то в интернете сорок два человека уже решили, кто она такая?
Она отложила телефон экраном вниз, легла, укуталась в одеяло до подбородка.
Машина за окном простояла ещё двадцать минут. Потом уехала.
Даша не спала до утра.
Глава 1. Урок первый
Звонок над дверью кабинета номер тридцать два дребезжал с той же надтреснутой интонацией, что и десять, и двадцать лет назад. Звук обрывался всегда резко, словно кто-то перерезал невидимую струну, и в наступившей тишине шорох отодвигаемых стульев казался оглушительным.
Одиннадцатый «А» рассаживался неохотно. Сентябрьское солнце било сквозь высокие окна, выхватывая из воздуха меловую пыль, и этот золотистый свет делал лица подростков сонными, отстранёнными. Для них начавшийся учебный год был лишь долгой дорогой к выпускным экзаменам, где литература значилась далеко не у всех.
Сергей Павлович положил на стол раскрытый томик в потертой серой обложке. Страницы, пожелтевшие по краям, хранили запах старой бумаги и сухого тепла.
— Чехов, — произнес он, не повышая голоса. Шум на задних партах стих не сразу, но он умел ждать. — «Крыжовник». Мы читали его дома, или, по крайней мере, я очень надеюсь, что большинство из вас открывало текст дальше первой страницы.
За окном проехала машина, зашуршав шинами по опавшей листве.
— История Николая Ивановича Чимши-Гималайского, — продолжил Сергей Павлович, медленно проходя между рядами. — Человека, который всю жизнь мечтал о собственной усадьбе и кустах крыжовника. Мечтал так сильно, что недоедал, копил копейки, женился по расчету на старой некрасивой вдове, которую в итоге свел в могилу своей скупостью. А потом купил имение, посадил двадцать кустов и стал абсолютно, непрошибаемо счастлив, поедая кислые, жесткие ягоды.
Он остановился возле парты у окна.
— Вопрос простой. В какой момент герой предал себя?
Класс молчал. Кто-то прятал глаза, делая вид, что увлеченно изучает оглавление учебника. С третьей парты поднялась рука — неуверенно, чуть согнутая в локте.
— Да, Смирнов.
— Ну, наверное, когда он на вдове женился из-за денег? — подал голос долговязый парень в мятой рубашке. — Это же подлость. Использовал человека.
— Подлость — безусловно, — кивнул Сергей Павлович, возвращаясь к доске. — Но предательство ли это самого себя? Был ли у него другой путь к его мечте, если жалованье чиновника не позволяло купить землю?
— Значит, когда он вообще эту мечту придумал, — вмешалась с первого ряда отличница Соня, нервно поправляя очки. — Мечта какая-то мелкая. Обывательская. Сидеть в халате, есть ягоды и считать себя барином.
— Хорошо. Мелкая мечта. Но разве человек не имеет права на тихое, частное счастье? Разве желание иметь свой дом и сад — это преступление?
Разговор начал набирать обороты. Ученики втягивались в спор, забывая о сентябрьской лени. Только на предпоследней парте среднего ряда происходило что-то странное.
Лера Кузнецова, обычно активная и бойкая девочка, сидела ссутулившись. Её лицо казалось неестественно бледным, под глазами залегли тени — верный признак того, что ночь прошла без сна. Руки Леры были спрятаны под партой, плечи едва заметно вздрагивали, а взгляд был намертво прикован к коленям. Точнее, к экрану телефона, слабо отсвечивающему на ткань юбки.
Сергей Павлович не любил делать замечания при всех. Обычно хватало одного взгляда, долгого и спокойного, чтобы ученик убрал гаджет. Но Лера не смотрела на учителя. Она безостановочно листала что-то на экране, её палец двигался нервно, короткими, дергаными движениями.
— Лера, — негромко позвал он.
Девушка не отреагировала.
— Валерия.
Она вздрогнула, резко подняв голову. Телефон едва не выскользнул из рук, стукнувшись пластиковым чехлом о деревянный край парты. В её глазах на секунду мелькнуло не просто смущение пойманного ученика, а что-то похожее на настоящую панику.
— Извините, Сергей Павлович, — пробормотала она, поспешно засовывая телефон в карман рюкзака.
— Я понимаю, что современные новости бывают захватывающими, — произнес он мягко, но с легкой иронией. — Но Чехов ждал больше ста лет. Позвольте ему занять еще тридцать минут вашего времени.
По классу пробежал тихий смешок. Лера густо покраснела, кивнула и уткнулась в раскрытую тетрадь. Если бы Сергей Павлович знал, какие именно новости она читала в местном паблике, он бы никогда не произнес эту фразу. Но в то утро мир еще оставался прежним, и единственной драмой в кабинете была драма чиновника, забывшего о том, что за дверью счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и напоминать стуком, что есть несчастные.
— Итак, — Сергей Павлович взял со стола мел, повертел его в пальцах. — Чехов пишет: «Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку… Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа».
Он положил мел обратно, не написав ни слова.
— Предательство себя начинается там, где человек добровольно запирает свой дух в коробку. Где он перестает видеть чужую боль, потому что ему тепло и сытно. Домашнее задание — эссе. Тема на доске: «Мой личный крыжовник». Подумайте, ради какого комфорта вы готовы были бы закрыть глаза на мир вокруг.
Звонок раздался ровно в ту секунду, когда он закончил фразу. Школьники с облегчением захлопали тетрадями. Лера Кузнецова выскочила из-за парты первой, закинув рюкзак на одно плечо, и почти выбежала в коридор, ни на кого не глядя.
Сергей Павлович неторопливо собрал бумаги. Впереди было еще окно, свободный урок, который он обычно тратил на проверку тетрадей.
Школьный гул обволакивал, привычный, как шум моря для живущего на побережье. Возле учительской его перехватила Нина Владимировна Чередниченко, завуч по учебной части.
Женщина строгая, собранная, с вечной идеальной укладкой, она выглядела уставшей. В руках папка с расписанием, на шее — тонкий шелковый платок.
— Сергей Павлович, минуточку, — она преградила ему путь, понизив голос.
— Слушаю вас, Нина Владимировна.
— Вы помните про заявление?
Слова прозвучали буднично, но внутри у него что-то неприятно кольнуло. Он помнил. Разумеется, он помнил.
— Конец месяца уже близко, — продолжила завуч, глядя не на него, а куда-то в сторону пробегающих мимо пятиклассников. — Отдел кадров просит не затягивать. Если вы уходите на пенсию в ноябре, как мы и договаривались весной, бумагу нужно положить мне на стол до следующего четверга. Чтобы бухгалтерия успела всё провести, и мы могли официально ввести молодого специалиста.
Он кивнул. Тридцать два года в этих стенах. Тридцать два года звонков, тетрадей, педсоветов, чужих детей, становившихся взрослыми у него на глазах. И всё это должно было завершиться одним стандартным бланком формата А4.
— Я напишу сегодня, — ответил он спокойно. — Завтра занесу.
— Спасибо, Сергей Павлович. И… — она на мгновение замялась, словно хотела добавить что-то неформальное, человеческое, но профессиональная привычка взяла верх. — Не забудьте передать ключи от лаборантской. Там новые методички сложили.
Учительская встретила его густым ароматом растворимого кофе и негромким гудением голосов. В углу, у окна, расположился Виктор Матвеевич Лебедев — историк, его давний приятель и вечный оппонент в спорах о методах преподавания. Лебедев был человеком шумным, крупным, с раскатистым смехом и любовью ко всем возможным техническим новинкам.
— А, просветитель явился! — прогудел Виктор Матвеевич, заметив Сергея. В его руках дымилась кружка с надписью «Самый лучший дед». — Снова сеял разумное, доброе, вечное с помощью куска известняка?
Сергей Павлович повесил пиджак на спинку стула и подошел к кулеру.
— Мел — инструмент надежный, Витя. Не требует обновления программного обеспечения и не зависает на середине фразы.
— Ты, Серёжа, консерватор до мозга костей, — усмехнулся историк, отхлебывая кофе. — Динозавр. Дети сейчас мыслят картинками, клипами. Им твои длинные монологи про душу — как радиола в эпоху айфонов. Я вот вчера своим на проекторе интерактивную карту Бородинского сражения запустил. Они хоть поняли, кто куда бежал. А ты всё с книжечками.
— Если они не научатся читать текст и понимать, что за ним стоит, никакая карта им не поможет, — отозвался Сергей, наливая себе холодной воды. Пластиковый стаканчик хрустнул в пальцах. — Литература — это не про то, кто куда бежал. Это про то, почему они вообще там оказались.
Лебедев добродушно махнул рукой.
— Ладно, философ. Как там твои девчонки? Даша звонила? Тёма как?
При упоминании дочери и внука лицо Сергея Павловича потеплело.
— Растет хулиган. Даша говорит, на днях пытался разобрать стиральную машину, пока она отвернулась. Искал, куда прячутся носки.
— Весь в деда, — засмеялся историк. — Исследователь. Ты бы зашел к ним на выходных.
— Собирался. Вот как раз хотел позвонить, узнать, не поменялись ли планы.
Он достал из кармана телефон. Старый, кнопочный, который он упорно отказывался менять на смартфон, несмотря на уговоры дочери. На экране высветилось время: 12:45. Обеденный перерыв. Самое время набрать.
Гудки шли долго. Один, второй, третий. Механический голос оператора бесстрастно сообщил, что абонент не отвечает.
Сергей Павлович нажал кнопку сброса. Ничего страшного. Наверняка Даша забирает бланки для детского сада или укладывает Тёму спать. Днем она часто ставила телефон на беззвучный режим, чтобы резкий звонок не разбудил сына.
Он положил аппарат на стол и придвинул к себе стопку тетрадей десятого класса. Работа помогала отвлечься от мыслей о предстоящей пенсии и пустом бланке заявления, который ждал его дома.
Остаток дня пролетел в привычной суете. Два урока в девятых классах, дежурство в столовой, где пришлось разнимать сцепившихся из-за порции компота семиклассников, короткое совещание у директора по поводу грядущего ремонта крыши. Школа жила своим огромным, пульсирующим организмом, в котором каждый винтик знал свое место.
Домой он вернулся только к семи вечера. Сентябрьские сумерки уже опустились на город, окрасив улицы в сизые, холодные тона. Квартира встретила его привычной, густой тишиной. После смерти Анны эта тишина стала полноправным жильцом, заполняя собой углы, оседая пылью на книжных полках.
Сергей Павлович не стал включать верхний свет в коридоре. Разулся, повесил плащ на крючок. Прошел на кухню, поставил чайник.
На тумбочке в прихожей мигал красным огоньком автоответчик стационарного телефона. Один короткий сигнал — сообщений нет.
Он постоял перед аппаратом, раздумывая. Можно было набрать Дашу сейчас. Спросить, почему она не перезвонила днем. Обсудить субботний ужин.
Рука потянулась к трубке, но замерла на полпути. Половина восьмого. Тёма, скорее всего, уже капризничает перед вечерним купанием, Даша бегает между ванной и кухней. Зачем дергать её по пустякам? У неё своя жизнь, свои заботы. Не стоит быть назойливым стариком, требующим к себе постоянного внимания.
«Позвоню завтра утром», — решил он.
Чайник на плите тихо зашумел, готовясь закипеть. Сергей Павлович достал из шкафчика чашку, бросил туда пакетик чая. За окном темнело. Обычный день подходил к концу. Он не знал и не мог знать, что этот день был последним в его прежней, спокойной жизни. Что где-то в виртуальном пространстве, в которое он так не хотел вникать, уже множились комментарии, репосты и гневные сообщения. Что фотография его дочери, обведенная красным маркером, уже стала поводом для чьих-то выводов.
Он сел за кухонный стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и вывел в правом верхнем углу: «Директору средней школы №14…»
Ручка скользила по бумаге легко. Заявление об уходе на пенсию. Шаг в новую, пустую жизнь. Он дописал до конца, поставил дату и аккуратную подпись. Отложил ручку.
В квартире было тихо. Только мерно тикали старые часы на стене, отсчитывая минуты вечера, который пока еще принадлежал ему одному. Телефон в прихожей молчал. Разговор с дочерью был отложен на завтра.
Глава 2. Дочь
Запах печёных яблок и корицы чувствовался ещё на лестничной клетке второго этажа. Шаги по истёртым бетонным ступеням отдавались глухим эхом в пустом подъезде. Сергей Павлович остановился перед знакомой обитой тёмным дерматином дверью, переложил тяжёлый бумажный пакет с фруктами в левую руку и коротко нажал на кнопку звонка.
За преградой тут же послышался быстрый топот маленьких ног, сопровождаемый радостным визгом.
— Деда пришёл! Деда! — голос четырёхлетнего Тёмы опередил щелчок поворачиваемого замка.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Даша, на ходу вытирая руки вафельным полотенцем. На ней был старый, вытянутый серый свитер, волосы наспех собраны на затылке в небрежный узел. Улыбка казалась привычной, тёплой, но что-то неуловимое в её лице заставило отца на секунду задержать взгляд. Под глазами залегли бледные тени, а движения были чуть более резкими, чем обычно.
— Проходи, пап. Мы как раз пирог из духовки достали, — сказала она, отступая вглубь тесной прихожей.
Мальчишка в синих шортах и футболке с динозавром тут же бросился к ногам деда, обхватив его за колени. Пакет с яблоками и виноградом едва не выскользнул из рук Сергея Павловича.
— Осторожно, разбойник, — усмехнулся он, свободной рукой взъерошив светлые волосы внука. — Раздавишь гостинцы, будем есть виноградное пюре.
Квартира дышала домашним теплом, тем самым уютом, который Даша умела создавать из ничего — из старых книг на полках, лоскутного пледа на диване, запаха выпечки и разбросанных по ковру деталей конструктора. Но сегодня сквозь этот уют проступала какая-то странная, звенящая нота. Будто воздух в комнатах стал плотнее.
Разувшись и вымыв руки в ванной, Сергей Павлович прошел на кухню. Стол уже был накрыт: три чашки, тарелки с цветастой каймой, в центре — румяный яблочный пирог. За окном сгущались субботние сумерки, уличные фонари только-только начали зажигаться, бросая на стекло оранжевые блики.
— Как неделя прошла? — спросил он, усаживаясь на свой обычный табурет у окна.
— Нормально, — Даша отвернулась к плите, наливая кипяток в заварочный чайник. — В садике карантин по ветрянке сняли, так что со вторника ходим без проблем. На работе тоже всё по-старому. Дети, тесты, разговоры с родителями.
Голос звучал ровно, но чайник в её руках едва заметно дрогнул, и несколько капель воды упали на раскалённую конфорку с коротким, сердитым шипением.
— Ты какая-то уставшая сегодня, — заметил отец, принимая из её рук дымящуюся чашку.
— Не выспалась просто. Тёма ночью ворочался, да и вообще… осень.
Она села напротив, обхватив свою чашку обеими ладонями, словно пытаясь согреться. Разговор плавно перетек на школьные дела Сергея Павловича, на грядущую пенсию и заявление, которое он наконец-то написал. Даша слушала внимательно, кивала, но её взгляд то и дело соскальзывал куда-то в сторону, к тёмному окну.
В этот момент на кухню ворвался Тёма. В руках он победно сжимал лист альбома для рисования, густо изрисованный цветными карандашами.
— Смотри, что я нарисовал! — он бесцеремонно втиснулся между столом и коленями деда, расстилая свой шедевр прямо поверх крошек от пирога.
На листе неровными, размашистыми штрихами были изображены несколько фигурок. Человечки, состоящие из кружочков и палочек, сидели вокруг большого красно-жёлтого пятна. Над ними нависало огромное синее нечто, усыпанное жёлтыми точками.
— Какая монументальная картина, — улыбнулся Сергей Павлович, поправляя очки. — Это вы с мамой в поход ходили? Костёр, звёзды… А это кто с вами?
Тёма ткнул перепачканным во фломастере пальцем в самую высокую фигурку с синей головой.
— Это дядя Витя. А это мамины друзья по тишине.
Повисла короткая пауза. Звон ложечки, которой Даша размешивала сахар, внезапно прекратился.
— Друзья по тишине? — Сергей Павлович поднял брови, переводя взгляд с рисунка на дочь. — Это те самые ваши… собрания?
Даша мягко, но настойчиво забрала у сына рисунок.
— Тёма, иди в комнату, построй гараж для красной машинки. Я скоро приду, и мы будем читать книжку.
Мальчик надул губы, но спорить не стал. Схватив кусок пирога, он умчался в коридор, оставив на столе липкие крошки.
На кухне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника. Даша аккуратно свернула рисунок в трубочку и отложила на край стола.
— Это прошлогодний выезд на природу, — сказала она ровным голосом. — Виктор Ильич вывозил группу за город. Мы просто сидели у костра.
Сергей Павлович отпил чая. Напиток показался ему слишком горячим.
— Даш, я всё понимаю. Усталость, стресс после развода, работа с трудными детьми. Но эти ваши посиделки… «Друзья по тишине». Звучит, честно говоря, как название какого-то тайного ордена. Вы там чакры не открываете по выходным?
Шутка получилась тяжеловесной, неловкой. Он понял это сразу, как только слова слетели с губ.
Лицо дочери неуловимо изменилось. Мягкость исчезла, уступив место той глухой, непроницаемой защите, которую он слишком хорошо знал.
— Это просто дыхательные практики, пап, — произнесла она раздельно, словно объясняла сложный материал отстающему ученику. — И групповые беседы. Никакой мистики, никаких тайных орденов. Мы учимся справляться со стрессом. Учимся слушать себя, когда вокруг слишком много шума.
— Слушать себя можно и дома. Или сходив в консерваторию.
— Дома? — она горько усмехнулась. — Дома иногда бывает слишком громко от собственных мыслей.
Она отвернулась к окну, и профиль её на фоне вечернего стекла показался Сергею Павловичу неожиданно резким, заострившимся.
Память безжалостно отбросила его на три года назад. Январь. Кладбище.
Снег в тот день шёл не переставая, густой, липкий, застилающий глаза. Всё вокруг казалось выцветшим, черно-белым: тёмные фигуры людей, серые стволы деревьев, зияющий провал свежевырытой могилы. Анна ушла быстро, сгорев за несколько месяцев от болезни, в которую до последнего никто не хотел верить.
Всё, что происходило тогда на кладбище, помнилось Сергею Павловичу кусками, фрагментами, словно киноплёнка порвалась в нескольких местах. Он помнил холод комьев земли, глухой стук о крышку гроба. Помнил лица коллег, выражавшие правильную, выверенную скорбь. Но яснее всего он помнил Дашу.
Она стояла у самой ограды, без шапки, в тонком пальто, которое не грело. Снежинки таяли на её волосах, а лицо было абсолютно белым, как мел на школьной доске. Она не плакала. В её глазах застыло выражение глубокой, пугающей отстранённости, словно всё происходящее не имело к ней никакого отношения. Это была форма защиты, телесный маркер невыносимой боли, которую психика отказывалась принимать. Вся её вина за недосказанное, вся тяжесть утраты словно сконцентрировались в этой неподвижности.
А через полгода после похорон начались странности. Даша впервые перестала отвечать на его звонки. Могла пропасть на два-три дня, ссылаясь на занятость. Игорь, её муж, тогда ещё жил с ней, но именно он первым позвонил Сергею Павловичу и раздраженно бросил в трубку: «Ваша дочь совсем с катушек съехала. Ходит куда-то по вечерам, сидит там в кругу таких же блаженных и молчит».
Тогда Сергей приехал к ней без предупреждения. Нашёл её на кухне — она сидела точно так же, как сейчас, обхватив руками чашку.
«Мне нужна тишина, пап, — сказала она тогда. — У Голованова я могу просто быть. Не быть сильной, не быть психологом, не быть женой, которая должна спасать брак. Просто быть. Понимаешь?»
Он не понял. Но спорить не стал, решив, что это временное увлечение, способ пережить горе. Прошло два года. Брак с Игорем распался окончательно, Анна превратилась в светлое воспоминание, а «Мастерская тишины» так и осталась в жизни дочери.
— Извини, — Сергей Павлович примирительно коснулся её руки. Пальцы Даши были холодными. — Я не хотел тебя задеть. Просто беспокоюсь. Ты же знаешь, как люди сейчас ко всему этому относятся. Чуть что — сразу вешают ярлыки.
Она резко убрала руку.
— Люди всегда вешают ярлыки на то, чего не понимают.
В тишине кухни внезапно и резко зазвонил мобильный телефон. Звук разорвал напряжение, заставив обоих вздрогнуть. Даша бросила взгляд на экран, лежащий рядом с солонкой. Лицо её мгновенно окаменело.
— Это Игорь, — коротко бросила она, нажимая зеленую кнопку. — Да. Слушаю.
Сергей Павлович деликатно отвёл взгляд, делая вид, что крайне заинтересован узором на обоях. Но не слышать разговор было невозможно.
— Мы же договаривались на следующие выходные, — голос Даши стал сухим, деловым, лишенным всяких эмоций. — Нет, завтра не получится. У нас планы.
В трубке раздался раздраженный мужской баритон. Слов было не разобрать, но интонация не сулила ничего хорошего.
— Игорь, расписание утверждено судом. Ты сам настоял на этих графиках. Я не могу менять их каждый раз, когда тебе вдруг захотелось… Что? При чём здесь мои вечера?
Она вскочила с табурета, отходя к окну, словно расстояние могло защитить её от слов бывшего мужа.