На крови

Эрея растерянно раскрывает глаза, хмуря брови, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя вновь ничего не понимающим ребенком, у которого только что отобрали колесо от повозки — вещь, с которой не умеешь обращаться в силу незнания, но которая выглядит до жути интересной для маленьких детских приключений.

— Хорошо, — Эрея сдавленно улыбается уголком губ.

— Я вижу, у тебя сильные руки, — Талея всучивает ей под нос миску с тестом и вилку. — Поэтому твоей задачей будет взбить яйца и перемешать смесь до однородности.

— Та, что в миске? — она косится на вилку снова, но уже куда более покорно. Талея кивает.

— Именно. А я пока выпеку семена для посыпки.

За монотонной работой Эрея впадает в унылые мысли о своем будущем: на пятки снова наступают воспоминания о жестокости Вольдена, его бешеном взгляде и пристрастии к порошку коки — все это в совокупности воссоздает перед ее мысленным взором картину настолько убийственную во всех смыслах, что сомневаться в собственной никчемности не приходится.

— Немного муки, — Талея всыпает в тесто белый порошок из большого мешка, ловко подняв двумя руками. Эрея покорно кивает, продолжая вымешивать тесто вилкой.

Пока руки принцессы двигаются, Талея неотрывно следит за ней — пристальный взгляд прокатывается по белой шее, загорелым щекам и высоком вороте льняной белой рубахи, так удачно севшей на женскую фигуру — Эрея похожа на дочь купца зажиточного, но не сильно обремененного любовью к собственному чаду. Это Талею глубоко печалит — видеть ребенка, потерянного в мыслях и собственном одиночестве, которому даже не дозволяется познать простую радость приготовления пищи, что обычно объединяет членов семьи.

Талея терпеливо добавляет в тесто еще немного муки, и, когда консистенция становится настолько вязкой, что начинает отлипать от стенок, она с улыбкой устилает мучнойнасыпью кухонную столешницу:

— Теперь нужно руками.

— Руками? — Эрея оборачивается к ней через плечо, сжимая в руке вилку, как нечто, способное спасти от растерянности перед очевидным фактом. Стоило больше времени посвятить урокам кулинарии при дворе, когда была возможность. — Но зачем руками?

— Руки человека — это концентрат его силы, Мистрина. Они распределяют твою энергию, позволяют рассчитывать прикладываемые усилия к занятию, контролируют процесс — холодный металл столовых приборов так сделать не сможет, не с той быстротой и качеством, как твои руки, — объясняет Талея, начиная формировать увесистый шмат теста на припорошенной мукой столешнице почти любовно.

— Да, звучит разумно… — Эрея наблюдает за процессом, как за таинством службы великому Каль-Маиру: словно Талея — монахиня в постриге, которая готовит ужин для прихожан и послушников церкви Бога — теплая, родная и домашняя.

— Попробуй, — Талея отступает на шаг, позволяя ей встать ближе. Эрея кидает быстрый неуверенный взгляд на свои руки, а затем берется за тесто.

По мере того, как она концентрируется, между бровей у нее залегает неглубокая складка, на теплом загорелом виске проступает капля пота, напрягаются маленькие голубые вены на тыльных сторонах ладоней. Талея наблюдает за ее усердием и старанием, за самозабвением, с которым Эрея раскатывает тесто по столешнице, затем собирает назад, словно в руках у нее отрез дорогого Итмерийского шелка с ручной вышивкой, который нужно нежно простирнуть.

— Можно больше силы добавить, — Талея снисходительно улыбается уголком губ, ее высокий голос режет по ушам Эреи в неловком исступлении — она думает пару секунд ровно и берется за дело с еще пущим энтузиазмом, разминая тесто уже довольно ощутимыми нажимами.

— Когда оно будет готово к употреблению?

— Когда мы запечем его в формах и посыпем семенами, — Талея хохочет, звонкий смех разносится по поместью семьи Гейна, и из гостиной Эрея слышит тихое веселое ворчание Валена.

— Нет, я имею в виду, как долго нужно его… Разминать?

— Пока оно не станет твердым, как человеческие мышцы, но в то же время мягким, как человеческая кожа.

Объяснения Талеи обтекаемы и косноязычны, но Эрея кивает уверенно, отобразив запрос — тесто должно быть, словно живое. Это пыталась сказать Талея. Слово живое — нужной плотности, в самом деле, как у человека, и нужной твердости, как у мышц рода людского.

Когда тесто становится похожим на идеал, Эрея утирает заляпанной в муке рукой чуть взмокший лоб и поворачивается к Талее:

— Похоже, оно готово.

— В самом деле похоже, — Талея достает несколько больших противней и расставляет на нешироком кухонном столе, слегка бренча. Эрея наблюдает за ней и чувствует, как забились и ноют мышцы рук. — Теперь принеси-ка мне небольшой шмот сливочного масла, моя дорогая.

«Своей дорогой» Эрею редко кто называл. Если быть честным — вообще никто. И сейчас слышать такое теплое обращение от женщины, что взрастила Гейна и взращивает до сих пор, было для Эреи очень, крайне приятным.

Она послушно выуживает из крынки с маслом небольшой кусочек, ловко подцепив на двузубую вилу, и передает Талее.

— Нужно смазать противни, чтобы хлеб не пригорел.

— Да, — Эрея протягивает ей вилу с легким облегчением.

— О, нет-нет, давай-ка ты, — Талея направляет ее руку прямо к противням, и на секунду Эрея впадает в ступор, зубцы вилы скрежещут по металлу, когда она смотрит на них в непонимании. — Лучше руками.

— Да, видимо, Вы опять правы, миледи, — Эрея снимает масло с вилки и держит в пальцах, от тепла ее тела ингредиент довольно быстро начинает подтаивать, спускаясь маленькими каплями по фалангам вниз к самой ладони.

Эрея втирает масло в холодную поверхность противней, чуть наклонившись над столом с тем усердием, с которым башмачники гравируют свою подпись на подошве готовых новеньких сапог — Талея наблюдает за ней с умилением и редким чувством гордости.

— Вот и славно, — когда правая рука Эреи блестит от масла, оставшегося на пальцах, говорит Талея и раскатывает шмат теста, отщепляя от него большие порционные куски. — Смотри, — она проворно выкатывает легкий цилиндр, который под весом гравитации оседает в левом углу посудины. — Это будущая буханка хлеба. Сможешь сделать такую же?

Эрея берет кусок теста и, покатав его в руках, обнаруживает, что коварное тесто по своей природе очень тяжело придавать форме — оно скатывается, оставляет заломы, трескается от густоты и плотности, но упорно не желает кататься в цилиндр.

— Этому нужно время, опыт приходит со временем, — успокаивающе говорит Талея. Эрея фыркает, сдувая челку с правого глаза.

— Я научусь, — твердо заверяет она и, перекатав и помяв в руках шмоток теста добрых пять минут, наконец выкладывает рядом с цилиндром Талеи свой собственный — чуть меньше, чуть кривее, но совершенно точно похожий на оригинал. Талея удовлетворенно хмыкает.

— Нужно использовать все тесто.

Минут пятнадцать в дружественной тишине они катают оставшуюся массу и распределяют по противням маленькими буханками, а в конце Талея изящным взмахом руки посыпает все свеже обжаренными семенами тыквы и подсолнечника.

— И самое главное, — говорит она строго, сжав в руке нож. Эрея вскидывает брови. — Сделать надрезы, выпустить лишний воздух и ускорить процесс выпекания.

Талея делает на нескольких буханках маленькие надрезы настолько искусно и точно, что первые два примера Эрея будто промаргивает, но затем, уловив движения острия, быстро кивает.

— С точки зрения науки, очень практичный подход.

— Именно, — Талея протягивает ей нож ручкой вперед, Эрея старается взять его почти наигранно испуганно: дочь купца не может владеть ни мечами, ни саблями, ни кинжалами, ни, соответственно, ножами. — Попробуй сделать тоже.

Ощущение любого оружия в руке всегда дает чувство превосходства над собеседником, несмотря на твои собственные навыки обращения с лезвиями — Эрея сглатывает непроизвольно, сжав рукоять ножа чуть сильнее, чем планировалось изначально, и с затаенным дыханием заносит руку над нетронутыми буханками сырого теста.

Взмах руки — пара надрезов на одной из них, таких же искусных, как надрезы Талеи, которая с притихшим видом наблюдает за каждым ее движением, за каждым ее вздохом. И нельзя однозначно сказать, больше Талея обеспокоена или взволнованна увиденным, а может, она шокирована и приятно изумлена?

Эрея заканчивает делать надрезы и хочет педантично отложить нож в сторону, но полированная рукоять выскальзывает из промасленных пальцев и хочет сорваться прямо на пол — Эрея крякает и рывком приседает, рефлекторно и почти без разбору, не желая опозориться перед матерью Гейна больше, чем она уже, возможно, опозорилась.

Лезвие вскользь проходит по масляной ладони, оставляя неглубокий, но жгучий порез, и Эрея быстро выпрямляется, откладывая нож.

— Чуть не уронила, — с глупым смешком говорит она, Талея не замечает пореза.

— Ты хорошо справилась. Можем ставить все в печь. Но для этого нужно позвать Гейна и Валена.

— Я могу! — Эрея вылетает с кухни, как ошпаренная, сжимая порезанную ладонь в такой крепкий кулак, что, должно быть, помышлявшая к побегу кровь уже давно бросила даже самые отчаянные попытки выкатиться.

Когда Эрея останавливается в гостиной, чтобы окликнуть Валена и Гейна, она находит их сидящими у камина в гробовом молчании — поленья потрескивают, пожираемые теплым огнем, и лицо Эреи окрашивает оранжевыми теплыми бликами. Она сжимает ладонь в кулак сильнее.

— Миледи Талея просила… Помочь Вас поставить противни в печь.

— Ах, да! — спохватившись, Вален поднимается на ноги, неловко роняя покрывало с колен, но Гейн взмахом руки останавливает его.

— Я сам, — твердым голосом отрезает он и такими же твердыми шагами уходит на кухню, оставив Эрею наедине со своим отцом.

В неловкой паузе, почувствовав себя лишней безобразной вуайеристкой, Эрея косится на мыски сапог, покусывая губу.

— Присядь, дитя, — Вален кивает на кресло, в котором мгновением раньше сидел Гейн, и Эрея с тяжелым сердцем опускается, не сводя взгляда с огня.

— Что-нибудь случилось? — сглотнув весомый ком неловкости под подъязычной костью, спрашивает она тоном полнейшего участия.

— Случилось ли? — переспрашивает Вален и с тяжелым вздохом тоже обращает взгляд к огню. Поленья мерно потрескивают. В тишине слышно возню в кухне и приглушенные голоса Гейна и Талеи.

— Вы печальны, — Эрея сглатывает ком под горлом и сводит колени вместе, придерживая похолодевшими масляными руками.

— А ты наблюдательна.

— Это нетяжело заметить.

— Может, ты скажешь, отчего я печален?

— Полагаю, дело в Гейне. Или в том, что вы обсуждали здесь вдвоем.

— Положим, так и есть, — Вален вздыхает, не отводя сосредоточенного взгляда от огня в камине, с кухни все еще слышится мышиная возня Гейна и Талеи.

— Расскажете?..

— Гейн, он… — Вален смолкает на полуслове, опечаленный до такой степени, что на его морщинистом лице между бровей залегает глубокая морщинка. — Он славный малый, вкладывается в семью, но будто… Будто слишком печется о..

Вален снова смолкает, словно на язык его ложится тяжелый типун.

— Печется о чем? — Эрея незаметно сглатывает, чувствуя покалывающую волну жара под кожей — верный признак нервозности и страха.

— Обо мне, — Вален возвращает внимательный взгляд к ней, его ресницы почти седые, как и волосы на висках. Эрея неловко бегает взглядом по старческому лицу, пытаясь зацепиться за нейтральную точку, чтобы успокоить сердцебиение и дыхание.

— Это же ему в плюс, разве нет?

— Не сказал бы, — Вален облизывает сухие тонкие губы и потирает виски, прикрывая глаза с усталым выдохом. — У него вся жизнь впереди, а он до конца своих дней вознамерился возиться с двумя стариками, которые для него, словно обуза. Иной раз он приходит с работы, уставший донельзя, но все равно помогает матери по дому, как проклятый, пытаясь часть работы списать на себя. И я задаюсь вопросом: откуда такая жертвенность в том, кто должен жить свою жизнь и строить собственное будущее?

Эрея хмурится, ее голубые глаза поблескивают от отсветов в камине золотисто-оранжевыми всполохами.

— Он очень любит и уважает вас, — наконец говорит она, вперив взгляд в пол.

— Экое дело, — вздыхает Вален, устало поднимая одеяло и снова укладывая на коленях. — Такое чувство, что он согласен делать в ущерб себе, лишь бы отстоять собственную точку зрения.

— Разве? — она вскидывает бровь, заинтересовавшись.

— Да, вечно спорит: что о погоде, что о работе, что о предстоящем пелео.

Вален отвлекается от созерцания огня, пожирающего поленья, когда повисает неловкая пауза — он переводит взгляд на Эрею и вздыхает вновь:

— Он думает, что до конца дней работать на своей работе — верх божеской милости, хотя это вздор, с его способностями он вполне может возглавлять королевских Гончих! И когда просишь его надеть плащ перед уходом из дома, ссылаясь на грозовые тучи, он лишь отмахивается, негодник! И, что скверно, искренне верит в победу принцессы на пелео! Просто немыслимо!

— Немыслимо?.. — Эрея чувствует неприятную стянутость в уголках глаз и щиплющую сухость в горле. Вален кивает.

— Вбил себе в голову, что на поединке она одержит победу, — он агрессивно взмахивает руками. — Хотя всем известно, что принцесса ни на что не годится!

Эрея напряженно сжимает подлокотники кресла, в котором сидит, исподлобья растерянным взглядом смотря на Валена и не находя слов для ответа.

— …В народе вообще ходит молва, будто она прокаженная! Будто родители не смогли добить ее в утробе, а потому теперь обязаны воспитывать слабое чадо. И люди не представляют, как нечто столь посредственное сможет тягаться с истинным наследником престола!

— …Истинным?.. — слова ей даются тяжело, она чувствует знакомый панический жар под кожей, воспоминания жестокости брата живо пробегают пред мысленным взором.

— А как же! Его Высочество Вольден — надежда нашего королевства. Пускай он пока не сумел совладать с народом, но он упорно трудится, пытаясь завоевать наше доверие. Крестьяне верят в него и его силы. К тому же, будет разумнее, если к управлению государством придет кровный монарх мужеского полу. Где видано, чтобы женщины руководили империями?!

Эрея чувствует, как под загорелой кожей лба у тонкой полоски светлого промежутка подле волос бьется жилка. Но ничего не говорит, еще туже впиваясь пальцами в подлокотники кресла.

— В финансовом доме сэра Меггинса уже давно существует два фонда, куда мы делаем пожертвования в честь принца или принцессы. И, хочу тебе сказать, моя дорогая — я не видел очередей в окошко принцессы…

Эрея сглатывает, рывком вскочив на ноги, Вален недоуменно смотрит на нее:

— В чем дело, моя дорогая? Что-нибудь случилось?..

— Нет, нет-нет, — торопливо заверяет она не самым правдоподобным голосом, на что Вален хмурится. — Все в порядке, правда. Просто вспомнила, что родители просили меня отлучиться на рынок и закупиться тарами с водой для ближайшей поездки за Великие океаны!

— Вот как?! — Вален удрученно поджимает губу, словно капризный ребенок. Эрея прикладывает все усилия, чтобы удержать свое самообладание в узде, и стоически кивает.

— Было бы невежливо с моей стороны подвести родителей.

Эта фраза с ее уст звучит, словно яд для собственных ушей, но ничего не попишешь — нельзя крошиться в легенде перед семьей Гейна.

В это время на кухне слышится смех Талеи и звон глиняных горшков, на что Эрея проворно отвлекается и сию же секунду идет туда: там у стойки Талея заботливыми взмахами рук взбивает волосы Гейна, как малому дитю, и Эрея невольно замирает на пороге с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами.

— Что-нибудь случилось, моя дорогая? — своим высоким пронзительным голосом спрашивает Талея. Эрея отчаянно мотает головой. Гейн замечает ее плотно стиснутые за секунду губы и выдыхает настороженно:

— Что вы обсуждали с отцом?

— Пелео, — она отмахивается, пытаясь сделать вид, будто это ничего не значащая болтовня, но Талея с восторгом подхватывает тему:

— О да! Кровопролитная битва, которая состоится в скором времени. За кого ты болеешь, Мистрина?

В неловкой паузе, затянувшейся на пару мгновений, Гейн ловит взгляд Эреи — загнанный, словно у хищного волка, одновременно свирепый и настолько же жалобный.

— Она болеет за принцессу. Как и я, — говорит он твердо, чуть кивнув Эрее в знак понимания. Она пытается дышать, но в ушах звенит, а под кожей расцветает неприятный жар от паники.

— Да. За принцессу… — дрожащим голосом вторит она.

— Это похвально: слабым нужно давать шанс, — Талея снисходительно посмеивается, даже не представляя, что делает это в лицо той самой злосчастной принцессе, о которой идут разговоры.

— Мне пора, — Эрея кивает на дверь неловким дерганным движением головы. — Я вспомнила, что родители просили меня отлучиться до рынка за запасами питьевой воды. Было бы неосмотрительно с моей стороны проигнорировать их… Приказ.

Эрея скупо поджимает губу, когда Талея разочарованно куксится:

— Не останешься пробовать хлеб?

— К сожалению, — Эрея сглатывает, ступив пару шагов ко входной двери. Гейн идет вслед.

— Я провожу.

— Нет, — ее голос звучит тверже, чем она намеревалась, и Гейн отшатывается с непривычки, но затем подается вперед, кладя теплую ладонь на ее плечо.

— Не спорь. К тому же, мне тоже нужно на рынок, матушка просила пополнить запасы семян и солонины.

— Точно, Гейн! Как же я забыла! — Талея протягивает ему небольшой бархатный мешочек, приятно позвякивающий монетами внутри. — Все, как обычно. Пожалуйста, ничего не забудь. — последние слова она произносит с нажимом, но Эрея не в состоянии заметить подтекст в словах, слишком сосредоточенная на обдумывании всего обсужденного ранее.

— Идем, — Гейн мягко подталкивает Эрею ко двери.