На крови

— Ваше Высочество… — та снова всхлипывает, в ответ неуверенно обнимая худой корпус Эреи.

— Чш-ш-ш… Все в порядке, — та продолжает успокаивать, но мысленно уже мчится в обеденный зал, чтобы выплеснуть гнев на нерадивого брата, так беспечно разбрасывающегося собственной привилегией на простых смертных.

Они стоят молча еще какое-то время, пока всхлипы служанки не стихают окончательно, и тогда она поднимает покрасневшие припухшие глаза к Эрее, сейчас похожая больше на пятилетнего ребенка, разбившего колено, чем на серьезную женщину своих лет.

— Вы знаете, как меня зовут?.. — ее старческий голос хриплый и подрагивает. Эрея мягко улыбается.

— Разумеется, я знаю.

— Тогда почему не обращались ко мне по имени?..

— Так ты ведь тоже не обращаешься ко мне по имени, — Эрея неловко приподнимает уголок губ, рассеянно пожимая плечами. Служанка вздыхает через нос, окончательно придя в себя.

— Простите, Ваше Высочество… — строгий взгляд скользит по телу принцессы. — Я испортила Вашу рубашку. Позвольте мне…

— Нет, не стоит, — Эрея мягко убирает ее обожженные руки, стараясь не причинить боли. Мокрые пятна от чужих слез ни капли ее не заботят. — Возьми выходной. Проведи день дома с семьей. Тебе нужно… Прийти в себя.

В глазах служанки мелькает лютая благодарность, она сияет.

— Правда?..

— Разумеется.

— Вы так щедры…

— Да брось, — Эрея поджимает губу, словно принимать похвалу для нее — вещь непростительно дорогая. — Это моя обязанность, как принцессы: заботиться о своем народе.

— Знаете, какая еще у Вас обязанность, Ваше Высочество? — утирая остатки слез, с нескрываемой хитростью спрашивает служанка, направляясь к двери.

Эрея вопросительно смотрит ей в спину.

— Молиться, — с легким смешком Эльмина исчезает в проеме, оставив Эрею наедине со своими мыслями.

Постояв в гнетущей тишине утра еще какое-то время, послушав мельком разговоры конюхов со двора через открытое окно и лязг доспехов стражников, Эрея оборачивается к недопитой чашке и решительно хмурит брови: она сжимает кулаки, выгибая руки вперед, расправляя плечи и сводя лопатки вместе — жидкий янтарный чай поднимается из посудины с легким всплеском, формируясь в маленькую сферу. К нему быстро добавляются соленые слезы с рубашки, филигранно отжатые в несколько грамм.

Эрея расслабленно выдыхает, аккуратно разжимая ладонь — чайно-слезная сфера принимает форму объемной пятиконечной звезды, образ которой до этого секундой ранее мелькает в голове принцессы. Она решительно сжимает ладонь — звезда леденеет и, повисев в воздухе, плюхается назад с едва слышным звоном монетки об пол.

Эрея затягивает ремень штанов и несется прочь из покоев, стремительными семимильными шагами направляясь по мраморным полированным полам прямо к обеденному залу.

По дороге она встречает стражников, безропотно кланяющихся ее персоне, и движется дальше. Челюсть сжата, мышцы спины напряжены, и, пожалуй, это единственное оружие, что есть у нее с собой — ни грамма воды, вина или любой другой жидкости, кроме собственной слюны из-за бешенства, разразившегося где-то внизу желудка и постепенно поднимающегося к горлу страшной изжогой.

Эрея кометой влетает в обеденный зал, ловя солнечные блики на бляшке ремня, и замирает, раздувая ноздри и рефлекторно сжимая ладони в кулаки.

— Дочь, — строго начинает Эвирус, заметив искрометное появление. В зале помимо него сидит вечно собранная и ненавидящая Ольрана, рядом с которой по обе руки сидят нарядный Вольден и сонная Сантолия.

Эрея отвешивает сухой формальный поклон, настолько презрительный, что это больше похоже на пощечину.

— Где ты шлялась? — раздается, словно выстрел стрелы, упрек Ольраны. Эрея щерится.

— Где королевских особ вроде Вас НЕ рады видеть, — цедит она, не сделав ни шага в сторону. Вольден заинтересованно приподнимает бровь, кривя уголок рта в усмешке. Эрея сверлит его свирепым взглядом, чувствуя, как от ярости на затылке короткие волоски встают дыбом. — Че ты пялишься?

— Язык! — Ольрана щелкает зубами, но все же не поднимается с места, очевидно, не догадываясь о причинах злости собственной дочери, но явно не имея желания в них разбираться.

— Мой язык на месте, спасибо, — саркастично выдыхает Эрея, чувствуя наливающиеся свинцом ноги. Ее почти колотит от силы гнева, плещущегося внутри, словно озеро в берегах, что она тревожит каждый день. Во рту стоит горький привкус от рассказа служанки.

— Кто-то не в духе? — Вольден делает глоток из золотого инкрустированного кубка, весело ухмыляясь с королевской ленцой.

— Закрой пасть, — отрезает Эрея, и все синхронно поднимают глаза: родители поражены тоном дочери, Сантолия окончательно просыпается от своей вечной дремоты. И только Вольден выглядит ничуть не задетым, а наоборот, уж чересчур довольным — ведь он прекрасно знает, чью любимую служанку успел покалечить.

— Что с настроением, хрюшка? Не хватило одного Гончего? — ехидно спрашивает он, за что получает строгий взгляд от матери — Эрея утробно рычит, уязвленная колким замечанием.

Эвирус ударяет по столу тяжелым кулаком, ругнувшись себе под нос.

— Достаточно! — его бас разносится по полупустому залу, заставляя всех обитателей неловко поморщитья.

Эрея не движется с места, тяжело дыша. Зрачок почти скрывает голубую радужку, на лице появляется волчий оскал, едва дотягивающий до дружелюбной улыбки. Пальцы на руках подрагивают.

— Сядь, мы не слуги, мы не стоим там, где можно присесть, — учительским тоном наставляет Ольрана, но Эрея пропускает слова матери мимо ушей, всецело внимание приковано к ехидству на красивом лице брата. Слово «слуги» режет слух — будто люди виноваты в том, что не родились с золотой ложкой в заднице.

— Пошли выйдем, — голос Эреи сотрясает на высокой ноте посуду на столе, Вольден незаинтересованно хмыкает.

— Маловато для разгона, — говорит он и делает еще один глоток вина.

Атмосфера вокруг густеет, как засахаренный мед — становится не приторной и сладкой, а кристаллизированно взрывной. Эрея делает шаг к столу, Ольрана с подозрением отмечает, что все жидкое, что есть на столах, подрагивает в посуде, словно живое.

— Ты засраный урод, — чеканит Эрея, упираясь кулаками в столешницу.

— Я сказал: достаточно! — гавкает Эвирус, поднявшись с места от нетерпимости. Он хочет схватить Эрею за шкирку, как котенка, чтобы по-отечески, очевидно, швырнуть через колено на холодный пол зала, но та ловко уворачивается, а в следующую секунду ее руку обвивает багрово-красная полупрозрачная лента вина, словно хлыст. Эвирус отшатывается.

— Ты, — Эрея обращает взгляд к Вольдену, который наконец чувствует шевеления раздражения промеж глаз.

— Я, — говорит он более нетерпеливо на этот раз.

— Венценосная тварь, выродок Зор-Хора, — цедит Эрея и взмахивает рукой: вино из кубка Вольдена окатывает лицо приливной волной, окрашивая накрахмаленную свежую рубашку алыми пятнами. Они расползаются и быстро впитываются в ткань, заставляя думать о сложной работе прачки, но сейчас Эрее важнее утвердить свой авторитет, отстоять честь людей, которые ей дороги.

У Вольдена глаза наливаются кровью, он вскакивает, уже раскрыв пасть, чтобы извергнуть огонь прямо в сестру, но та сжимает обе ладони в кулаки — все жидкости со стола, начиная от вина, заканчивая чаем и водой, формируют собой такое количество острых игл, что дух захватывает.

Зал погружается в звенящую тишину, в какую слышно, как потрескивают ледяные иглы, окружившие Вольдена по видимую над столом часть — он бычится, бледное безучастное лицо искажается от гнева, но сделать что-то уже нельзя, потому как к горлу приставлена одна из игл.

Ольрана охает и накрывает рот ладонью — в глазах матери страх. И львиная доля осуждения — она никогда не видела, чтобы Эрея делала такое.

Эвирус замирает на месте, пораженный до глубины души способностями собственной дочери. И только лицо Сантолии выражает неподдельный восторг — она пораженно выдыхает, прихлопнув в ладоши:

— Эрея!

Та тяжело дышит, чувствуя, как в эти секунды способна проскрести горло брата льдом и собственными ногтями, если потребуется, так педантично почищенными служанкой пару дней назад.

— Убери эту мерзость, — шипит Вольден, с яростью осознавая, что чересчур двигать острым кадыком может быть чревато собственной жизнью. Рубаха испорчена, заляпана шелковая накидка, родители в ужасе, а младшая сестра радуется непонятно чему.

— Если ты тронешь кого-то еще раз… — звенящим хриплым голосом начинает Эрея, одна из ледяных игл по мановению указательного пальца царапает его висок. Вольден скрежещет зубами.

— Прекрати, дочь. Пока я не вызвал стражу. — Эвирус старается держаться уверенно, но по его спине ползет липкая одухотворенная испарина: он все еще в ужасе и шоке от того, как умеет Эрея, все еще не может уложить в голове тот простой и понятный факт — она опасна не менее, чем он, Вольден.

Эрея взмахивает руками — ледяные стрелы за мгновение тают и градом капель орошают все вокруг — одеяния родителей, красное от злости лицо Вольдена, белые скатерти и мраморный пол. Не задевает только Сантолию, все еще с восхищением смотрящую на сестру — глаза младшей зажигаются, словно от подаренной надежды.

— Объяснись, — в оглушающей тишине истеричный голос Ольраны больше похож на скрип ржавого меча, с неохотой вынутого из ножен.

Вместо объяснений Эрея хватает со стола нераскрытую бутылку вина и шагает к дверям.

— А ну вернись! — надрывается Ольрана. — Куда ты пошла?!

— Куда надо, — рычит Эрея, ударом кулака раскрывая створки дверей. Эвирус стоически сглатывает, сверля тяжелым взглядом ее взмыленную спину. Сердце Эреи бешено стучит, она учащенно дышит.

— Вернись немедленно! — Ольрана вскакивает с места.

— Если ты пошлешь за мной Гончих, я доставлю тебе их головы со своим приходом, — угроза Эреи ощутима: от ее тела словно веет холодом, хотя она сгорает внутри от непрошенного прилива чувств.

— Ты не посмеешь! — визг королевы разносится по каждому уголочку замка. Эрея замирает в дверях, дерзко обернувшись через плечо:

— Проверим?..

И исчезает за массивом дуба, ловко юркнув в тень. В зале еще какое-то время царит молчание, Эвирус переглядывается с женой, безмолвно обмениваясь мыслями, пока Вольден с пульсирующей на лбу веной дергается с места, снося скатерти и серебряные блюда с едой.

— Стой, — резко осаживает Эвирус, дернув сына за плечо на место. Вольден таращится на него полными непонимания и оскорбления глазами. Король тяжело вздыхает. — Не надо. Пусть идет.

В затянувшейся паузе невинный голос Сантолии выдергивает всех из помутнения, так контрастно отрисовавшего стены зала:

— Можно мне черничный пирог?..

***

Эрея несется по лесной тропе, увеяной хвоей и сухими листьями. Близится осень, ее сумеречное теплое дыхание уже оглаживает кончики ушей и заставляет природу повиноваться. Все вокруг пропитано благоуханием спокойствия, секвойи благородно молчат, храня переливы пения соек в своих кронах.

Эрея выдыхает, когда оказывается на берегу озера, оглядываясь по сторонам — еще слишком рано для тренировки с Гейном, полуденный предосенний зной разносит по зеленоватой глади воды солнечные лучи, шелуху с шишек и кусочки мха. Она вытягивает ноги на песок, отставляет бутылку вина и, оперевшись руками о гальки, запрокидывает голову под теплые солнечные лучи. В голове крутится вихрь эмоций, который отчего-то не просится наружу. Может, думает Эрея, это оттого, что впервые в жизни отстаивание своей территории, своих границ и своих людей казались ей правильными и уместными — на лице появляется довольная масляная улыбка, она жмурится под теплым солнечным диском, проглядывающим через верхушки секвой.

Сойки сегодня голосят особенно мелодично, на душе расцветает нечто, похожее на спокойствие, и плечи девушки расслабленно опускаются впервые за этот год. Она глубоко размеренно дышит, впитывая кожей лесной воздух и легкий плеск воды от мальков в зарослях рогоза на другом берегу.

Дышится с легкостью — по коже бегут приятные мурашки, прокатываются от ключичной впадины до нижней челюсти и смолкают в дальних зубах, чуть вибрируя от удовольствия. Спокойствие окутывает приливной волной, словно все находится на своих местах, именно там, где должно быть.

Эрея чувствует, что это не последняя стычка с Вольденом, но сейчас можно расслабиться и не пытаться победить в гонке на выживание — сейчас она просто сидит на песке у воды и слушает пение голосистых птиц.

Минуты длятся, словно бесконечность, завораживая своей отчетливой осознанностью на фоне дикой природы — в лесу время течет по-другому, и Эрея сама себе признается в том, что в древесном массиве находиться гораздо легче и приятнее, чем в стенах родного замка.

Она приоткрывает глаза, когда слышит хруст ветки вдалеке, ее тело, готовое к атаке, резво вскакивает на ноги. По рукам тут же бегут водные змеи, смачивая рукава рубахи — если мать послала Гончих… Им же хуже.

— Ты тут? — сквозь шуршание веток доносится теплый и чуть раздраженный голос. Это Гейн — и сегодня он рано. Эрея прикусывает нижнюю губу, чуть склонив голову в бок.

— И ты тут? — тем же тоном переспрашивает она, вода оседает на одежде, но это больше не беспокоит по понятной причине — она в легкую может отжать ткань до состояния лучшего, чем в королевских прачечных.

— Да, — Гейн останавливается, наконец вышагнув из-за густых зарослей, и замирает, таращась на Эрею круглыми глазами: она взъерошена, но в каком-то приятном смысле — темные волосы чуть всклокочены от беготни по лесу, берег озера впервые не выглядит как после урагана, а в уголках девичьих губ играет едва уловимая загадочная улыбка. Гейн чуть хмурится. — Чего ты лыбишься?..

— Мне нельзя? — искренне удивляется она, разглядывая огромные зрачки Гейна неотрывно. Тот фыркает, как породистый жеребец, но пока не подходит ближе, переминаясь с ноги на ногу на скудной траве при спуске на берег.

— Можно, отчего же нельзя, — бубнит он едва слышно себе под нос, отводя взгляд и пряча руки в карманах. Эрея скользит глазами по берегу и замечает украденную со стола бутылку.

— Я принесла тебе вина, — простодушно объявляет она, кивнув на сосуд. Гейн недоуменно вскидывает брови.

— Я же не пью! — тут же поясняет он.

— Ну… Тогда твоей матушке или отцу, — Эрея пожимает плечами, почерпнув бутылку из мокрого теплого песка и протянув вперед.

Гейн неуверенно выставляет руку и перехватывает зеленое стекло, взгляд скользит по загорелым пальцам Эреи. Когда кончик его ногтя случайно касается ее, Гейн вздыхает, резко отдернувшись, словно обжигаясь.

— Слушай, я хотел… Извиниться.

— Разве? — Эрея смотрит на него глазами настолько спокойными и большими, что в них отражается само небо.

— Да, — Гейн прочищает горло кашлем, делая вид, что разглядывает бутылку. — Неловко вчера вышло, правда?.. Я не хотел, чтобы получилось так… грубо.

— Разве?

— Что ты заладила: разве да разве? Так сложно принять извинения? — вспыхивает Гейн, опустив на нее глаза, полные детской неуверенности в собственном проступке.

— Не сложно, — Эрея поджимает нижнюю губу, прокатывая ее верхними зубами, и неотрывно следит за Гейном, уже чувствуя повышенную температуру и краску щек.

— Так прими их.

— Вот так просто?

— Вот так просто.

Они молчат, смотря друг на дружку: Гейн выглядит так, будто был на взводе со вчерашнего вечера, в глазах Эреи плещется спокойствие и умиротворение.

— Если выпьешь вина, — хитро говорит она, прощупывая почву.

— Я не стану пить! — фыркает Гейн, сжимая горлышко бутылки в руке крепче, и тут же бубнит: — Матушка просила известить, что выпекание хлебных запасов переносится-

— Оу… — не дослушав, Эрея вздыхает, тут же отвлекшись на сойку неподалеку.

— Ты дослушай сначала, — глаза следят за ее профилем, в голове крутится мысль о том, как она необычайно спокойна сегодня. После паузы он продолжает: — Матушка предложила перенести выпечку на сегодня. С утра она заставила меня идти на рынок за мукой и маслом.

— Должно быть, ты был очень рад, — Эрея, просияв, подтрунивает с едва сдерживаемым смешком. Гейн закатывает глаза, звучно прицокнув языком.

— Действительно был. Но не так сильно, как ты сейчас, — он хмыкает, когда ее щеки вспыхивают краской еще на тон ярче.

— Так… Значит пойдем к тебе после тренировки?.. — ее голосок неуверенный только в вопросах, касающихся Гейна, но пока он этого не видит. Или видит, но не распознает.

— Я подумал, к чему тренировки здесь, если можно потренироваться у меня дома. Мать же обещала показать тебе фокусы с маслом, — он чешет затылок.

— Ого, — Эрея складывает губы буквой «о», глупо смотря на Гейна.

— Что? Что «ого»? Не хочешь? У тебя есть более важные дела? — словно водить кого-то домой для него и впрямь тягость, словно он стыдится родителей и склада жизни в их небольшом поместье.

— Нет, вовсе нет, — Эрея ступает на шаг ближе. — Дел нет. Я уже все решила.

Она отказывается от мысли рассказывать об утреннем инциденте, пытаясь сохранить эту легкую неловкую ауру вокруг Гейна как можно дольше.

— Выпьем по глоточку, как придем? — она кивает на бутылку. Гейн морщит нос.

— Я спрошу у матушки.

Эрея заливисто смеется, прыснув и держась за живот. Ее смех эхом разносится среди зарослей рогоза, поднимается к кронам секвой и странно дополняет клецание соек на ветках. Гейн смотрит на нее, как щенок смотрел бы на миску молока — с затаенным дыханием, со скрытым предвкушением.

— Пошли, — бурчит он и разворачивается, скрываясь по тропе в кустах. Эрея следует за ним след в след.

***

В доме Гейна, за ситцевой занавеской с легкой вышивкой толстыми нитями и аккуратными стежками, Эрея находит Талею и Валена — супруги выглядят виноватыми, как две церковные мыши, стащившие из-под носа хозяина здоровенный шмоток сала.

— Здравствуйте, — Эрея склоняет голову в легком кивке и тут же тянет бутылку вперед, чтобы занять неловкую паузу между их переглядками: Вален и Талея смотрят на нее настороженно, но не злобно. — Это Вашему дому от нашего дома.

— Как щедро с твоей стороны! — глаза Валена непроизвольно округляются, слабые и почти белые, когда он вчитывается в этикетку из свиной кожи у горлышка бутылки: Итмерийское вино двухсотлетней выдержки, настоянное на бруснике и отваре розмарина. Ценнейший напиток на рынке алкоголя в четырех королевствах — Эрея думает об этом, прокручивая мысль в голове, когда осознает собственную глупость: откуда у простой девчонки, которой она прикидывается, есть такие напитки?..

— Да, отец… Отец недавно плавал в Итмери за поставками тканей вместе с матушкой и привез оттуда несколько бутылочек, — неловко врет она, пряча глаза и сцепляя руки в замок за спиной. Талея ставит бутылку на кухонную столешницу из полированного старого дерева, разглядывая зеленое стекло и сургуч у пробки.

— Твой отец торговец? — Вален тоже разглядывает бутылку, но в его простодушном лице не наблюдается намека на беспокойство.

— Да, сэр, моя семья славится… Торговыми отношениями с соседними королевствами, — Эрея переминается с ноги на ногу, за что незамедлительно получает мелкий тычок между лопаток, словно ее кусает какая-нибудь оса.

— Не стой, сядь, — слышится за ухом голос Гейна, и Эрея с неловким выдохом присаживается рядом с Валеном.

— Гейн сказал тебе, что планы поменялись, верно? — Талея улыбается радушно, уже хлопоча по хозяйству: ее руки крошат в миску муку через сито не самой изысканной ручной работы с гордой подписью дельца, заливают туда свежие сливки и засыпают бурый необработанный сахар — Эрея знает, что в королевстве средний достаток семьи не превышает в год жалованья тридцати золотых монет, а на такую сумму заказать себе хорошее сито из металла встанет в копеечку.

— Да, — она кивает послушно, рассматривая усталые, но проворные руки Талеи, которые берут в руки двузубую изысканную вилу и взбивают содержимое деревянной миски.

Мать никогда не готовила с ней, по правде говоря, Эрея никогда и не видела, чтобы мать готовила хотя бы раз в жизни — себе ли, Вольдену или Сантолии. Этот талант остался незамеченным, похороненный под ворохом пестрых нарядов ее плохого самоконтроля.

— Отлично, тогда, — Талея кивает ей на рукомойник, подвешенный в углу кухни над маленькой деревянной мойкой. — Омывай руки и приступим. Гейн, Вален — ваши услуги пока не требуются. Займитесь камином, дома стало прохладно.

Голос у Талеи высокий и пронзительный, и приказы с ее уст слетают так естественно, непроизвольно, что начинаешь задумываться, не была ли эта женщина в прошлой жизни командиром войск в Риммери.

Мужчины торопливо ретируются с кухни, оставив Эрею наедине с Талеей.

— Готовила когда-нибудь? — спрашивает та без намека подтекста или скрытой угрозы. Эрея интенсивно мотает головой, чувствуя розоватый легкий оттенок щек. — Ничего. Это понятно: в семье купцов такими вопросами наверняка заведует домовладелица или кто-то из старших слуг, — Талея по-взрослому улыбается: ну, знаете — такая всепрощающая улыбка, проникающая в глубины твоей сути и дающая тебе свет и легкое похлопыванье по плечу со словами «Экое дело, все ясно, не расстраивайся».

— Матушка не привила нам с детства любовь к готовке, — Эрея неловко почесывает затылок, аккуратно переместившись к мойке, чтобы прополоскать руки. Она поднимает жестяной носик рукомойника, смачивая кожу, быстро катает воду между пальцами, чтобы не расходовать ее слишком много, и только хочет обтереть руки о штаны, как Талея протягивает ветошь — чистую, пахнущую сливочным маслом и чем-то сладковатым, вафельную ткань с тисненым узором.

— Лучше вот так, моя дорогая.

Эрея натянуто улыбается и кивает, вытирая руки ветошью и откладывая на стол неподалеку.

— Нет-нет, — Талея мягко перехватывает ткань и весит на мелкий крючок над кухонной стойкой, к ряду точно таких же чистых и ароматных ветошей. — Мы соблюдаем порядок не только в процессе готовки, моя дорогая, но стараемся придерживаться его во всем всю отведенную Зор-Хора жизнь.

— Да, Зор-Хора… — эхом повторяет Эрея, уже раскрасневшись до стадии вареного краба.

Талея тянется к крынкам с чем-то на дальнем углу стойки, и Эрея безмолвно подвигает их ближе легким взмахом руки, желая чувствовать себя полезной, но не слишком желая вторгаться в такое выверенное и упорядоченное пространство их дома.

— Итак, ты уже видела, что мы кладем в тесто яйца, тростниковый сахар и муку, — Талея методично сматывает с крынки тонкий джутовый шнур. Эрея кивает. — Как думаешь, что еще нужно добавить в тесто, чтобы хлеб вышел ароматным, молочным и приятным на вкус?

— Масло?.. — Эрея знает, что ответ очевидный, ведь стал предметом вчерашнего разговора, а потому успокоенно выдыхает, когда Талея улыбается ей.

— Все верно, масло, — она снимает тонкий отрез ткани с крынки и демонстрирует поверхность масла, которое наполняет кувшин почти до краев: по меркам среднестатистического крестьянина в Риммери, такое наличие продукта в доме — признак достатка. Эрея готова впечатленно хмыкнуть.

Талея ловко орудует двузубой вилкой, вонзив в сливочную поверхность и повернув, затем извлекает небольшое количество масла на поверхность и протягивает вилку Эрее:

— Попробуй.

Эрея озадаченно принимает предмет и зависает на пару мгновений, не в силах сообразить, попросили ее отпробовать масло на вкус или же попросили применить свой магический дар. Она высовывает кончик языка, чтобы использовать первый вариант, но Талея с доброй полуулыбкой кивает на руки:

— Сожми кулак.

Эрея послушно подчиняется, сжав свободную ладонь рядом с вилкой в масле. Талея одобрительно кивает.

— Закрой глаза, сосредоточься. Представь, что ты чувствуешь жидкость внутри этого маленького кусочка. Она словно большая горошина в сухом рисе, чужеземная и инородная — ее нужно извлечь.

— Но причем тут горох?

— Это просто пример для наглядности: представь, что вода, собранная в куске масла, лежит прямо на поверхности, и ты можешь к ней прикоснуться, — Талея наблюдает за подрагиванием ресниц Эреи на закрытых глазах с материнской заботой. Эрея поджимает губу, покусывая ее острыми зубцами, и морщит кончик носа, концентрируясь: она чувствует воду внутри маленького масляного ошметка на вилке, но отчего-то не может воззвать к ней.

— Не усердствуй, коли пока не можешь постичь. Это приходит с опытом: если будешь пытаться делать это каждый день, то в какой-то момент обнаружишь, что можешь лепить фигурки из масла, — Талея понимающе вздыхает и аккуратно перехватывает вилку из ее руки, отправляя в миску с тестом.