Братья Луйк

КАЛЛЕ КАСПЕР

БРАТЬЯ ЛУЙК

роман

Гоар

Что страшнее: иссохшие сердца или пустые черепа?

Оноре де Бальзак

Пролог

Новогодний праздник

Середина 70-х

Сильный, звучный, больше присущий политику, чем ученому, голос завладел пространством, привлек внимание присутствующих. Казалось, еще немного, и даже дремлющий в углу гипсовый бюст Ленина проснется и присоединится к слушающим.

– Добро пожаловать, дорогие коллеги и гости! Я должен был бы, на самом деле, говорить по-русски, чтобы и наши ленинградские друзья меня поняли, но вы все знаете, с каким трудом мой речевой аппарат артикулирует шипящие. Так что, я надеюсь, кто-нибудь им переведет.

Удовлетворенный самокритикой, Юрген Кулламаа обаятельно улыбнулся, пригладил светлые вьющиеся волосы и продолжил:

– Переступив сегодня порог этого замка, я был очень взволнован. Вы, может быть, не знаете, но мои предки родом из этих мест. Их жизнь проходила в беспросветном рабстве, пока прадед, меньше века назад, не сумел выкупить хутор у графа. Мог ли он мечтать, что наступит день, когда его внук в лакированных туфлях выйдет на дворцовый паркет? Но мы стоим здесь, и это свидетельство того, что мы – свободный народ на свободной земле, хозяева своей судьбы.

– В школе я учил, что в Эстонии крепостничество было отменено в 1816 году, – прошептал Сёрен Халлик Тоомасу Китсе.

– Пропаганда предполагает упрощения, – пробурчал в ответ коллега сквозь рыжую бороду.

Кулламаа посвятил несколько пассажей победоносному шествию науки и техники, вкратце отметил достижения развитого социализма и завершил скромно:

– Дорогие гости! От имени парткома Научно-исследовательского института настроя народа объявляю наш традиционный новогодний праздник открытым.

По его знаку приглашенный из города небольшой ресторанный оркестр заиграл «Голубой Дунай». Окинув властным взглядом следившую за каждым его движением публику, Кулламаа прошествовал в другой конец зала и склонился перед миниатюрной Мерлин Теэяэр.

«Трус!» – мысленно произнесла стоявшая рядом с Мерлин Тийа Метс. Все знали, что именно она, Тийа, – любовница заведующего лабораторией промышленного планирования, но, хотя свою официальную супругу Кулламаа на учрежденческие праздники не приводил, он и за сто километров дрожал от страха перед ней.

Глядя на то, как Мерлин, с очаровательной улыбкой на тонких губах, опираясь одной рукой на локоть Кулламаа, другой приподнимает подол длинного платья, чтобы в нем не запутаться, у Тийи возникло подозрение – уж не соблазнила ли ее лучшая подруга их общего начальника во время недавней командировки в Москву? Но, по трезвому размышлению, она его отбросила – особых надежд на женскую солидарность она не возлагала, знала по собственному опыту, что сама способна отбить любого мужчину, который ей понравится, но была уверена, что хвастливая и страдающая недержанием речи Мерлин не сумела бы и на минутку скрыть такое важное событие от нее; а они в последнюю неделю все вечера проводили вместе, занимаясь шитьем бальных туалетов из материала для гардин.

Замелькали лавсановые костюмы и кримпленовые платья, и паркет быстро заполнился парами, которые, на мгновение остановившись, стали более или менее неуклюже выделывать фигуры, весьма отдаленно напоминающие вальс. Только бывший танцор-спортсмен Хаим Лурье и Юлле Кала скользили по залу плавно, как лебеди по воде.

«Да, трус, но хотя бы не подхалим», – подумала Тийа, успокаивая себя, ведь в последнем случае Кулламаа пригласил бы на первый вальс Юлле: ее папа, директор крупной строительной организации, был для института одним из главных заказчиков. Или даже эту лошадиную морду Мурель Деэмант, заведующую лабораторией общественного мнения и члена партбюро, которая пыталась изобразить веселость, беседуя в углу зала с руководителем ленинградской делегации – седовласым профессором.

– Можно вас пригласить? – вдруг услышала она заданный по-русски вопрос.

Перед Тийей, по-гусарски щелкнув каблуками, остановился хорошо сложенный молодой человек. Полные губы обрамляла густая бородка, два серовато-синих глаза навыкате смотрели сверху вниз спокойно, даже несколько меланхолично.

– Конечно, можно.

Если приходилось выбирать между танцем и стоянием у стены, Тийа никогда не колебалась. Улыбаясь, она положила руку на плечо русского, и очень скоро уже он вынужден был напрягаться, чтобы не наступить на ногу лихо вертящейся партнерше.

– Если я сегодня случайно отброшу копыта, кхе-кхе, прошу на моем надгробии написать: «Павел Сергеев. Он умер, потому что пригласил на танец эстонку», – сказал новоиспеченный кавалер во время паузы между двумя танцами, утирая платком пот.

– Вы из Ленинграда? – спросила развеселившаяся Тийа. – Это надо было бы знать на случай, если встанет вопрос, где вас хоронить.

В глазах Сергеева появился надменный блеск.

– Они действительно сейчас этот город так называют. Но для нас он все-таки Петербург. Или Питер, или Петрополис – как хотите. Только, пожалуйста, не называйте его именем этого картавого большевика.

Тийа жизнерадостно и заразительно засмеялась. Она знала, что такой смех столь же неотъемлемо присущ ей, как монголоидные скулы и самый высокий в институте бюст. Но она знала и то, что, когда она так смеется, это значит, что собеседник ей нравится. Она ведь все-таки психолог.

– Простите! Постараюсь не забыть.

Она хотела спросить что-то еще, чтобы узнать, ответит ли Сергеев столь же остроумно, но тут снова заиграл оркестр, и было целесообразнее сосредоточиться на этом. Каждому наслаждению – свое время!

– Кажется, будто вышло из-под пера Эдгара Аллана По, – сказал Мартин Луйк.

Действительно, в полнолуние трехэтажное, с многочисленными флигелями и башенками здание мызы в стиле виндзорского королевского замка выглядело таинственно, если не сказать, устрашающе. Будто гигантское животное одиноко развалилось посреди заснеженных полей ржи, скорее уснувшее, чем мертвое, готовое в любой момент с ужасающим рыком вскочить и доказать свою верность историческому хозяину.

Вальдур Синиаас ответил не сразу: он, скрипя сапогами, рвался вперед, к цели, и только для того, чтобы не дать оснований полагать, будто он согласен с восторженной оценкой спутника, наконец произнес:

– Если бы нашим народом пятьдесят лет назад руководили правильные люди, на месте этого замка сейчас бы росла молодая дубовая роща.

Луйк бросил на Синиааса, который был ниже его почти на голову, удивленный взгляд.

– Ты хочешь сказать… – начал он, но не нашелся, как продолжить, и умолк.

– Я хочу сказать, что мы сами виноваты в оккупации. Если бы мы в свое время сровняли немецкие мызы с землей, Сталин бы десять раз взвесил и подумал, прежде чем направлять танки на Нарву.

У Луйка удивление сменилось восторгом. Просто поразительно, как четко Синиаас формулировал свои более чем нестандартные мысли.

Голая аллея кончилась, и перед ними возникли большие ворота, на боковой колонне которых висела медная табличка с надписью: «Клуб колхоза «Путь к коммунизму». Они вошли во двор и устремились к главному зданию. Замок-чудовище, как оказалось, вовсе не спал – в его чреве горели огни и кружились большие черные тени.

– Пир во время чумы, – заметил Луйк.

Синиаас не ответил. Пройдя последние метры, они поднялись на крыльцо.

– К разгону Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина будь готов! – пошутил Луйк, радуясь, что путешествие подошло к концу – он хоть и не был слабаком, но десять километров рядом с Синиаасом даже у него вызвали одышку. – Всегда готов! – ответил он сам себе и взялся за алюминиевую ручку на массивной украшенной резьбой дубовой двери – когда-то на ней наверняка был еще солидный бронзовый дверной молоток.

Их ослепил свет электричества и оглушили раздающиеся из глубины вопли саксофона, резонирующие под сводами и наполняющие пустое фойе трудноописуемой какофонией.

– Ребане обещал встретить, – повысил голос Луйк и посмотрел вокруг. Действительно, из-за пилона вышел бородатый молодой человек странной наружности, в мятом фраке, с пестрым шелковым платком на шее и с жезлом мажордома в руке. Он направился к прибывшим, остановился в нескольких метрах, торжественно стукнул жезлом об пол и весело провозгласил:

– Добро пожаловать на новогодний праздник Института социологических исследований!

Краем глаза Луйк заметил, что Синиаас недоуменно вздернул брови.

– Пароль? – спросил он кратко и жестко.

Молодой человек во фраке содрогнулся. Вся его веселость улетучилась.

– Республика, – произнес он приглушенно.

– Свобода, – ответил Синиаас подчеркнуто твердо. – Мы сюда, в общем-то, не танцевать пришли, – добавил он.

Ребане прислонил жезл к стене и взял с подоконника канделябр.

– Пошли, – сказал он глухо, и бесшумно, как могиканин, направился в отдаленный угол фойе.

– Откуда фрак взял? – шепотом спросил Луйк у Ребане. Его охватила зависть.

– Одолжил на театральном складе, – ответил Ребане.

Взобравшись по узкой винтовой лестнице, они оказались в темном нетопленом помещении с куполообразным потолком. Ребане зажег свечи в канделябре.

– Обсерватория, – объяснил он. – Граф с помощью телескопа изучал кратеры на Луне, пока крестьяне в 1905 году его вилами насмерть не закололи.

Внимание Луйка привлек одинокий черный шахматный конь на подоконнике.

– Последнее, что здесь было, – это комната настольных игр пионерского лагеря, – прокомментировал Ребане.

У стены обнаружились три более или менее пригодных стула, так что собрание можно было начинать. Правда, их было всего трое – членов организации «Молодой эстонец», но ведь и в Комитет спасения Эстонской Республики шестьдесят лет назад входило не больше. Для начала Синиаас достал из кармана пачку «Примы» и предложил остальным. Ребане сигарету взял, а Луйк, стесняясь, вытащил «Мальборо». Он с удовольствием угостил бы и приятелей, но знал, что они считают сигареты с фильтром недостойными настоящих мужчин. Когда к потолку поднялись струйки дыма, Синиаас прибегнул к полуофициальному тону.

– Нам надо обсудить три пункта. Первый: общая политическая ситуация.

Остальные слушали его, имитируя серьезность.

– «Голос Америки» говорил на прошлой неделе, что в Таллинне прошли многочисленные аресты и обыски. Кто-нибудь знает подробности?

– Я, – ответил Ребане. – Провалилась группа инакомыслящих, эстонцы и русские вперемешку, в общей сложности шесть человек. Они написали обращение в ООН, в котором потребовали гражданских прав и свободы слова.

– Тогда это нас не интересует, – резюмировал Синиаас. – Главной целью «Молодого эстонца» было и остается восстановление Эстонской Республики. Политический эпатаж – не наша сфера, мы занимаемся по принципу fortiter in re, suaviter in modo1.

Никто не возразил.

– Перейдем к практическим вопросам. Мартин, доложи, – продолжил Синиаас.

Луйк напыжился.

– Мне представилась возможность съездить на Запад, – произнес он с удовлетворением. – У Медного всадника я познакомился с одной финкой. Не знаю, как это получилось, но она, по-видимому, в меня влюбилась. Пригласила в гостиницу. Угостила икрой и шампанским. А на следующий день сообщила, что хочет выйти за меня замуж.

– Пожениться-то вы можете, но выпустят ли тебя русские за границу – особый вопрос, – с сомнением произнес Ребане.

Луйк ожидал такого возражения. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил сложенный пополам цветной иллюстрированный журнал, на обложке которого молодая блондинка демонстрировала два ряда безупречных белых зубов.

– Ханнеле – кинозвезда, – продолжил он, протягивая журнал Ребане. – У нее связи среди финских политиков, даже в Эдускунта. Она меня заверила, что сама все устроит…

Ребане внимательно изучил глянцевую картинку.

– Это другое дело, – с одобрением сказал он, возвращая журнал Луйку. – Только смотри, чтобы она не исчезла, как твоя предыдущая невеста.

Луйк почувствовал, что краснеет.

– Разве я виноват, что Пиночет путч устроил? – попытался оправдаться он, пряча журнал в карман и чувствуя, как его охватывает отчаяние.

«Ох, Долорес, Долорес! – подумал он. – Где ты – в горах с партизанским отрядом или в братской могиле, выкопанной хунтой? Ведь все уже было договорено, после летних каникул собирались подать заявление. Но настала осень, и…» Его грустные воспоминания прервал рассудительный голос Синиааса.

– Как видите, тактика и стратегия политической борьбы не всегда совпадают. Если брать шире, свержение Альенде пошло нам на пользу, как нам на пользу все, что ослабляет советскую империю. Но в то же время, если бы этого не случилось, Мартин уже, скорее всего, был бы на Западе.

Луйк понимающе кивнул, хотя внутренне сжался от боли.

– Я полагаю, мы должны одобрить его новую инициативу, – продолжил Синиаас. – Нам нужна связь с эмигрантами, и другой возможности для этого я не вижу. Конечно, в Финляндии тебе делать нечего. Там бал правят русские. Кекконен не осмелился бы возражать им, даже если бы они пожелали на его плеши сыграть в хоккей. Но если удастся попасть в Швецию, там ты найдешь эстонцев, которые еще не забыли о родине. Итак, ставлю на голосование: кто за то, чтобы отправить Мартина Луйка в бессрочную разведывательную командировку на Запад, прошу поднять руки. Сам Мартин не голосует.

– У меня несколько вопросов, – вмешался Луйк, когда процедура завершилась. – Как долго я должен буду там оставаться?

Ребане прыснул.

– Чего смеешься? –обиженно спросил Луйк.

– Но ведь, я надеюсь, ты не собираешься возвращаться?

– Конечно, собираюсь! – гордо произнес Луйк. – Я родину на финскую «салями» не меняю.

– А на американские сигареты? – отпарировал Ребане.

– Тише, парни, – вмешался в обмен колкостями Синиаас. – Никто в твоем патриотизме не сомневается, Мартин, но ты все же не торопись. Осмотрись, наладь связь со всеми эмигрантскими центрами, изучи, способны ли они нас поддержать – не только на словах, но и на деле, если обстоятельства потребуют. Политическая конъюнктура в мире может измениться, и мы должны быть к этому готовы.

Луйк энергично закивал.

– Мой отец говорит то же самое: государства рождаются и умирают, и ни одно из них не вечно.

– Если почувствуешь, что поездка себя исчерпала, можешь, конечно, репатриироваться, но если учуешь хоть малейшую опасность, обосновывайся на Западе и жди лучших времен. Мы – не диссиденты, нам герои в тюремных камерах не нужны.

– И еще один вопрос: если мной случайно заинтересуется пресса, должен ли я воспользоваться случаем и выступить с обвинениями в адрес Советского Союза, который оккупировал мою родину, или лучше промолчать?

– Молчи, – быстро ответил Синиаас. – Если будут задавать провокационные вопросы, изображай лояльного советского гражданина. Иначе КГБ сразу возьмет тебя на заметку, и ты для нашего дела, считай, пропал. О последствиях не тревожься: цель оправдывает средства.

Наступила тишина.

– Остается еще третий пункт, – продолжал Синиаас. Теперь настал его черед засовывать руку за пазуху. Из кармана брезентовой куртки был извлечен на свет кусок сложенной шелковой ткани. – Я, правда, сам всегда повторяю, что suaviter in modo, но иногда надо рисковать. В этом дворце собралось немало коллаборационистов. Пир во время чумы, как Мартин справедливо заметил по пути сюда. Советские ученые притворяются, что верят в социализм с человеческим лицом. Я в душе тоже немного ученый, хотя меня из университета и исключили, и я хочу провести небольшой эксперимент. Любопытно, начнут ли у красных профессоров поджилки трястись, когда они обнаружат, под каким флагом танцевали.

Он развернул ткань, и все увидели сине-черно-белый триколор.

Ребане возбудился. Он выхватил у Синиааса флаг и залюбовался.

– Хорошо сшит! Только я вас тут не оставлю. Это закрытое мероприятие. Если вас заметят, будет скандал. Я выпущу вас через черный ход, а потом расскажу, чем все закончилось.

– Я никуда не пойду, мне завтра утром надо быть в Питере, брат обещал устроить меня в автобус гостей, – возразил Луйк.

– Хорошо, ты еще кое-как сойдешь, ты у нас летом работал – анкетировал, – согласился Ребане. – Но Вальдура мы отправим домой. У него даже подходящей одежды для бала нет.

Действительно, из-под брезентовой куртки Синиааса выглядывал поношенный свитер сельской вязки.

– Ставлю на голосование: кто за мое предложение? – спросил Ребане. Его возбуждение усилилось, он попросил остальных подождать, выбежал из помещения и довольно быстро вернулся, осторожно держа в руках пустой стакан с водой. Поставив его на стул, он отыскал в кармане фрака маленький пузырек, открыл пробку и протянул Синиаасу.

– Чистый эфир.

Синиаас ухмыльнулся, отхлебнул из флакона, запил водой и протянул оба сосуда Луйку. Подавляя отвращение, Луйк попробовал вонючую жидкость и закашлялся, вызвав снисходительную издевку Ребане.

– Ничего, на Западе тебя ждут потоки виски, – каркнул он, взял пузырек, сделал глубокий вдох, потом – большой глоток, повращал глазами, глотнул воды и только потом с шумом выдохнул. Отрыгнув, он схватил флаг и запрыгнул на подоконник.

Партнерша по танцу с высоким бюстом оказалась на удивление образованной, она даже знала, кто такой Узнадзе. Сергееву вспомнился эпизод, о котором он любил рассказывать всем знакомым женского пола.

– На государственном экзамене один молодой преподаватель попросил меня перечислить всех последователей школы Узнадзе. Скажите, пожалуйста, вы можете назвать хоть кого-нибудь из них?

– Нет, – засмеялась Тийа.

– Я разделяю вашу беспомощность. Кого могут интересовать эпигоны? Но я должен был что-то ответить этому снобу.

– Да, и что? – Тийа была заинтригована.

– Я начал перечислять футболистов тбилисского «Динамо»: Хурцилава, Месхи, Цховребов…

Тийа заразительно расхохоталась.

– Дальше я не успел – в зачетке появилась «пятерка», – завершил Сергеев удовлетворенно.

Их разговор прервала миниатюрная девушка в длинном лиловом платье, которую Сергеев приметил еще в начале бала, когда она стояла рядом с Тийей. Он тогда еще раздумывал, какую из двух эстоночек пригласить, но его дилемму разрешил Юрген Кулламаа, на правах хозяина бала забравший девушку в лиловом. Похоже, сейчас у подруги возникла какая-то проблема.

Сергеев кашлянул.

– У Мерлин сигареты кончились, – перевела Тийа.

– Всегда к вашим услугам, – сообщил Сергеев, нашел в кармане пачку «Стюардессы» и предложил девушке, носящей имя мужчины-колдуна.

– Большое спасибо, – не без кокетства ответила Мерлин и протянула руку за сигаретой.

Сергеев заметил, что ее длинные ногти покрыты фиолетовым лаком. Он встал и зажег спичку. Мерлин нагнулась к огню, и глубокое декольте открыло возбуждающую картину – бюстгальтер девушка не носила.

«Соблазнительные девицы обитают в Чухонии», – подумал он.

Когда Мерлин исчезла в толпе, Сергеев сел обратно за стол и обнаружил, что бокалы пусты.

– Закажем еще? – спросил он.

– Можно.

Перерыв в танцах они скоротали в импровизированном баре, который по случаю праздника был оборудован в охотничьем зале замка. Сергеев встал и направился к стойке, но на полпути сообразил, что с предложением поспешил: ему грозила опасность надолго застрять в длинной, больше десяти человек, очереди. Немного поколебавшись, он вернулся.

– Я очень извиняюсь, но советский образ жизни мне не подходит. Если позволите, я подожду, пока обстановка у бара будет менее напоминать очередь в Эрмитаж.

Тийа вновь расхохоталась.

– Похоже, вы весьма скептически относитесь к существующему строю.

– А как еще можно к нему относиться? Неужели вы верите в коммунизм?

– Как можно верить в такую нелепицу?

– Браво! Анатолий Максимович Гольдберг был бы счастлив такое услышать.

– Кто это?

– Комментатор Би-Би-Си. Он каждую передачу завершает словами: пусть торжествует разум!

– Я разделяю его взгляды.

Без новой порции коктейля пребывание в накуренном зале стало неуютным.

– Как насчет небольшой прогулки? Познакомьте меня с окрестностями, ансамблем мызы, – предложил Сергеев.

– Хорошо.

Они пошли в гардероб, оделись и вышли на пандус.

– С чего начнем экскурсию? – спросил Сергеев. Tete a tete обязывал его к проявлению инициативы, но прежде надо было создать благоприятную обстановку. – Может, сначала осмотрим главное здание? – продолжил он, спускаясь по лестнице. – Как я понимаю, построено оно в прошлом веке. По сравнению с Петергофом, конечно, выглядит бледновато, но на фоне окружающей деревянной архитектуры предстает весьма импозантным.

Они прошли мимо дремлющих на стоянке автобусов и машин и прогулялись к отдаленному флигелю.

– Граф, говорят, был с большими странностями, – вспомнила Тийа. – Он занимался добрым десятком наук: медициной, астрономией, биологией, философией, химией, филологией и еще бог знает чем. Пытался внедрить в эстонском языке категорию рода, между прочим, безуспешно, вывел несколько новых сортов моркови и выступил с теорией, что время – понятие относительное. Вот там, видите, его обсерватория, где он изучал лунные кратеры.

– Г-мм, как я понимаю, его еще и геральдика интересовала?

Сергеев успел уже положить руку на плечо партнерши по танцу с высоким бюстом, поэтому сразу почувствовал, как Тийа вздрогнула.

– Вам холодно? – спросил он заботливо.

Тийа не ответила.

– Что случилось? Вы вся дрожите!

Спутница рассмеялась, правда, весьма принужденно.

– Нет, ничего. Просто это флаг не графа.

– А чей же? Может, на вашем празднике иностранцы присутствуют? Хотя, насколько помню, в атласе я такой расцветки не встречал. Очень интересное оформление – ни одного теплого тона: ни красного, ни желтого, ни зеленого. Только черный и белый.

– Синий, черный и белый, – автоматически поправила Тийа.

– Может быть, – согласился Сергеев. – Освещенность неважная, одной луны мало, чтобы различать темно-синее и черное. Но я все-таки не понимаю, почему какой-то флаг так действует на вас?

– Потому что это триколор буржуазной Эстонской Республики.

– Ах, вот оно что! Но такого государства ведь больше нет?

Пространство между ними буквально наэлектризовалось.

– Вы совершенно правы. Государство исчезло, и даже вспоминать о нем запрещено. А это значит, что только за один взгляд на такой флаг можно оказаться в тюрьме.

Сергеев ухмыльнулся.

– Ну, за то, что только смотришь, вряд ли.

Спокойствие кавалера повлияло и на Тийу.

– Но за водружение такого флага – всенепременно! – возразила она.

Сергеев некоторое время размышлял.

– Вы уверены, что это так опасно?

– Конечно! Вы что, не знаете коммунистов? Они ненавидят все, что было до них.

Сергеев горько усмехнулся.

– У них на это есть причины, они не выдерживают сравнения. – Он немного помолчал и решительно произнес: – Здесь попахивает провокацией. Кто-то хочет испортить ваш праздник.

Тийа кивнула: ей и самой пришло в голову то же самое.

– А что делать? – спросила она беспомощно.

Сергеев щелкнул пальцами.

– Знаешь ли ты какого-нибудь мужчину-коллегу, которому можно доверять? – Он машинально перешел на ты.

– Даже нескольких, – убежденно ответила Тийа.

Ответ показался Сергееву сомнительным, но спорить он не стал.

– Тогда позови его, поднимитесь с ним на башню и снимите этот незаконный стяг. Я останусь здесь, посторожу и отвлеку, если появятся любопытствующие.

Совет Тийе понравился. Не теряя времени, она почти бегом направилась к крыльцу.

Сильвер Луйк демонстративно почесал патлатую голову.

– Четыре без козыря!

– Пас, – протянул Тоомас Китсе.

Мерлин Теэяэр собрала разложенные веером карты и перебрала их по одной.

– Пять червей.

Довольная сказанным, она взяла с края пепельницы сигарету и сделала глубокую затяжку.

– Пас, – бесстрастно пробурчал Сёрен Халлик.

Сильвер бросил на Мерлин пристальный взгляд из-за стекол сильных очков. Мерлин, заметив охватившее партнера сомнение, улыбнулась как ни в чем не бывало.

– Шесть пик, – торжественно объявил Сильвер.

Все быстренько спасовали. Китсе немного подумал и пошел с двойки треф. Мерлин, поблескивая лиловыми ногтями, выложила карты на стол. Сильвер глубоко вздохнул.