- -
- 100%
- +
Она прошла мимо столов, не оглядываясь. У выхода задержалась.
— Клара, — сказала она, не оборачиваясь. — Зайди ко мне через час.
Не спросила. Сказала.
Клара пришла ровно через час. Летисия знала, что так и будет. Клара всегда была точной. Пунктуальность была их общей чертой — ещё с тех времен, когда они вместе начинали.
— Садись, — Летисия кивнула на стул напротив. Сама осталась стоять у окна. Окна здесь, в её кабинете, были. Не для того, чтобы смотреть наружу — на них были наклеены матовые пленки, пропускающие только свет. Она смотрела в белое, ни во что.
— Ты хотела меня видеть, — сказала Клара. Не вопрос. Констатация.
— Хотела. — Летисия помолчала. — Ты была на пляже. Ты видела их.
— Я была на пляже, потому что проснулась от шума. Как и все.
— Ты осталась, когда я сказала вернуться.
Клара не ответила. Летисия повернулась к ней. Клара сидела прямо, руки на коленях, лицо спокойное. Слишком спокойное. Летисия знала этот взгляд — Клара смотрела на неё как на пациентку, которая не готова услышать правду.
— Что ты хочешь от меня услышать, Летисия?
— Правду. — Слово вырвалось раньше, чем она успела его остановить. — Ты осталась, потому что хотела их видеть. Почему?
Клара молчала долго. Летисия считала секунды.
— Потому что я ждала, — наконец сказала Клара.
— Что?
— Я не знаю. Что-то. — Клара посмотрела на свои руки, потом снова на Летисию. — Мы здесь так долго, Летисия. Ты помнишь, как мы сюда попали?
Летисия помнила.
Она помнила объявление, разосланное по закрытым университетским чатам. «Научный проект. Полная изоляция. Долгосрочное финансирование. Требуются женщины-ученые с профильным образованием». Ни слова о том, что проект будет строить новый мир. Ни слова о том, что мужчин там не будет. Это пришло позже. На собеседовании. Когда их собрали в одной комнате, и каждая смотрела на других с недоверием и надеждой.
Она помнила женщину в строгом костюме, которая говорила о «генетической автономии», «партеногенезе», «новой модели общества». Слова были красивыми. Но Летисия слышала не их. Она слышала тишину. Тишину, в которой можно проснуться и не бояться.
Она помнила тот самый корабль, который отвел её в новую жизнь с чистого листа. Женщины на палубе, ветер, соленые брызги. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Рядом стояла Клара. Они не были знакомы тогда — просто две женщины, которые смотрели, как берег исчезает в тумане.
— Я помню, — сказала Летисия. — Я помню каждую…
Эстер, вирусолог, пришла сюда не от хорошей жизни. Её диссертацию трижды отправляли на доработку — каждый раз с формулировками, от которых пахло не наукой, а чьим-то нежеланием видеть в ней коллегу. А тот самый молодой человек, который защитился годом позже, с нужными знакомствами и нужными людьми в нужных кабинетах, без вопросов получил кафедру. Она не хотела его места. Она хотела, чтобы её работа значила не меньше, чем его умение договариваться.
Элла, репродуктолог, пришла, потому что устала слышать: «Сначала карьера, потом семья». Или наоборот: «Рожай, пока не поздно, наука никуда не убежит». Она не хотела выбирать. Она хотела и то, и другое — и ей обещали, что на острове так будет. Что технология позволит не жертвовать ничем. Что можно растить ребёнка и одновременно делать открытия, не оглядываясь на чужие ожидания. Она поверила.
Синтия, генетик, пришла, потому что устала. Устала доказывать, что её идеи имеют право на существование, когда их уже кто-то присвоил. Устала от того, что её называли «находчивой ассистенткой» после того, как она сделала половину работы.
Мэй, тогда еще студентка, пришла, потому что верила в чудо. Ей было всего восемнадцать, она носила очки с толстыми линзами и читала научную фантастику. Когда ей сказали, что можно построить новый мир, она спросила: «А там будут единороги?» Ей до сих пор стыдно вспоминать эту фразу.
Анна, биолог, пришла, потому что не могла оставаться в городе, где её преследовал бывший. Она никому не рассказывала подробностей — и никто не спрашивал. На острове она не пряталась, а просто перестала оглядываться. Её утро больше не начиналось с проверки замков и чужих шагов за дверью. Здесь она впервые за долгое время смогла дышать полной грудью, не боясь, что этот вдох кто-то прервёт.
Валери, инженер систем жизнеобеспечения, пришла, потому что ей надоело чинить чужое. Восемь лет она латала дыры в проектах, которые мужчины называли своими. На острове она построила систему, которой гордилась больше, чем любым дипломом.
Клара, психолог, пришла, потому что хотела понять: можно ли вырастить человека без травмы. Остров был для неё идеальной лабораторией. Но она никогда не вникала в технические детали. Её дело было не в том, как создается жизнь, а в том, как она растет.
И другие. С разными историями. С разной болью. С разной надеждой.
Они не были жертвами. Они были учёными, аспирантками, студентками, женщинами, которые в какой-то момент сказали: «Я хочу жить иначе». Им предложили изоляцию, возможность создать что-то с нуля — взамен на полное доверие к тому, кто дал им этот шанс. Они согласились.
— Корпорация дала нам этот остров, — сказала Летисия. — Оборудование. Финансирование. Смысл в конце концов. Мы сами выбирали, с кем работать. Сами писали протоколы. Единственное условие — полная изоляция. Чтобы никто не мешал. Чтобы эксперимент был чистым.
— Чистым… — Клара усмехнулась, но в голосе не было веселья. — Ты веришь в чистоту, Летисия?
— Я верю в то, что мы строили.
— А что мы строили? — Клара подалась вперед. Впервые за весь разговор в её голосе появилась живость. — Мы строили мир без мужчин. Но что мы знали о мире без мужчин? Мы знали только то, что хотели от него сбежать. Каждая по-своему. Ты — от отца. Эстер — от кафедры, где её не брали всерьез. Мэй — от скуки и фантазий о единорогах. Анна — от человека, который её преследовал. Мы все бежали. А ты когда-нибудь спрашивала себя — куда?
Летисия молчала. Она смотрела на Клару и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, почти злое, но она успешно подавила это.
— Мы строили убежище, — сказала она. — Место, где женщины могут быть свободны.
— Свободны от чего? От мужчин? Но мужчины не исчезли, Летисия. Они просто остались там, за океаном. Мы не построили новый мир. Мы спрятались от старого.
— А что в этом плохого? — Летисия повысила голос. — Что в этом плохого — захотеть жить там, где тебя не унижают, не используют? Где ты можешь заниматься наукой, а не доказывать, что ты имеешь на это право? Где ты можешь родить ребенка и не бояться, что его отец…
Она остановилась. Не договорила.
Клара смотрела на неё. В её взгляде не было жалости. Не было победы. Было что-то другое.
— Ирис, — тихо сказала Клара. — Расскажи мне про Ирис. Про то, как она появилась.
Летисия удивилась. Клара никогда не спрашивала об этом раньше. Её дело было наблюдать за детьми после рождения. Она не вникала в лабораторные будни, не интересовалась технологией активации. Протоколы, питательные среды, инкубаторы — всё это было за пределами её компетенции. Она наблюдала за детьми, когда они уже появились на свет.
— Почему ты спрашиваешь сейчас?
— Потому что я смотрела на неё это ночью, — сказала Клара. — И поняла, что ничего не знаю о том, как она появилась. Я знаю, какой она выросла. Но не знаю, как она стала.
Летисия подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Белая пленка, свет, ничто.
— Это было не сразу, — сказала она. — Первые пять лет мы только готовили базу. Настраивали оборудование. Проверяли протоколы. Мы не знали, получится ли вообще. Партеногенез на человеческих яйцеклетках — это не мыши и не кролики. Элла говорила, что шансов мало. Синтия — что генетический материал будет нестабильным. Я… я не слушала. В животном мире это норма для некоторых ящериц, рыб и насекомых. У млекопитающих, включая человека, этому мешает эволюционный механизм — геномный импринтинг. Я знала это. И я знала, что у некоторых заокеанских коллег-биологов вроде бы получилось преодолеть отдельные барьеры. До нас доходили слухи, обрывки статей, намёки в закрытых переписках. Кто-то на Большой земле уже пробовал, ошибался, начинал заново — и мы чувствовали, что за нами стоит не просто корпорация, а чьи-то давние попытки, обрывки знаний, которые нам передавали, не называя имён. Это придавало сил. Я верила, что у нас рано или поздно получится.
Она замолчала. Клара молчала тоже.
— В общей сложности шесть лет на первую удачную активацию. Шесть лет, Клара. Сотни яйцеклеток. Сотни попыток. Элла плакала по ночам, когда очередная культура погибала. Синтия хотела всё бросить. А я сидела в лаборатории и смотрела на мониторы. Я не могла остановиться.
— Почему?
— Потому что если бы я остановилась, — Летисия повернулась к Кларе, — если бы я допустила, что это невозможно, то что бы у меня осталось? Остров? Лаборатория? Двадцать три женщины, которые сбежали от своей боли? Этого было мало. Мне нужно было доказательство. Доказательство, что мы можем. Что мы не просто прячемся. Что мы создаем.
— И ты создала.
— Мы создали. — Летисия села напротив Клары. — Я лишь контролировала каждый этап.
— Но как? — Клара нахмурилась. — Как вы сделали это без мужского материала? Я никогда не вникала в техническую сторону. Для меня это была магия.
Летисия почти улыбнулась. Магия. Клара всегда так говорила о том, что выходило за пределы её компетенции.
— Это не магия, — сказала Летисия. — Это наука. Очень простая, если разобраться. У нас были яйцеклетки разных женщин. Но после кучи экспериментов их вовсе не осталось, и мы использовали мои.
— Твои?
— Да. Мы взяли мои яйцеклетки и активировали их химически. Без сперматозоида. Использовали ионизирующее излучение и специальные реактивы, которые имитируют оплодотворение. Клетка думает, что сперматозоид проник внутрь, и начинает делиться. Это и называется партеногенез.
Она говорила спокойно, объясняя, как на лекции.
— Дальше — самое сложное. Эмбрион должен развиваться. Мы поместили его в инкубатор. Идеальная температура, идеальная питательная среда, идеальный контроль. Никаких рисков, которые несет беременность. Никаких гормональных скачков. Никакого стресса.
— Ты не хотела вынашивать сама?
— Я хотела, чтобы она была свободна. — Летисия посмотрела на свои руки. — От меня. От моих страхов. От моей… — она не договорила. — Инкубатор давал чистоту. Никакой передачи через кровь, через плаценту. Только генетика. Только то, что заложено. Я не хотела, чтобы она чувствовала мою боль. Мои воспоминания. Мой страх перед…
Она замолчала.
— Перед кем? — спросила Клара.
Летисия покачала головой. Не сейчас.
— Мы ждали долго, — продолжила она. — Очень долго в ожидании у мониторов, пока первая культура стала эмбрионом. Просто представь, ни одна яйцеклетка в результате эксперимента не была реализована и только с моей всё случилось. Потом еще девять месяцев в инкубаторе. Я смотрела, как она растет. Как бьется ее сердце. Как формируются пальцы. Как она открывает глаза.
— А потом?
— А потом она родилась. — Летисия почувствовала, как голос дрогнул. — Первый ребенок, рожденный без мужского генетического материала. Мы назвали её Ирис. В честь радуги. Потому что после дождя всегда появляется свет.
Клара смотрела на неё долгим взглядом.
— А другие женщины? — спросила она. — Они тоже использовали инкубатор?
— Мы дали им выбор, — сказала Летисия. — Любая могла использовать инкубатор. Или выносить сама. Это было наше решение. Мы не хотели повторять старый мир, где женщине диктуют, что делать с её телом. Каждая решала сама. Кто-то выбрал инкубатор. Кто-то, как ты знаешь — нет.
— А ты? Ты выбрала инкубатор, потому что боялась передать Ирис себя. Достаточно иронично.
— Я выбрала инкубатор, потому что хотела, чтобы она была свободна. С самого начала.
Летисия замолчала. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, давно не произносимые вслух.
Клара не отвела взгляда. Сидела неподвижно, сцепив пальцы на коленях, и смотрела на неё с той спокойной внимательностью, которая всегда казалась Летисии то ли профессиональной, то ли слишком глубокой. Сейчас она поняла: ни то и ни другое.
Клара не задавала вопросов, чтобы получить ответ. Она задавала их, чтобы Летисия услышала себя.
— Свободна… — Клара усмехнулась, но в голосе не было веселья. — Ты уверена, что это возможно? Быть свободной от матери?
Летисия почувствовала, как что-то кольнуло в груди.
— Что ты хочешь сказать?
Клара посмотрела на неё долгим взглядом. Летисия ждала.
— Ничего, — сказала Клара. — Ничего, Летисия.
Она встала. Летисия не двинулась с места.
— Ты уходишь?
— Я устала. Ночь была долгой.
Она направилась к двери. Летисия смотрела ей вслед, чувствуя, что разговор закончился не так, как она ожидала. Что-то осталось недосказанным. Что-то тяжелое, давящее, висело между ними.
— Клара.
Клара остановилась. Не обернулась.
— Ты ничего не хочешь мне сказать о ней? Об Ирис?
Долгая пауза. Летисия видела, как напряжены плечи Клары. Как она сжимает дверную ручку, но не нажимает.
— Она хорошая девочка, — сказала Клара. — Ты хорошо её воспитала.
— Это не то, что я спросила.
Клара обернулась. В её глазах было что-то, чего Летисия не могла прочитать. Усталость ли?
— Ты хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на Ирис? — спросила Клара.
Летисия не ответила. Клара шагнула к ней.
— Я вижу девочку, которая слышит то, чего не слышим мы. Которая видит сны, которые становятся реальностью. Которая знает то, чего не должна знать. — Клара помолчала. — Ты создала её в инкубаторе, Летисия. Ты думала, что защитишь её от себя. Но ты забыла, что гены — это не всё. Она росла на этом острове. В этом мире, который ты построила. И она стала такой, какая есть. Не потому, что ты передала ей свою боль. А потому, что она живет здесь. С нами. С тобой.
Летисия молчала. Она смотрела на Клару и чувствовала, как внутри разрастается холод.
— Что с ней? — спросила она. — Что с моей дочерью?
Клара покачала головой. И вышла.
Летисия осталась одна. Она подошла к окну.
Закрыла глаза и увидела тот день. Сигнал на мониторе. Первое деление. Клетка, которая стала Ирис. А теперь она стояла в кабинете, где не было настоящих окон, и чувствовала, как мир, который она строила, начинает трещать по швам. И Клара, её Клара, что-то знала. Что-то об Ирис. Что-то, чего Летисия не хотела знать.
Она открыла глаза. В белом стекле она увидела своё отражение — и в нём, на мгновение, лицо Ирис. Летисия провела ладонью по стеклу, стирая несуществующее пятно. Внешний мир постучался в её дверь, и в этом стуке она слышала не только угрозу, но и обещание.
Она повернулась к двери. Сегодня ей придется встретиться с Торном. И, возможно, ответы, которых она так боялась, начнут приходить.
Глава 3
Летисия шла по берегу очень медленно, всё дальше передвигаясь в сторону корабля, из которого уже были слышны голоса «ревизоров». В голове крутились мысли о том, как не стоит себя вести с Торном, а на что конкретно ей надо было бы обратить его внимание. Она думала, что стоит начать с важных аспектов, которые покажут всю стабильность их системы — например, с протоколов генетической стабильности или с показателей здоровья второго поколения, но потом решила, что пусть спрашивает сам. Так безопаснее. Каждое её слово могло стать трещиной, каждое лишнее объяснение — приглашением копать глубже. Не потому, что она делала что-то не согласованное с корпорацией. А потому, что правда, которую она сама от себя прятала, могла выйти наружу при первом же неосторожном вопросе.
Песок под ногами был влажным. Ночной прилив оставил на нём полосы пены, водоросли, мелкие ракушки, которые хрустели под подошвами. Летисия смотрела под ноги, чтобы не наступить на что-то острое, и считала шаги. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Ступени лестницы успокаивали её прошлой ночью — там был ритм, предсказуемость, математика. Шаги по песку — нет. Песок был ненадёжным, каждое движение приходилось выверять заново. Она чувствовала, как кеды промокают — утренняя роса пропитала ткань, и пальцам стало холодно, а потом этот холод начал подниматься выше, к щиколоткам, к икрам. Но она не остановилась. Не могла позволить себе выглядеть слабой. Не перед ними. Не перед ним.
Она подняла голову. Корабль стоял на том же месте, что и ночью, — чёрный, огромный, с закрытыми иллюминаторами, похожими на глаза спящего зверя. С трапа никто не спускался. Но голоса были — приглушённые, мужские, они доносились откуда-то изнутри, смешивались с механическим гулом, с низким вибрирующим звуком, который Летисия чувствовала не ушами, а грудной клеткой. Она вслушивалась в эти голоса и не могла привыкнуть. Низкие. Грубые. Чужие. Они резали слух, заставляли внутренности сжиматься, вызывали что-то древнее, животное, то, что она считала давно похороненным. Она думала, что за ночь привыкнет. Не привыкла. И поняла, что, возможно, не привыкнет никогда.
Она остановилась в нескольких метрах от трапа. Не подошла ближе. Ждала.
Сердце колотилось где-то в горле — она чувствовала его биение языком, нёбом, каждой клеткой. Она засунула руки в карманы халата, сжала кулаки. Ногти впились в ладони — больно, остро, но это помогало держать лицо спокойным. Летисия смотрела на трап и ждала. Считала удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят.
Из чрева корабля вышел Торн.
Он был один. Без планшета, без свиты, без сопровождающих. Летисия моргнула, подумала, что сейчас из корабля выйдут остальные — капитан с нашивками, техники с инструментами. Но трап оставался пустым. Торн спускался один, и это было странно. Неправильно. Она ожидала делегацию, официальную группу, людей с блокнотами и диктофонами, которые будут записывать каждое её слово, фиксировать каждый жест. А он вышел один — в простой серой футболке, тёмных штанах, с лёгкой небритостью, которая делала его лицо более жёстким, что ли. Как будто собрался на прогулку по пляжу, а не на проверку секретного объекта, о котором знали только избранные.
Летисия почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, похожее на уважение. И сразу же — страх. Человек, который идёт один, либо уверен в своей силе, либо ему нечего терять. Она не знала, что хуже. Уверенность может быть слепой. Отчаяние — опасным. А Торн не выглядел ни слепым, ни отчаявшимся. Он выглядел как человек, который всё просчитал.
Под глазами у него залегли тени — он тоже не спал. Или спал плохо, урывками, на жёсткой корабельной койке. Летисия заметила это сразу и почему-то обрадовалась. Ей не хотелось быть единственной, кого ночь вымотала до костей, кто ворочался с боку на бок и считал секунды до рассвета. Волосы у него были влажными — будто он только что умылся или стоял под душем, пытаясь согнать остатки сна. Она представила его в душевой каюте, над раковиной, трущим лицо руками, с закрытыми глазами, и эта картинка показалась слишком интимной. Она отогнала её, но осадок остался.
— Доброе утро, — сказал он, спускаясь по трапу. Голос был хриплым, будто он долго молчал или, наоборот, говорил слишком много и сорвал связки. — Вы рано.
— Я не спала, — ответила Летисия. — Судя по всему, как и вы.
Он кивнул, не отрицая. Остановился на последней ступени, не сходя на песок. Смотрел на неё сверху вниз — и в этом было что-то странное, непривычное. Женщины на острове всегда смотрели на неё снизу вверх или прямо, глаза в глаза. Никто не смотрел так, как этот человек. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, но не враждебным. Скорее — выжидающим. Как будто он знал что-то, чего не знала она, и ждал, когда она сама догадается, сама сделает первый шаг, сама раскроет карты.
Летисия оглянулась на корабль. Трап пуст. Иллюминаторы тёмные — ни огонька, ни движения за стеклом. Тишина.
— Вы один? — спросила она, не скрывая удивления. Голос прозвучал выше, чем она хотела, — в нём проскользнуло что-то детское, почти испуганное. Она ненавидела себя за это.
— А вы ждали делегацию? — Торн почти улыбнулся, но улыбка не затронула глаза. Они оставались серьёзными, даже жёсткими. — С бумагами, печатями, свидетелями, которые будут кивать каждому моему слову?
— Я ждала, что проверку будет проводить группа. Так было указано в том документе, который вы мне предоставили ночью. — Летисия почувствовала, как в голосе проступает сталь. — Документ ведь был подписан корпорацией.
— Я меняю условия по своему усмотрению. Мне нужны не формальности. Мне нужно понять, что здесь происходит на самом деле. А не то, что вы решили записать в отчёты.
Он спустился на песок. Сделал шаг к ней, потом другой. Летисия не отступила. Она заставила себя стоять на месте, хотя каждая клетка тела кричала отодвинуться, создать дистанцию, восстановить границу. Он остановился рядом — слишком близко. Она чувствовала его запах. Что-то химическое, возможно, дезинфекция, которой обрабатывают корабельные каюты. И ещё — кофе. Горький, крепкий, с нотками кардамона или чего-то подобного. Она поняла, что он уже пил кофе сегодня, и почему-то это её разозлило. Словно он украл у неё несколько минут спокойной жизни, пока она стояла здесь, на ветру.
— Тогда идёмте, — сказал он, и это не было вопросом.
Они пошли к корпусу. Молча. Летисия слышала его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Своё она старалась контролировать, но получалось плохо: оно было слишком частым, слишком поверхностным. Песок хрустел под ногами — её шаги были лёгкими, почти бесшумными, как у кошки, его — тяжёлыми, уверенными, как у человека, который привык, чтобы ему уступали дорогу. Она чувствовала, как песок оседает под его весом, и думала о том, что этот человек оставляет следы. Глубокие. Заметные. Такие, которые не сотрутся быстро ни ветром, ни приливом.
Она чувствовала его затылком — там, где кончались волосы и начиналась шея, кожа будто знала, что он идёт следом. Каждый его шаг отдавался в позвоночнике, как удар метронома. Тяжёлый. Размеренный. Неумолимый. Она пыталась представить его лицо сейчас — смотрит ли он на неё или рассматривает корпус, оценивает ли её походку или просто ждёт, когда она заговорит первой. Но не оборачивалась. Не могла. Оборачиваться значило признать, что он влияет на неё. А она не хотела давать ему этой власти.
— Вы одна управляете всем этим? — спросил Торн, когда они дошли до двери. Он кивнул на корпус.
— У меня есть команда, — ответила Летисия. — Без неё я была бы никем.
— Я видел их, — он кивнул на стеклянную дверь, за которой виднелся пустой коридор. — Вчера ночью. Они смотрели на нас. Как на пришельцев.
— Испугались, — сказала Летисия. — Мы не привыкли к гостям.
— А вы? — Торн повернулся к ней. — Вы привыкли?
Летисия достала чип-ключ, провела по датчику. Дверь щёлкнула, и она почувствовала, как механизм ожил — тихое жужжание, щелчок, ещё один, влажное дыхание системы кондиционирования. Система работала. Хоть что-то в этом мире оставалось предсказуемым.
— Бывалые ученые мало чего боятся, наверно только лишь себя, — сказала она, не глядя на него.
Она толкнула дверь и вошла первой.
Коридор встретил их тишиной. Лампы больше не мигали — горели ровно, тепло, как и положено, заливая пространство мягким золотистым светом. Она подняла голову, посмотрела на потолок, на ряды светильников — все горели ровно, без пульсации. Ей захотелось погладить стену, поблагодарить систему за то, что она не подвела в самый ответственный момент.
— С чего хотите начать? — спросила Летисия, оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, спокойно, даже холодно. Она гордилась этим.
Торн оглядывался. Медленно, внимательно, как человек, который привык замечать детали. Он рассматривал стены, потолок, двери по бокам, таблички с номерами, датчики движения, камеры наблюдения — всё, что она проектировала двадцать лет назад, чтобы чувствовать себя в безопасности. Летисия видела, как его взгляд задерживается на каждой детали, как он считает, запоминает, анализирует. Она знала, что он видит. Система контроля доступа. Датчики движения. Камеры наблюдения. Гермодвери. Аварийные выходы. Всё, что она построила, чтобы защитить своих женщин от внешнего мира. И всё, что теперь, возможно, работало против неё.