Комиссар, часть 2. Орудия войны
- -
- 100%
- +
– Ты живая тут, девонька? – голос женщины, немолодой. – Я воды тебе принесла.
Саша протянула вперед связанные руки и приняла глиняную миску. Едва удерживая ее, жадно выпила все, до дна. Это действительно была вода, холодная и чистая.
Женщина забрала опустевшую миску и вложила Саше в руки что-то другое. Сперва Саше показалось, что осязание обманывает ее. Но запах подтвердил: это был ломоть ржаного хлеба. Он еще хранил тепло печи. Пахло от него домом, безопасностью, детством – тем, что было давно утрачено.
Саша знала, что надо заговорить, установить контакт, но голод оказался сильнее. Женщина терпеливо ждала, пока Саша доест.
– Спасибо вам, – сказала наконец Саша, проглотив последний кусок. – Кто вы, почему вы здесь?
– Я из Христовых людей, – ответила женщина. – Мы чтим заповеди Христа, а Он сказал: кто посещает заключенного в темнице, тот посещает Его.
– Христовы люди, – что-то смутно знакомое. – Хлысты?
– В миру нас зовут так. Боятся нашего истинного имени. Ведь тогда придется признать, что Никонова Церковь от Христа отпала, а мы с Ним.
Саша попыталась припомнить, что слышала о хлыстах. Старая секта, распространенная… да, как раз в этих краях. Что у них там? Ритуальные бичевания, пляски какие-то, свальный грех… или, наоборот, они опаивают чем-то людей и оскопляют?
Вот только этого не хватало. Будто мало на войне всякой мерзости, теперь хлысты эти еще…
И все же пришедшая к ней женщина повела себя по-людски.
– Как вас зовут? – спросила Саша. – Для чего вы здесь?
– Моя община зовет меня матушкой, – ответила женщина. – Но для тебя это лишнее. Ты можешь называть меня Матроной Филипповной. А пришла я, чтоб кое о чем расспросить тебя.
Саша сжалась. Разумеется, всюду одно и то же. На что она вообще надеялась.
Она прекрасно знала, что женщины могут быть ничуть не менее жестокими, чем мужчины. Ей приходилось встречать людей, не верящих в это. Некоторые из этих людей были уже мертвы.
– Да ты совсем озябла, девонька, – Матрона сняла с плеч пуховый платок и укутала им Сашу. Этот материнский жест разительно не вязался со всем, что происходило здесь. – Не бойся меня. Многое здесь опасно для тебя, но только не я. Я буду спрашивать, а ты вольна отвечать или нет. Как сердечко подскажет тебе.
Женщина села прямо на земляной пол напротив Саши. В мерцающем свете масляной лампы лицо Матроны было похоже на лики старых икон: сухое, туго обтянутое бронзовой от загара кожей, почти лишенное морщин. Саша не могла понять, сколько же ее собеседнице лет. Точно больше сорока, но насколько больше? Пятьдесят, семьдесят?
Пахло от нее воском и сухими листьями.
– Я должна расспросить тебя о твоих снах, – сказала Матрона. – Были ли тебе видения?
– Ч-чего? – спросила Саша через несколько секунд.
Матрона чуть улыбнулась.
– Вы, мирские, не понимаете значение снов. Через них Сударь Святой Дух говорит с нами, грешниками.
Саша проморгалась. Наверно, беседу следовало прекратить. Но ведь пустили же эту сектантку к запертому в подвале комиссару. Значит, Антонов почему-то считается с ней. Возможно, она действительно обладает каким-то влиянием. А Саше терять уже нечего.
– Хорошо. Хорошо, Матрона Филипповна, я вам расскажу о своих снах. Но давайте так: вопрос за вопрос, ответ за ответ. Скажите мне сперва: что с моими людьми? Их накормили?
– Я распорядилась, – ответила Матрона. – Мы знаем, что такое голодные солдаты и чем это может обернуться. Их накормят. Тем же, что едим мы, это самая простая пища, постная. Но голодными они не останутся.
Саша перевела дух и продолжила:
– Среди наших многие ранены. У вас есть врачи, сестры милосердия, лекарства?
– Девонька, – укоризненно покачала головой Матрона. – Это ведь второй твой вопрос, а на мой ты так и не ответила.
– Да, действительно, – Саша зажмурилась, пытаясь переключиться. Как можно говорить о каких-то там снах, когда ее люди умирают без помощи в эту самую минуту! Мелькнула мысль насочинять чего-нибудь, но она не была уверена, что эта Матрона не распознает ложь. От предводительницы сектантов всего можно ожидать. – Мне снится человек, с которым мы некоторым образом связаны. Наяву у нас с ним не может быть ничего общего, не должно быть… хоть и было. Во снах все иначе, там мы с ним вместе, и даже не как, ну, мужчина и женщина, там что-то более важное. Мы словно друзья, мы очень близки, понимаете? Две части целого. Я не могу потом вспомнить, о чем мы говорим. Помню только, что все это удивительно легко и совершенно безопасно. Солнечный свет, поле, цветы… И просыпаюсь я с ощущением, будто что-то невероятно ценное навсегда утрачено.
– Видения рая, – кивнула Матрона. – Многим такие посылаются. А кто этот человек?
– Полковник Щербатов, начальник Охраны государственного порядка.
– Антихрист.
Да она же, с тоской поняла Саша, сумасшедшая. Вот почему только один человек здесь ведет себя по-людски, и тот сумасшедший вконец. Впрочем, это естественно. Кто еще в эти времена отдаст кусок хлеба чужому ненужному без пяти минут покойнику.
– Да какой он Антихрист, – возразила Саша, с запозданием вспомнив, что спорить с сумасшедшими бессмысленно. – Ну, мерзости всякие у них там. Но чтоб прямо Антихрист, это чересчур.
– Антихрист, – спокойно повторила Матрона. – Ваша красная власть была безбожная. Как и царская власть допрежь. Всякие времена – последние, и всякая власть – от дьявола. Но ни вы, ни царь, по крайности, не разрушали Россию, последнюю обитель Христа на земле. Не продавали ее по частям ее врагам. Вот с вами, мирскими, всегда так: ты навроде умница-разумница, а самого главного не видишь. Впрочем, прости меня, грешницу. Заболталась, а на вопрос твой не ответила. Ты печешься о своих и, быть может, не совсем еще пропащая. Да, есть тут у нас бывший земский врач, и есть два фельдшера. Есть женщины, сведущие в лечении ран и болезней. Я могу прислать их к твоим. Но только если ты сперва расскажешь мне все о своем завете с тем человеком.
Саша пару секунд колебалась. Эта юродивая, возможно, была врагом; но едва ли серьезным. А тот, о ком она спрашивала, был врагом совершенно точно, и крайне опасным. Давать слабым оружие против сильных – не в том ли работа комиссара? Тем более когда от этого зависит, получат ли ее люди помощь – всю, какую она может им отсюда дать.
И Саша стала рассказывать. Говорить сперва было трудно – живот сильно болел после удара, боль иногда отдавалась в груди; но скоро Саша увлеклась и позабыла об этом. По привычке она пыталась помогать себе жестами и всякий раз с удивлением обнаруживала, что руки связаны.
Рассказала о том, как встретила в Петрограде умирающего человека и вытащила его с того света, охваченная смесью сострадания и азарта. О случайном налетчике, едва не порешившем ее, которого Щербатов убил, скрепив их связь кровью. О полных невозможного счастья снах, преследовавших ее с тех пор – и его, как она позже поняла, тоже. Об их следующей встрече, где каждый из них пытался уничтожить другого и ни один не смог. О… да гори оно все в аду, о той ночи, о преступно короткой летней ночи, когда столько запретов было нарушено – и это ничего, ничего не изменило.
Саша ожидала, что трудно будет объяснить Матроне суть месмерических техник. Однако оказалось, что та была знакома с неким их подобием. Месмерическую связь она называла заветом, а связанных ею – завещанными или завещавшимися друг другу.
– Так ты, выходит, девонька – завещанная Антихристу, – сказала наконец Матрона, лицо ее оставалось бесстрастным. – Это великий грех. И раз ты до сих пор жива, значит, тебе предстоит великое же искупление. Христовы люди не карают за грехи. Бог карает. Мне были видения о птицах с железными клювами. Об огне, падающем с неба. О яде, что обращает воздух в угар, словно бы целый город делается избой, которую топят по-черному. И о тех, кто придет к нам прежде того и будет явлен. Но видно смутно, словно бы через дымное стекло… я буду молиться Сударыне Матери, чтоб Дух открыл мне больше.
– На здоровье, – вежливо ответила Саша. У нее уже уши вяли от этого мракобесия. – И спасибо за платок. Перед расстрелом попрошу, чтоб его потом вернули вам. Я рассказала то, что вы хотели узнать? Вы теперь поможете моим людям?
– Мы, Христовы люди, не клянемся. Но слово держим крепко. Твои солдаты получат всю помощь, какую мы сможем дать, – Матрона легко поднялась и, взяв лампаду, пошла к двери. В последний момент обернулась. – А что до тебя, девонька… Сашка Антонов хоть и считается со мной, но горд больно, и вашего брата ненавидит. Если я попрошу его тебя пощадить, он не послушает. Но ему интересно все необычное. Скажу ему, что ты необычна – и он захочет посмотреть на тебя поближе.
Саша вспомнила улыбку Антонова, и ее передернуло. Едва ли он стал трезвее за прошедшие два часа, скорее уж наоборот.
– Не надо, – попросила она. – Оставьте меня в покое перед расстрелом хоть. Ни к чему это, не хочу я, чтоб атаман смотрел на меня поближе.
– Конечно же, ты не хочешь. Никто бы не хотел на твоем месте. Но ты должна, – Матрона говорила так же бесстрастно, как и прежде. – Я ведь говорила тебе, что за великим грехом следует великое же искупление. И ты теперь в самом его начале. Одно могу тебе подсказать: Сашке Антонову ненавистно, когда его в глаза зовут атаманом.
Глава 3
Глава 3
Полковой комиссар Александра Гинзбург
Июль 1919 года
– Командир вызывает тебя к себе.
Приглашением это не было. Сашу отвели в этот раз не в летнюю часть избы, а в малую, зимнюю, отстроенную вкруг печи. В крестьянских домах там обыкновенно располагалась хозяйская спальня.
Антонов полулежал на печи, застеленной лоскутным одеялом, и рассматривал заплывшую свечу через наполненный мутной жидкостью стакан. Перевел взгляд на замершую у двери Сашу.
Здесь было небольшое окно, и начало уже светать, потому она смогла теперь рассмотреть Антонова. Он оказался моложе, чем она ожидала – ненамного старше ее самой. Бороды и усов не носит, зато оброс трехдневной щетиной. Волосы, как у самой Саши, косо обрезаны у шеи и небрежно убраны за ухо. На нем новенький, щегольский даже офицерский френч – без погон, разумеется.
Антонов подошел к Саше и развернул ее спиной к себе. От него разило спиртом так, что, казалось, если поднести к нему спичку, он вспыхнет, как факел. Антонов был в стельку пьян и при этом очень силен. Левой рукой он зафиксировал ее, прижав к себе и удерживая за предплечье. Она резко дернулась, пытаясь высвободиться, но он, кажется, даже не заметил этого. Антонов достал нож, Саша резко вдохнула и замерла. Одним движением он разрезал связывающую ее руки веревку, направив лезвие вперед – прочь и от себя, и от нее.
Движения его были замедленны и неточны, однако вреда он никому не причинил. Он знает, что пьян, поняла Саша, и контролирует себя с учетом этого.
– А то будто я бабы боюсь, – пробурчал Антонов, падая обратно на лежанку. – Зазорно. Да сядь ты уже, не стой над душой.
По счастью, здесь была широкая лавка у противоположной стены. Саша села и тут же тихо зашипела от боли в руках – кровь прилила к онемевшим пальцам.
– Ничего, отпустит сейчас, – сказал Антонов. – Слышь, что ударил тебя там – не прав был. За мужика с пьяных глаз принял. Драки хорошей страсть как хотелось. Да на вот, выпей, полегчает. Если, конечно, не побрезгуешь из одного стакана со мной.
Саша пыталась быстро сообразить, что означает это предложение. Если она здесь в качестве бабы, то пить с ним не следует ни в коем случае – по царящим в этой среде понятиям это означало бы согласие на все, что он захочет сделать потом, и насильником он уже считаться не будет. Но вот для комиссара предложение выпить вместе могло быть знаком к началу переговоров, и таким шагом навстречу пренебрегать нельзя. Хотя пить теплый мутный самогон противно в любом случае.
Черт, вот угораздило же ее родиться бабой.
Решила рискнуть. Взяла протянутый ей захватанный, весь в жирных отпечатках стакан в обе руки – пальцы еще плохо слушались. Вдохнула запах и сморщилась, как только что от боли. Вспомнила, как пьет Князев: выдохнула, выпила залпом, снова вдохнула. Самогон обжег нёбо, но боль и правда отступила, и Саша почувствовала себя свободнее.
Антонов наблюдал за ней с веселым любопытством, ожидая ее хода. Саша посмотрела ему в глаза:
– И кто ж ты будешь таков, Сашка Антонов, чтоб расстреливать меня, – усмехнулась, – именем Революции?
– Так я самый революционер и есть, – ответил Антонов. – Социалист-революционер. С девятьсот седьмого года. Думала, эсеры все в очочках да с портфелями по кабинетам заседают?
– Думала, эсеры все в Директории Новый порядок обслуживают да перед французами на цырлах ходят!
Антонов хотел драку – он получит драку, пусть и не на кулаках.
– Да чья б корова мычала! Сами продали Отечество наше немцам, а туда же. Со своими предателями мы без вас разберемся! Большевичков спрашивать не станем.
– Тогда звал меня зачем? Говори прямо.
Антонов улыбнулся, обнажив ровные желтые зубы:
– Да ты не щемись, не сделаю я тебе ничего. Гнилое дело – куражиться над побежденным.
– И когда это ты меня победил? – перебила его Саша. – Что-то я не приметила. Я сама к тебе пришла, договариваться.
– Никто тебя сюда не звал. И никто тебе не рад в наших краях. Но раз уж ты здесь… давно хотел, глядя вот так в глаза, спросить кого-то из вас, гнид большевистских: почему вы предали революцию?
– Мы предали революцию, мы? – вскинулась Саша. – Это мы воплотили ее в жизнь в семнадцатом вообще-то. Мы и теперь до последней капли крови за нее сражаемся. И раз уж мы тут смотрим в глаза друг другу, то ты ответь мне: против кого? Какая партия предала революцию?
– Этого не случилось бы, если б вы революцию не присвоили! Вы сами оказались хуже царизма, который свергли, между прочим, без вашей помощи! Вы направили террор против своих же братьев по борьбе!
– Террор начался после убийства Урицкого, которого вы убили, вы!
– Потому что вы бомбили Ярославль!
– После того, как вы подняли там мятеж!
Оба они уже кричали.
– Будет. Много ли доблести в том, чтоб ворошить прошлое, – сказала Саша, чуть переведя дух. – Теперь-то что? Станешь один выступать против белых, иностранцев, бывших своих и наших, – Саша посмотрела Антонову прямо в глаза, – атаман?
– Не смей звать меня атаманом! – взвился Антонов. – Я – командир революционной армии! Мы сражаемся не ради грабежа, а за дело народа, за общую свободу! Атаман… Разве мы пустили тебя по кругу, как сделали бы бандиты или казаки? Да что побледнела, я ведь не угрожаю. Сказал же, нет у нас в заводе такого.
Саша справилась с дыханием. Оскалилась:
– И этим-то ты гордишься? Слабовато для командира революционной армии.
– Перед расстрелом тебя будут судить, открыто и честно. За преступления перед русским народом.
– Да ну? И от чьего же имени меня будут судить, позволь поинтересоваться? Я вот таких, как ты, расстреливала именем Российской Советской Социалистической Республики, – о том, что в разгар боевых действий ей доводилось убивать пленных без суда, Саша говорить не стала. – А чьим именем действуешь ты? Революции, которая только у тебя в голове и существует?
– Пока революция в моем сердце, она жива!
Саша продолжала рассматривать Антонова. Лицо его, грубо слепленное, с крупными, не вполне пропорциональными чертами производило скорее отталкивающее впечатление, особенно когда он был мрачен. Но когда он увлекался разговором или улыбался, оно, напротив, становилось по-своему притягательным.
– Красиво сказано! – Саша изобразила, будто хлопает в ладоши. – В любом уездном салоне оценили бы. Но я к презренной прозе жизни перейду, это ничего? Командир революционной армии – тот, кто объединяет революционные силы. А что делаешь ты?
– Да какая ты сила, комиссар… курам на смех. Объявлю твоим людям, что освобождаю их от твоей власти.
– По существу, ты плюнешь им в лицо. Ты убьешь – не надо вот этого про казнь – человека, за которым они пошли. Они сами могли освободиться от моей власти, если бы хотели того, – Саша вспомнила, в какую цену ей обошлось то, что они этого не сделали, и желание продолжать перепалку пропало.
– Я провел шесть лет на каторге за то, что сражался за революцию, – Антонов тоже посерьезнел. – Меня гноили в карцере, пытали, морили голодом – но не сломали. Февраль дал мне свободу. И я вернулся в родные края, чтоб защищать людей и строить будущее. Стал начальником милиции. Женился. Мог ли я тогда вообразить, что мне придется встать против своих же братьев-революционеров?
– Как же так вышло?
– Разверстка… Год выдался урожайный, много было надежд на сытую спокойную зиму. Работали крестьяне, как проклятые. Но большевики отбирали весь хлеб подчистую, оставляли продовольственную норму – это слезы, с голоду ноги не протянуть только что. И то сказать, какой продотряд как считал. Ничего не давали взамен, одни обещания свои, поперек горла уже всем вставшие. И вот один отряд сгинул в наших лесах, второй… Продотряды стали укрупняться, действовать нахрапом. Меня как милиционера мобилизовали их сопровождать. И я спросил себя, кого я на самом деле должен защищать – своих земляков или пришлых грабителей?
– Мы должны были кормить армию, чтоб победить в этой войне.
– И как, победили?
– Нет. По многим причинам, но из-за таких, как ты, которые в спину нам ударили – в том числе. Ну, а ты-то как, всех победил, молодец? Вот, кровавых комиссаров над тобой больше нет. Пришел Новый порядок, которому ты так старался расчистить дорогу. А ты все партизанишь по лесам. К чему ты ведешь своих людей – к вечному бунту ради бунта?
Антонов завозился, наливая самогон в стакан. Поднял глаза на Сашу:
– Будешь?
– Нет, мне хватит.
– Вот и какой с тебя прок, комиссар? – с тоской спросил Антонов. – Ни подраться с тобой, ни выпить толком… Кто только придумал набирать баб в командный состав.
– Ты на вопрос-то ответишь? Или нечего тебе сказать? – спросила Саша нарочито задиристо. Она поняла, что Антонов такое ценит. Кто другой на его месте давно бы осадил зарвавшегося комиссара, но у не желающего зваться атаманом командира были своеобразные понятия о чести. Он считал должным отвечать за свои решения перед любым, кто потребует с него ответа.
– Да как тебе сказать, комиссар… – Антонов нахмурился. – Не то чтоб мы белых тут шибко ждали. Но они явились не запылились. Перевешали большевиков, кого поймали. Провозгласили свой Новый порядок и в первую голову объявили свою аграрную реформу.
– Эсеровскую аграрную реформу, – уточнила Саша.
Антонов стиснул стакан так, что побелели костяшки пальцев. Из-за покрывающего стенки жира стакан выскользнул из его руки, упал на пол и разбился вдребезги.
Антонов и Саша уставились на осколки, которые усеяли разделяющее их пространство. Белый рассвет пробивался через нечистое окно.
– Да чтоб ему пусто было, – проклял Антонов не то стакан, не то Новый порядок. – На словах-то вроде все гладко выходило. Но быстро выяснилось, что земля теперь вся принадлежит кулакам. И в Советы новые прошли только они, по имущественному, мать его, цензу. Получилось так, что часть из нас получила все, за что против большевиков вышла. А часть потеряла и то, что прежде имела. Ваши-то хоть землю не отбирали…
– Разве это не то, чего вы, эсеры, хотели? Вы всегда жаждали опираться на богатых крестьян.
– Я этого не хотел, я! – Антонов повысил голос почти до крика, но кричал он теперь не на Сашу. – Я ж вырос на Тамбовщине. Я знаю, во что тут обходится людям земля. Возьми горсть ее и сожми – из нее не вода потечет, а кровь, пот и слезы тех, кто трудится на ней. Но я еще полагал по первости, может, наладится как-то. Неужто соседи миром не сговорятся. Вместе ж продотряды закапывали в землю эту самую. Но так обернулось, что получив власть, кулак стал хуже комиссара…
– И что же ты сделал?
– А у меня тут много оружия было припрятано по схронам. И что у чехов пленных конфисковать удалось, и с советских складов. Я и решил не сдавать его покамест. Меня начальником милиции-то оставили как героя антибольшевистского сопротивления. Паек хороший положили, жалованье рублями их новыми платили. Живи – не хочу. Вот только про оружие это спрашивали, да все настойчивее. Я тупое лицо делаю: никак нет, не могу знать, ваше благородие!
Саша не сдержала улыбку – так потешно Антонов это изобразил.
– Только, видать, донес кто, – помрачнел Антонов. – Новый порядок, он доносы-то поощряет, премии хорошие за них выписывает. Вызвал меня комендант и сказал: либо награбленное в годы безвластия сдавай, либо клади маузер на стол. А маузер у меня такой же, как у тебя. Получил в награду от Тамбовского Совета за разоружение эшелона белочехов, сечешь? Не для того, чтоб гниде этой его отдавать. Ну я маузер достал, будто правда чтоб на стол положить, и пристрелил коменданта. Там в окно – и ищи ветра в поле! Хорошо, жена у родни на селе была. Без нее я не стал бы уходить.
– И куда ж ты подался?
– Да к мужикам, с которыми вместе против Советов воевали. Из тех, что победнее. Покумекали мы и решили, что раз уж поднялись воевать за землю и волю, то не затем, чтоб теперь из огня да в полымя. Постановили: в борьбе обретем мы право свое. Пулеметы да винтовки у многих по амбарам припрятаны были. Ну и схроны мои сгодились. Выбили беляков из Тамбова и с железной дороги. Немного их тут было тогда. Офицеров вздернули на виселице, которую они сами для большевиков сколотить приказали. Землю назад забрали у богачей. Кто добром не отдал, тех пожгли. Объявили народную власть по всей губернии.
– Ну хорошо, объявили, – Саша потерла виски. Это было то, о чем говорила ей Аглая, когда объясняла суть аграрной реформы Нового порядка: гражданская война, опрокинутая в каждую деревню. – А дальше-то что?
– К нам уже идут со всех концов губернии. И еще с Воронежа, и с Пензы, и с Саратова даже. Из Красной армии приходят, вот как вы. Из анархистов, кто остался. Создаем Объединенную народную армию. Как только люди поймут, как Новый порядок их обманывает, начнется настоящая народная революция, не чета вашей большевистской.
– Твоими бы устами да мед пить, – усмехнулась Саша. – Надеетесь шапками Новый порядок закидать? Тамбов-то у них первый был по аграрной реформе, тут они, может, и наломали дров. А теперь с рассрочкой этот их налог прогрессивный идет, так что бедняки в кабалу, конечно, попадут, но не в одночасье все разом. Впрочем, мне-то что за печаль, ей-богу. Ты эту кашу заварил – тебе и расхлебывать. Пусти поспать хоть перед расстрелом. Осточертело бредни твои слушать.
– Да полно тебе, комиссар, – сказал Антонов неожиданно миролюбиво. – Думала уже, вот так легко отделалась? Не стану я в тебя стрелять. Вижу, что революционная совесть жива в тебе. А потом, там ребята твои… пришли, отказываются без тебя уходить. Наш, говорят, комиссар, мы и его и порешим, если сами захотим; чужим-де отдавать не станем.
Саша даже не постаралась скрыть усмешку. Разумеется, разговоры про расстрел были блефом с самого начала. Она и сама могла бы догадаться, что ее ребята не бросят ее, но не стала думать об этом. Если б она рассчитывала выжить, это сделало бы ее слабее. В эти времена источник силы – не надежда, а отчаяние.
– Черт с вами, ступайте к себе, надоели, – продолжал Антонов. – Маузер свой у караульного заберешь. Насчет харчей – к хлыстам. Да вы знакомы уже с Матроной ихней. А чтоб воровать или грабить – о том даже думать забудьте, у нас с этим строго. Тебя в полдень жду здесь. Обсудим дела насущные. Пожалеешь сразу, что не расстреляли, проще было бы. Потому как казаки на нас наступают. Ну да это завтра. Звать тебя как, комиссар?
– Александра.
– Сашка, значит. Так ведь и я – Сашка. Добро пожаловать на Третью гражданскую войну, тезка. И запомни – кроме моих, как ты выразилась, бредней, никакой другой политической программы у нас нет.
Глава 4
Глава 4
Начальник Департамента охраны государственного порядка Андрей Щербатов
Август 1919 года
– Мы победили в гражданской войне, чтоб реализовать свою политическую программу, – даже в домашней обстановке Алмазов вещал так, будто находился на трибуне, окруженный сотнями слушателей. – Пришло время превращать Россию в конституционное, подлинно демократическое государство. Рад сообщить вам первым, господа, что вчера ко мне поступило заключение экспертов. Социологический опрос, так называется эта прогрессивная методика. Заключение показывает, что моя партия на грядущих выборах в Думу может набрать от четверти до трети голосов избирателей.
– От всей души поздравляю вас с таким успехом, – ответил Щербатов без малейшей искренности.
Первые выборы во временную Думу прошли еще в разгар боевых действий, потому охватили не все губернии. Стране в переходный период срочно нужен был хоть какой-то парламент. Сильных фракций в этой Думе не сформировалось, потому она обыкновенно просто поддерживала все решения правительства. Теперь вовсю шла подготовка к выборам в новую, полноценную Думу. Правоконсервативная партия, возглавляемая Алмазовым, претендовала на то, чтоб стать там ведущей силой.