Комиссар, часть 2. Орудия войны
- -
- 100%
- +
– Но не все, что должна. Люди задают вопросы: за что мы будем воевать? Кто наши новые союзники? На что теперь рассчитывать? И ты не даешь им ответов. Ты ведь знаешь, что втихую уже вовсю идет воровство? И если ты его не пресечешь жестко, дойдет до грабежей, которых ты уже не сдержишь никакими средствами.
– Но почему именно этот недотепа должен был попасться… Сколько ему лет, девятнадцать? Двадцать?
– Твой вопрос содержит в себе ответ. Недотепа, потому и попался, – Аглая говорила очень спокойно. – Не в том суть. Ты так много и красиво рассказываешь, как для тебя важна твоя работа комиссара. А выполнять ее ты собираешься или нет?
– Гланька, – растерянно сказала Саша, – черт бы тебя побрал, что ты творишь?
В те ночи, когда им обеим удавалось поспать, они всегда ложились рядом. Перед рассветом прижимались друг к другу, сберегая крупицы тепла.
Аглая всегда была более принципиальной и ярой коммунисткой, чем ее комиссар. “Ты хочешь быть святее папы римского”, подтрунивала над ней Саша. Но это же было шуткой, черт возьми, это было шуткой.
– Я выйду ровно через пять минут, – сказала Саша после небольшой паузы. – Проверь пока, что все, кто не на дежурстве, в сборе. Убедись, что никого не забыли. Иди. Уходи.
Когда дверь амбара закрылась, Саша засекла по часам время и медленно сползла по стене. Села на пол, обхватила колени руками, опустила голову как можно ниже. У нее было пять минут, чтоб пересобрать себя.
Почему ее приказ не воровать у местных втихую нарушался, она прекрасно понимала: потому что она сама поощряла мародерство на пути сюда. Новый приказ, с какой бы интонацией она ни повторяла его, многие восприняли как номинальную уступку новым союзникам, про которых никто ничего не понимал. Не понимал, потому что она не объяснила. Потому что она слишком сосредоточилась на выживании и позабыла, что выживание в настоящем невозможно без будущего.
Аглая… как она могла… как мы дальше будем с ней… нет, не теперь. Прямо сейчас важно другое.
Почему из всех ее людей попасться на воровстве должен был именно этот мальчик? Почему не те, например, кто вечно вертелся вокруг этой мрази Мельникова, чья пуля убила ее Ваньку? Вот кого она бы перестреляла с охотой, дай только повод. Почему пацан? Спасти его теперь невозможно. Прошедшие гражданскую войну люди понимают только язык насилия. Лишь так она может донести до них, что ее приказ не был пустой формальностью.
Никогда прежде ей не доводилось расстреливать своих за дисциплинарные нарушения. Вообще-то в обязанности комиссара это входило, но в пятьдесят первом было заведено, что со своими людьми Князев разбирался исключительно сам.
Чтобы требовать дисциплины в настоящем, она должна создать образ будущего. Собрать из осколков: из бредней Антонова, из услышанного на военных советах, из всего, что знает про Новый порядок. Черт, она же так мало знает и совсем ничего не понимает! Она так же потеряна и напугана, как и они. Она чертовски устала.
Но отступать некуда.
На последней минуте Саша закрыла руками лицо. Потом медленно опустила ладони, открывая лицо человека, который точно знает, что нужно делать и зачем. Одним движением поднялась на ноги. Впечатывая каждый шаг в землю, пошла к месту сбора полка.
– Пропустить, – сказала в спины плотной толпы собравшихся. Солдаты, толкая друг друга, расступились перед ней.
Смирнов стоял в центре поляны. Его издалека можно было узнать по тому, как торчали из-под фуражки его уши.
Самое скверное, что Смирнов обрадовался, увидев ее.
– О, таарищ комиссар, – зачастил он. – Я им втолковываю, а они не слушают… Не крал я ничего! Не влезал же никуда, замков не ломал. Иду себе мимо забора, никого не трогаю, тут глядь – куренок бежит! Ну я его и заловил. Не себе ж, товарищ комиссар! В общий, значицца, котел нес.
Они не так чтоб приятельствовали, но были неплохо знакомы. Любопытный Смирнов нередко допекал комиссара вопросами обо всем на свете, обычно довольно наивными.
Паренек даже не попытался отрицать свою вину.
По обе стороны от Смирнова стояли разведчики, которые его поймали и привели. В свою команду Аглая отбирала людей не только за боевой опыт, но и за идейность.
– Ничейный, говоришь, куренок, Смирнов? А ну-ка, вот что нам скажи. Где ты родился?
– Так на селе ж, с-под Юрьевца я.
Убить его несложно. Сложно убить его так, чтоб после никого больше не пришлось убивать за воровство.
– На селе вырос, значит. И будешь нас уверять, что воображаешь, будто куры ничейные бывают? Вот прямо так по улицам бегают, лови кто хочешь и кушай на здоровье?
Смирнов потупился.
– Ты знал, что берешь чужое?
– Да.
– Ты слышал мой приказ: не воровать, не грабить?
– Слыхал…
– Ты знаешь, что бывает на войне за невыполнение приказа?
– Ну товарищ комиссар…
Высечь бы этого недоумка, чтоб неделю пластом лежал, подумала Саша. Чтоб до конца жизни забыл, как зариться на чужое. Тогда у него хотя бы будет какое-то “до конца жизни”.
Эта мысль напугала Сашу больше, чем то, что ей предстояло сделать. Как кто она думает? Против чего она тогда воюет вообще?
– Знаете, почему Тамбов первым поднялся против Нового порядка? – продолжила Саша, возвысив голос. – Потому что сюда первым пришел Новый порядок! Не прошло и трех месяцев, как люди здесь поняли, чего он стоит на деле, и восстали против него!
Обвела притихших слушателей требовательным взглядом. Те, на кого она смотрела, неосознанно расправляли плечи.
– Теперь Новый порядок пришел в десятки губерний по всей России. И в каждой из них начинается, уже началось то же, что происходит здесь. То, что вы видите. То, частью чего мы все уже стали. Люди понимают, как их обманывают. И люди восстают. Они не стали терпеть царизм. Станут ли они терпеть власть, которая хуже царизма? Новую самозванную власть, не имеющую корней, уже растерявшую то немногое доверие, которое по ошибке получила в первый момент? Власть, которая явно и неприкрыто делает богатых еще богаче, а бедных загоняет в могилу?
Саша поняла, что ее ладони сжаты в кулаки – и у многих из тех, кто слушал ее, тоже.
– Революция жива! Она отступила, чтоб перегруппировать силы и объединить всех, кто готов сражаться за нее! И в этой борьбе мы – авангард. Мы – ударный отряд. Уцелевшие части Красной армии вслед за нами начали присоединяться к восстанию.
– Так что ж теперича, Антонов этот нами командует, что ли? – спросили из заднего ряда.
Саша колебалась последнюю секунду. До сих пор она не могла принять этого решения. Формально оно означало измену делу большевиков – самовольный перевод вверенной ей части под командование эсера. До этого момента Саша смутно надеялась, что вопрос решится каким-то образом: Князев очнется, прибудет связной от уцелевшего командования РККА, кто-то примет решение за нее. Но ничего подобного не произошло, а тянуть дальше было нельзя.
– Командир Антонов возглавляет Объединенную народную армию, – это название звучало на военных советах, правда, пока никто, кроме самого Антонова, его не употреблял. – С сегодняшнего дня пятьдесят первый полк входит в ее состав.
По толпе пошел гул, перешептывания. Саша сама не была готова к такому заявлению, а они – тем более. Теперь отступать было некуда. Плохо, что она сообщила это вот так, перед казнью. Но теперь оставалось только выжать из этой ситуации все.
Саша поймала момент, когда гул немного утих, и продолжила:
– Пятьдесят первым полком, как и прежде, в отсутствие Князева командую я. И мой приказ, который все вы слышали, был таков: не грабить и не воровать. Потому что мы с этими людьми теперь – одно. Они – такая же часть Народной армии, как и мы. Мы покамест ничего не сделали для них, но они делятся с нами чем только могут. Любое преступление против них – все равно что преступление против нас. А за преступления надо держать ответ!
Смирнов, только что красневший, стремительно побледнел. Взгляд его заметался по лицам товарищей. Голос стал высоким:
– Я ж не со зла, комиссар! Я ж заради всех!
– Заради всех, – повторила Саша. Теперь каждая ее фраза звучала так, словно падали одна на другую гранитные плиты. – Заради всех ты ответишь за свой поступок так же, как ответил бы любой из нас. Потому что если все станут делать то, что сегодня сделал ты – нам никогда не победить.
В кроне одиноко стоящей среди покоса березы защебетала певчая птица.
Зажмуриться бы, но нельзя.
– За нарушение приказа рядовой Смирнов приговаривается к расстрелу. Приговор привожу в исполнение немедленно. Именем Революции.
Только б он не дернулся. Только б обойтись одним выстрелом.
Саша давно перестала считать, сколько убила людей. А вот патронов в обойме ее маузера оставалось десять. Теперь – девять.
Одного хватило.
Подобрала с земли труп несчастного петушка, совсем еще почти цыпленка с едва проросшим гребешком. Тут и трех фунтов мяса не будет.
– Это надо вернуть хозяевам.
Глава 6
Глава 6
Полковой комиссар Александра Гинзбург
Июль 1919 года
– В дом не входи, девонька, – сказала Матрона. – От тебя разит табаком и смертью.
Про табак было обидно, курить стало нечего с самой переправы через Пару. Хотя люди Антонова несколько раз пытались угостить Сашу махоркой, и затянуться хотелось так, что аж скулы сводило, но она всякий раз вежливо отказывалась. В этой среде статус ничьей бабы делал ее уязвимой, и все знаки внимания следовало отклонять. Аглая вот на второй день вывихнула руку одному анархисту и предупредила, что в другой раз сломает; этого хватило. Но Саша не могла похвастаться таким крутым характером, да и драться умела намного хуже. А главное, не хотелось обострять и без того непростые отношения между отрядами из-за такой ерунды. Проще было взять уже наконец кого-нибудь из своих в мужья, чтоб закрыть этот вопрос. Но все недосуг.
Хорошо хоть Антонов женат на своей зазнобе и по крайней мере в этом плане проблемы не представляет. У него можно было б и махорки перехватить, вот только он, как назло, не курит.
В глазах хлыстов употребление табака и алкоголя было почему-то куда как более тяжким грехом, чем убийство.
– Ладно, во дворе поговорим, – не стала спорить Саша. – Нам снова нужна еда, Матрона Филипповна.
Матрона носила юбку и рубаху из темной, в мелкий горошек, ткани. Фабричный ситец, не домотканина. На голове – белый платок. Повседневная одежда пожилой крестьянки. Лицо вроде бы самое обыкновенное, но нет-нет и промелькнет в нем что-то не то птичье, не то от старых икон.
– Конечно же, вам нужна еда, – кивнула Матрона. – Что принесла на обмен?
Саша протянула ей пару маленьких золотых сережек из личных запасов Аглаи. Аглая молча швырнула их, так что Саша едва успела поймать. После казни Смирнова они разговаривали только по делу, когда без этого нельзя было обойтись.
Эти серьги – последнее, что у них оставалось. Свои часы Саша уже предлагала, и их Матрона почему-то отвергла. А вот золото и серебро брала.
Сектанты на вид вроде бы жили так же, как и православные крестьяне. Одевались похоже, ну разве что еще скромнее. Но скоро Саша поняла, что среди хлыстов большинство составляли незамужние или холостые, и даже у семейных пар детей было мало или не было вовсе. И хотя в домах сектантов обычные признаки крестьянской роскоши, такие как граммофоны или кузнецовский фарфор, не водились, хозяйства были на удивление крепкие и справные. Трезвые, работящие и аскетичные в быту хлысты мирские богатства отнюдь не презирали, хотя и не вполне понятно, с какой целью копили их. Саша догадывалась, что большая часть припасенного добра хранится не на виду. Леса Тамбовщины превосходно подходили для устройства разного рода тайников и схронов. Потому, помимо прочих соображений, Саша считала грабеж местного населения неоправданным в среднесрочной перспективе.
– Дам вам завтра проса три мешка и овса столько же. Пуд хлеба для вас напекут ночью. Сверх того меда и масла коровьего по четыре фунта. И чан моченой брусники. Приходи на восходе с ребятами, заберете.
Саша приободрилась. Это было более чем щедро, золото по нынешним временам столько не стоило. Такого запаса хватит дня на три, и можно даже немного увеличить пайки. А там что-нибудь придумаем.
– Спасибо вам, Матрона Филипповна. А можно еще у вас попросить суровой нити моток, нашим сапоги чинить нечем. И соли хоть сколько-то.
– Нить найду. А соль в недостатке нынче. Мы никогда не верили правительству и коммерсантам с их посылами и умеем своими хозяйствами жить. Но вот соли в наших краях не водится, завсегда у купцов выменивали, а они теперь не доходят до нас.
Саша никак не могла понять, какое же у Матроны образование. Облик и речь ее были вполне обычными для деревенской бабы, но временами проскальзывало что-то нетипичное. Иногда она непринужденно употребляла слова, которые могла прочесть разве что в газетах. Матрона не относилась к жизни за пределами ее общины в духе “ой, чего там городские напридумывали-то”. Но и чем-то интересным или важным не считала.
– Я попробую достать для вас соль, – без особой уверенности обещала Саша. – Если что нужно, вы мне говорите. Кто знает теперь, как все повернется. Сейчас вы нам помогаете, а после, глядишь, и я сгожусь на что-то.
Саша замялась. Ей предстояло задать вопрос, который сама она считала глупым и чудовищно неловким. Но ее ребята чрезвычайно переживали на этот счет, их нервозные шуточки допекли ее вконец, и она пообещала им разузнать правду на живо волнующую их тему. А комиссар должен держать свои обещания, даже такие нелепые.
– Скажите, Матрона Филипповна… меня бойцы наши просили узнать… в вашем вот этом движении есть же такой обычай, как оскопление людей… и есть истории, как человек, ну мужчина в смысле… выпивает чего-то там и засыпает, а просыпается уже без хозяйства своего. Много ходит таких баек. Я понимаю, глупость какая-то… мне чтоб ребят успокоить, а то волнуются они шибко. Нет же в вашей общине такого обыкновения?
Матрона посмотрела на Сашу, как смотрят на надоедливого, но все же любимого ребенка.
– Скопчество – большой духовный подвиг ради Христа. Отречение от тела во имя спасения души. К такому сурово готовятся много лет. Никто не станет приводить к сугубому очищению человека неготового, тем паче помимо его воли. Это, ну как тебе объяснить… все равно что дитя несмышленое в университет отправить на учебу. А откуда сказки берутся… ты ж сама следователь, девонька, могла б и догадаться. Верные Христу веками таились от церкви Никоновой и ее приспешников. Можем и к литургии выйти, и под исповедь встать, и любое рвение в их антихристовой вере изобразить, коли придет нужда. А вот скопчество – этого не скроешь. Потому придумана байка: усыпили, мол, и оскопили силой. А в нашей общине и вовсе никого не скопят, нам другой положен путь от Сударя Святого Духа. Да полно тебе краснеть, девонька, нет в любопытстве большого греха. У меня банька натоплена, вода горячая осталась. Пойдешь?
– Да-а, – выдохнула Саша. Невозможность соблюдать хотя бы элементарную гигиену изводила ее едва ли не сильнее, чем голод.
Баня у Матроны была построена отдельно от дома. В просторном предбаннике – накрытый белой скатертью стол и лавки. Пол устилали лоскутные половики. Икон здесь не было.
В парилке, уже слегка остывшей, густо пахло полевыми травами. Саша различила зверобой, пижму и мяту. В деревянной плошке было налито густое темно-коричневое домашнее мыло. Внутри печи помещалась чугунная чаша с восхитительно горячей водой. Рядом – ведро с холодной водой и деревянная шайка, в которой их можно было смешивать.
Саша прикрыла глаза, чтоб полнее ощутить струи горячей воды на покрытом старыми и свежими травмами теле. Она уже не могла вспомнить, какой синяк, какая ссадина где получены, от кого, за что. В последний раз помыться по-человечески ей довелось в Рязани, перед встречей с Щербатовым. Теперь горячая вода и травяное мыло смывали с нее горечь, разочарование и усталость, накопившиеся с тех пор.
– Следы на спине от чего? – спросила Матрона. Разомлевшая Саша и не услышала, как она вошла.
– Таких, как я, преследуют так же, как и таких, как вы, – ответила Саша. – Это плеть.
– Нет, девонька. Это следы крыльев.
– Что? – Саша забыла долить холодной воды и едва не ошпарилась.
– Эти шрамы, – сказала Матрона буднично, – от срезанных ангельских крыльев. Твоих… Давай пару поддам, совсем остыла баня.
Камни шипели, комнатушку заволок пар и лица Матроны Саша сейчас не видела. Она искренне понадеялась, что и та ее лица – тоже…
– Посредственный из меня ангел, – ответила Саша, чтоб прервать молчание.
– Всякий бес был прежде ангелом. Вот, принесла тебе рубашку дочки моей. Ей уже без надобности. Наденешь – выходи в предбанник, я тебе обед собрала.
Крестьянская рубашка доходила до колен и плохо подходила для ношения под формой, зато наконец-то будет не так холодно по ночам. До сих пор Саша носила тонкого полотна сорочку, которую купила для нее Вера в Рязани – другого исподнего не было.
В предбаннике был уже накрыт стол: крынка с квасом и миска с овсяным киселем. Саша секунду колебалась, имеет ли она право есть то, чего не едят ее люди. Но не могла же она оскорбить отказом от угощения человека, от которого они все сейчас зависели. Она просто не станет забирать свою порцию из общего котла сегодня.
– Что случилось с вашей дочерью? – спросила Саша, когда поняла наконец, что продолжать выскребать ложкой миску не только неприлично, но и бессмысленно.
– Оставила веру Христову и уехала в вашу революцию, – спокойно ответила Матрона. – Революция забрала ее. Взамен прислала тебя.
– Мне очень жаль. Я могу что-то сделать для вас?
– Ты можешь, и ты сделаешь. Оба вы были явлены: твой однорукий командир и ты.
– Явлены – это как?
– Это вас я видела во снах – тех, кто придет и встанет между Христовыми людьми и царством Антихриста.
– То есть, – осторожно поинтересовалась Саша, – вы сперва видели эти сны, а потом уже встретили нас и поняли, что сны были о нас?
Матрона только слегка улыбнулась.
– К сожалению, Князев едва ли уже будет явлен, что бы это ни значило, – сказала Саша. – Похоже, его время вышло.
– Вчера ночью мы радели о нем. И Святой Дух открыл нам, что однорукий воин восстанет.
– Радели – это молились?
– И молились тоже. Сейчас ты не поймешь, пока рано. Просто знай, что скоро снова сможешь занять свое место за плечом у мужчины, как привыкла.
– Вы будто бы осуждаете это, – пожала плечами Саша.
– От бабьей доли ты отреклась, а мужскую долю не тянешь. Потому твое место за плечом кого-то более сильного. Собственной истории у тебя нет. У тебя нет ничего своего: нет народа, нет веры, нет мужа, нет ребенка, нет даже имени.
– Имя-то есть у меня! Александра я.
– Это не твое имя. Ты жидовка, у вас имена другие. Но и еврейское имя, которое ты когда-то носила – это на самом деле имя мертвеца, так ведь? Твои ребята судачат об этом.
– Ну такой вот я несовершенный человек, – Сашу все это чрезвычайно утомило.
– О нет, ты совершенна, девонька. Ты – совершенное орудие, вернее, станешь им в свое время. Да не оглядывайся ты на дверь. Я ведь говорила тебе уже – к великим жертвам никто никого не принуждает. Ты сама найдешь меня и сама себя предложишь, когда будешь готова.
– Вы знаете, – сказала Саша, заправляя волосы за ухо, – я все-таки не совсем по этой части. Я не хочу становиться жертвой.
– Но ты именно по этой части, – ответила Матрона. – Или ты только другими людьми готова жертвовать заради всех?
***
Уже на подходе к лагерю Саша поняла: что-то изменилось в атмосфере. Словно кто-то убрал невидимый придавливающий их всех к земле купол и пространство наполнилось воздухом. И даже до того, как Саша смогла расслышать слова часового, она уже знала, какую новость он сообщит.
Князеву выделили единственную кровать в единственной избе, которую полку разрешили занять полностью. Он уже сидел в постели и слушал доклад Белоусова. Саша ворвалась в дом, грубо растолкав столпившихся в дверях людей, и бросилась Князеву на шею. Спрятала лицо у него на груди. Он крепко обнял ее правой рукой. Она почувствовала движение его корпуса, рефлекторную попытку задействовать левую руку – и пронзившую его тело боль ощутила как свою. Отстранилась, с тревогой всмотрелась в его лицо.
– Ну будет, будет, – сказал Князев. – Жив я, видишь. Дак и неча по мне реветь. Послушал вот, каких вы дров без меня наломали… Кирилл Михалыч, у тебя все?
– Одно считаю нужным добавить, – сказал Белоусов. – Все решения комиссара Гинзбург были приняты с моего ведома. В мои обязанности входило советовать ей и удерживать ее от ошибок. Ввиду несопоставимости нашего опыта в ведении боевых действий и принятии стратегических решений… если комиссар должна понести взыскание за свои поступки, прошу учесть, что большая часть ответственности за них лежит на мне.
– Да хорош уже рыцарствовать, Михалыч, – отмахнулся Князев. – Я оставил Александру замест себя, значит, ее решения были все равно что мои. Выйдите все, мне надо потолковать с комиссаром.
Саша уселась на шаткий деревянный стул.
– Значит, ты привела нас сюда, – сказал Князев, когда они остались вдвоем. – Боевые потери – восемнадцать человек, не считая раненых, которые умерли в пути. И ты полностью потеряла артиллерию и обоз.
– Все так, – Саша сплела пальцы. – Это Аглая спасла полк у моста. Если б она не докричалась до антоновцев, мы все бы там и полегли.
– Мы говорим теперь о том, что ты сделала, не она. Почему ты не приказала идти на прорыв? Вы ведь не могли знать, что на мосту антоновцы и они пропустят вас. Ты обрекла людей на верную смерть. Почему?
Саша на секунду опустила веки, потом посмотрела своему командиру прямо в глаза.
– Моей целью не было сохранить их жизни. Никогда не было. Моя цель – пятьдесят первый полк должен продолжать служить Революции. Своей гибелью послужить, если потребуется. Стать примером для всех, кто пойдет за нами. Солдаты, бросившие раненых товарищей, прорвавшиеся по трупам своих – они Революции уже не нужны. Революция, ради которой идут на все, перестает быть той Революцией, ради которой стоило идти на все. Это мое решение, и я готова держать за него ответ.
Там, под берегом, Саша говорила, что Князев никогда не бросил бы раненых. Но что бы он в самом деле приказал, если б пришлось выбирать – всем погибнуть или только слабым? Саша не знала. Предпочла бы не знать. Белоусов говорил ей, что практики войны сильно отличаются от красивых лозунгов и героических романов.
– Дак теперь мы все будем держать за него ответ, – сказал Князев. – Наказывать тебя я не стану. Нет нужды. Есть вещи похуже расстрела. Ты и сама знаешь: все, что случится здесь с нами дальше – это последствия твоего решения, – Князев откинулся в койке, и Саша чуть выдохнула. – А пока расскажи про этого Антонова и его окружение. Я уже послал к нему сообщить, что приду завтра на их совет. Что он за человек? В самом деле скорее командир, чем атаман?
– Атаман, изо всех сил старающийся быть командиром, – ответила Саша. – В голове каша у него. Экзальтирован несколько. Типичный эсер, поэт-висельник. Пьет, как уж водится… Но за народное дело болеет, и люди идут за ним.
Саша выложила все, что приметила за деятелями из окружения Антонова. Пересказала, что слышала на советах об ожидаемом нападении казаков и планах по противодействию ему. Изложила, что ей удалось понять о ресурсах, которыми Антонов располагает – в том числе о поддерживающих его хлыстах.
– Хлысты – это занятно, – хмыкнул Князев. – У нас на Костромщине много их было, хоть и пытались они не выделяться в те годы. Их послушать – не от мира сего, блаженненькие. А на деле все у них крепко схвачено. И связи торговые, как у любых старообрядцев, и капиталец еще как водится за ними. Есть тайные хлысты среди попов, и даже, по слухам, среди епископов. Поговаривают, сам Распутин, ныне святой мученик, был из ихних. Вот только чего им надобно, тут черт ногу сломит.
Дыхание Князева стало тяжелым. Саша поняла, что он устал.
– Ладно, пойду, коли отпускаешь, – сказала она. – Дело к ночи, а завтра много работы.
– Аглаю пришли ко мне, – сказал Князев. – Пусть доложится… и за семьей своей завтра же человека отправлю. Не дело это, в такое время не знать, где мои и что с ними.
Саша коротко кивнула и пошла к двери.
– Как же вышло, что ты Ваньку не уберегла? – вдруг спросил Князев. Саша потупилась, не зная, что тут ответить. – Как жить теперь станешь, Александра?
– А я с тех пор и не живу, – ответила Саша, не поднимая глаз. – Я работаю.
Глава 7
Глава 7
Полковой комиссар Александра Гинзбург
Август 1919 года