Комиссар, часть 2. Орудия войны

– Конечно же, успехи русского парламентаризма и лично ваши, господин Алмазов, не могут не вызывать восхищения, – кисло сказал министр финансов Михайлов, известный в политических кругах как Ванька-Каин. – Надеюсь, однако, что политическая деятельность не слишком отвлекает вас от исполнения обязанностей министра внутренних дел. Потому что, не на публику будь сказано, заявления о победе в гражданской войне представляются мне несколько преждевременными. Медведь в лесу, а шкура продана, как говорят в народе. Все ведь видели последнюю сводку по Тамбовской губернии?

– Разумеется, – ответил Алмазов. – Но беспокоиться не о чем. На Тамбов уже выдвинулись казачьи части под командованием войскового старшины Топилина. У него большой опыт в усмирении бунтов.

– Их так называемый опыт может обернуться попыткой тушить пожар керосином, – сказал Щербатов. – Казачество никогда не отличалось дисциплиной, а гражданская война развратила этот род войск вконец. Казаки привыкли промышлять грабежом. А грабить богатых выгоднее, чем бедных. Как бы мы не потеряли поддержку состоятельных земледельцев.

– Имеет значение то, что казаки действуют быстро, – ответил Алмазов. – Против них выступает всяческий сброд: анархисты, левые эсеры, буйная сельская беднота, дезертиры всех мастей. Возможно, пара недобитых частей Красной армии, есть и такие сведения. Да они все передерутся между собой, уже, верно, передрались. Губерния будет усмирена к началу жатвы. И Москву с Петроградом тамбовским хлебом накормим, – тут Алмазов повернулся к третьему гостю, – и обязательства по продовольственным поставкам в Европу выполним в срок.

– Чрезвычайно рад это слышать, – ответил Реньо, комиссар правительства Франции и по совместительству глава торгового концерна “Улисс”.

– Позвольте, я налью вам еще чая, – улыбнулась ему Вера.

В моду как раз вошли платья сложного кроя, изобилующие декором, но Вера предпочитала свой собственный стиль: чистые строгие линии, ничего лишнего. Вот и теперь на ней было элегантное черное платье с белым кружевным воротником, замечательно подчеркивающее нежный изгиб шеи. Только подол укорочен по моде, до середины голени.

Гостиная, куда хозяева и гости перешли после ужина, была обставлена в стиле модерн и по праву считалась одной из самых красивых в Москве. Окна здесь были выполнены в виде витражей. Стены покрывали деревянные панели, у потолка сменявшиеся цветной керамической плиткой. В отделке преобладали округлые очертания и легкая асимметрия. На второй этаж вела причудливо изогнутая лестница с перилами в форме перевитых стеблей.

Вера Щербатова вела хозяйство так, что в любой момент даже для самых неожиданных гостей мог быть подан легкий, но изысканный обед или ужин. Еды никогда не бывало слишком много – память о голодных годах смуты в этом доме изжили; однако приготовлена и сервирована она неизменно была отменно, Вера вышколила прислугу. Так, сегодня гостям подали консоме из перепелок и разварного осетра с цветной капустой. В гостиной предложили чай, кофе и ликеры с тонкими миндальными бисквитами.

За такими вот ужинами, в неофициальной обстановке нередко обсуждались и даже решались по существу вопросы государственной важности. После в кабинетах и присутствиях происходило лишь их утверждение.

– И у меня есть известие, которое я хотел бы сообщить вам первым, господа, – сказал француз с легким акцентом. – Завтра о нем будет доложено по официальным каналам, но вас я… как это говорится… тороплюсь обрадовать уже сейчас. Вопрос об очередной двухмесячной отсрочке выплат российского государственного долга Франции решен положительно.

– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, – оживился Михайлов, – и как нельзя своевременно. Наша экономика не выдержала бы сейчас этих расходов.

Щербатов разлил по рюмкам шартрез. Во время таких встреч прислугу в гостиную не допускали, хозяин дома сам ухаживал за гостями.

– Разумеется, – ответил Реньо. – Правительство Франции крайне признательно России за избавление Европы и всего мира от коммунистической угрозы. И мы, безусловно, понимаем, какой высокой ценой это оплачено. Потому разрабатываем предложения по восстановлению российской экономики. Завтра в ваше, господин Михайлов, министерство будут направлены проекты концессионных предприятий в Кривом Роге.

– Мы еще по майкопской нефти решение не приняли, а вы уже заритесь на нашу железную руду! – Алмазов повысил голос. – То, что вы называете экономической помощью, по существу не что иное, как попытка нажиться на тяжелом положении нашей страны, фактически превратив ее в колонию!

Щербатов и Михайлов быстро переглянулись. Разумеется, все в этой комнате понимали, что французские концессии – откровенное расхищение природного богатства России и избегать их надо любой ценой. Но не следовало говорить этого вот так прямо Реньо в лицо! Долговые обязательства, унаследованные от Империи и многократно выросшие в годы смуты, сковывали руки и не оставляли места для гордых и решительных отказов.

– Эти финансовые вопросы такие скучные, господа, – капризно протянула Вера. Она замечательно умела прикинуться глупышкой, когда требовалось разрядить обстановку. – Право же, оставьте их для своих кабинетов. Неужто они не успевают утомить вас в служебное время? Давайте лучше обсудим что-нибудь по-настоящему интересное. Расскажите, кто какой предлог придумал, чтоб не идти на благотворительный вечер княгини Барятинской?

– Я не был оригинален, – подхватил Михайлов. – Отговорился болезнью тетушки, которой у меня, признаюсь, отродясь не было. Эти благотворительные вечера – скука смертная. Но если нелегкая все же занесет вас туда, ради всего святого, не ешьте ничего! Лучше уж поголодать. Осетрину у Барятинских подают несвежую. С этим был связан такой конфуз…

Беседа перетекла в безопасное русло светских сплетен. Реньо спокойно курил сигару, развалившись на оттоманке. Инцидент, по-видимому, совершенно не расстроил его, а лишь развлек. Поза его была расслабленной, однако выглядел он эффектно. Несмотря на грузность, француз оставался поразительно элегантным. Неровные пятна седины в черных волосах ничуть не портили его, взгляд темных глаз обволакивал. Вера говорила, что комиссар Реньо – сильный гипнотизер. Не с его ли подачи обыкновенно сдержанный Алмазов вышел из себя на ровном месте?

– Однако позвольте откланяться, – сказал Алмазов четверть часа спустя. – В Большом дают “Кориолана”, я обещал супруге, что мы непременно посетим этот спектакль сегодня. Анна обожает театр, не пропускает ни одной премьеры.

– И я пойду, – поднялся Реньо. – Как говорят у вас в России… время знать гордость?

– Пора и честь знать, – поправил Щербатов.

– Именно! – обрадовался Реньо. – Благодарю вас, месье! Я высоко ценю богатство русского языка и сожалею, что пока владею им в недостаточной степени…

Вот бы твое стремление овладеть русским богатством языком и ограничивалось, подумал Щербатов.

– Вера Александровна, у вас замечательный дом, – продолжал комиссар уже в прихожей. – Такую изысканную обстановку и в Париже нечасто увидишь!

Щербатов с трудом удержался от того, чтобы поморщиться. Вроде бы Реньо сделал комплимент, но одновременно и подчеркнул, в какую отсталую варварскую страну занесла его судьба.

– Неудивительно, что вы редко видите подобную обстановку в Париже, – лучезарно улыбнулась Вера. – Этот стиль называется “русский модерн”.

Михайлов задержался после ухода других гостей. Он стал семье Щербатовых если не другом, то, по-видимому, добрым приятелем.

– Любопытно, однако, что Алмазов собрался смотреть именно “Кориолана”, – заметила Вера.

– Будьте любезны, напомните, о чем эта пьеса, – попросил Михайлов. – Я, к своему стыду, не большой знаток Шекспира.

– Кориолан – герой войны, который не сумел выстроить политическую карьеру в мирной жизни, со всеми перессорился, стал изгоем и в конце концов соединился со своим врагом, чтоб отомстить согражданам, не оценившим его по достоинству.

– Я всегда полагал, это о том, что героем и подлецом человека делают одни и те же качества, – сказал Щербатов.

– Да уж, символично… Вы считаете, казаки Топилина в самом деле усмирят Тамбовщину до начала жатвы? – спросил Михайлов, подливая себе шартрез.

Щербатов отрицательно качнул головой.

– В таком случае на карьере Алмазова можно будет поставить крест, – продолжил Михайлов. – Он и так уже многим как кость в горле со своей партией, которая может сделать новую Думу совершенно неуправляемой, – в этом узком кругу никто не стеснялся называть вещи своими именами. – Не удивлюсь, если скоро будет поставлен вопрос о выводе Департамента охраны государственного порядка из состава МВД и предоставления ему чрезвычайных полномочий. Например, тамбовский кризис может изрядно этому поспособствовать, а тут еще забастовки в Иваново-Вознесенске, волнения в Кронштадте… Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится.

Щербатов медленно кивнул. Если б он имел право руководствоваться личными симпатиями, то, безусловно, предпочел бы сговору с Михайловым союз с Алмазовым. Стремление Алмазова дать России сильный, состоящий из крупных партий, подлинно демократический парламент не могло не вызывать уважения. Проблема в том, что в настоящий момент это было неуместно. Обстановка требовала принятия суровых решений без всяких проволочек. Дума, состоящая из мелких фракций, подходила для этих задач гораздо лучше. При помощи манипуляций бюджетом и финансовых вливаний Михайлов умел быстро добиваться нужного исхода голосования практически по любому вопросу. Это делало Ваньку-Каина бесценным политическим союзником в существующих условиях, а на нечистоплотность его методов приходилось до поры закрывать глаза.

Увы, на пути к великой цели личными принципами и симпатиями приходилось жертвовать.

– Однако если поставки хлеба союзникам окажутся под угрозой, майкопскую нефть нам не сохранить, – сказал Щербатов.

– Ее уже в любом случае не сохранить, – признал Михайлов. – Эти двухмесячные отсрочки платежей – сущее издевательство. Выплачивать долг нам нечем, и это не изменится ни через два месяца, ни через год. Есть ли новости по розыску золотого запаса, хоть какая-нибудь надежда?

– Увы, пока нет, – ответил Щербатов.

Золото из казны Империи было изъято по распоряжению ПетроЧК перед освобождением Петрограда и с тех пор как в воду кануло. Большевики подложили свинью напоследок, оставив Новый порядок без значительной части золотого запаса. И если золото до сих пор где-то у них припрятано, один Бог знает, как они им распорядятся. ОГП арестовала и допросила с применением особых средств уже десятки бывших чекистов, но про судьбу казны никто из них ничего не знал. Не всех удавалось взять живьем, некоторые успевали застрелиться перед арестом. Они, вероятно, знали что-то, но эти знания умирали вместе с ними.

– А если мы просто откажемся платить по долговым обязательствам, то попадем под международные санкции, – Михайлов любил повторять общеизвестные вещи, водился за ним такой грех. – Санкции мигом убьют всякую надежду на развитие экономики. Промышленность полностью зависит от поставок оборудования из-за рубежа. Долг платежом красен – боюсь, наш любитель поговорок эту уже выучил.

– Аппетиты Реньо растут не по дням, а по часам, – согласился Щербатов. – Мало ему того, что все торговые операции “Улисса” для нас полностью непрозрачны. Вы знаете, что они продают, кому? Вот и я не знаю. Так на днях он еще подал в ОГП прошение о предоставлении всем служащим “Улисса” и их семьям дипломатического, по существу, иммунитета. Даже российским гражданам.

– И как, вы удовлетворили это прошение?

– Пока нет. Но чем ближе конец очередной отсрочки долговых выплат, тем весомее его аргументы… Пожалуй, подобных господ спокойнее числить во врагах, чем в союзниках. Потому что свои интересы они преследуют в любом случае, но в качестве врагов делают это хотя бы открыто.

– Ничего. Бог не выдаст – свинья не съест… Видите, я пообщался с Реньо и сам заговорил идиомами. Вот завершим очищение страны от красной мрази…

– Я прошу вас не употреблять в моем доме подобных выражений, – резко сказала Вера.

– Примите мои извинения, – Михайлов чуть смешался. – Не считал эти слова чем-то неприемлемым в обществе… в газетах так пишут. Но раз вы находите их слишком грубыми, я стану лучше следить за языком. Не предполагал, однако, в женщине, служащей в ОГП, подобной чувствительности.

– Дело не в чувствительности и не в грубости выражения, – ответила Вера. – Дело в том, что подобные слова заставляют забывать, что наши враги – такие же люди, как и мы.

– Потому что так проще уничтожать их, – пожал плечами Михайлов.

– Проще, – согласилась Вера. – Но никто не обещал нам, что будет просто. Да, мы вынуждены убить сотни тысяч людей – коммунистов и тех, кто поддерживал их. Миллионы, возможно. Потому что иначе не установить мир. Но если мы забудем о том, что они – люди в первую очередь, мир, который мы построим на их костях, окажется страшнее самой лютой войны.

Щербатов не в первый раз наблюдал подобные дискуссии. Вера как рыба в воде чувствовала себя в любом обществе, но парадоксальным образом всегда была удивительно независима в суждениях. Большинству людей проще не только делать, но и думать то же, что и окружающие. Вера же обо всем составляла собственное мнение. Это было присуще ей с детства. Зачем учить мертвые языки, когда мы не понимаем и половины наречий, на которых говорят в нашей стране? Почему высшее счастье для женщины – любовь, семья и дети? И вот теперь: мы не имеем права расчеловечивать тех, кого уничтожаем.

– Подобная интеллектуальная честность не может не вызывать уважения, особенно учитывая характер вашей службы, Вера Александровна, – осторожно сказал Михайлов. – Вы безжалостны не только к врагам Нового порядка, но и к самой себе. Хоть моя деятельность и не связана с уничтожением врагов Нового порядка напрямую…

– Отчего же не связана? – удивилась Вера. – Высокая смертность в концентрационных лагерях связана с их недостаточным финансированием в первую очередь.

– Ну, вы ведь сами видите, что творится, – Михайлов неопределенно повел рукой. – Нам бы сейчас сохранить то, без чего у России нет будущего. Тех же, из-за кого страна и упала в эту яму, можно считать людьми, можно не считать, однако кормить их чересчур накладно в любом случае. Мне, однако же, пора откланяться. Андрей Евгеньевич, надеюсь, что в самом скором времени смогу сообщить вам новости касательно проекта преобразования МВД. Охрана государственного порядка – вопрос министерского уровня, не департаментского.

– Согласен с вами. Жду новостей, – ответил Щербатов.

– Кстати, мне, пожалуй, стоило бы восполнить досадные пробелы в образовании, – сказал Михайлов уже в прихожей. – По меньшей мере в том, что касается Шекспира. “Ромео и Джульетта” идут в Малом театре.

– Это превосходная постановка, – улыбнулась Вера. – Рекомендую вам ее посетить.

– Буду счастлив, если вы составите мне компанию, – Михайлов взглянул Вере прямо в глаза.

– “Ромео и Джульетта” в Малом прекрасны. Но я их уже видела, – ответила Вера.

Михайлов поклонился с достоинством, но заострившаяся складка у губ выдала его досаду.

– Софи телефонировала сегодня, – сказала Вера, когда они с братом остались наконец вдвоем. – Просила передать тебе, что на этой неделе свободна завтра и в четверг. Будет рада тебя повидать.

– Вот это первая по-настоящему хорошая новость за весь день, – Щербатов улыбнулся. – В таком случае не жди меня завтра к ужину.

По мере того как карьера Щербатова шла в гору, женщин, желающих так или иначе разделить с ним его жизненный успех, вокруг него становилось все больше. Их внимание, разумеется, льстило его самолюбию, но вместе с тем утомляло и создавало неловкие ситуации. Софи отличало от прочих то, что ей не было ничего от него нужно. Щербатов заинтересовал ее сам по себе, а не как источник жизненных благ. Ровесница полковника, она недавно вступила в счастливую пору жизни. Невзгоды и опасности смутного времени остались позади. Дети подросли и стали учиться в пансионатах, благо работа кадетских корпусов и институтов благородных девиц была возобновлена. Наконец у Софи появилась возможность пожить в свое удовольствие. С мужем она давно разъехалась, сохранив прекрасные отношения, и к разводу и новому браку не стремилась. В деньгах Софи не нуждалась, и тем приятнее было радовать ее подарками, которых она не просила. Легкий и беспечный характер делал ее привлекательнее многих признанных юных красавиц. Жизненный опыт подсказывал женщине, что любовника не стоит обременять своими заботами и душевными метаниями.

Этот ни к чему не обязывающий роман стал для Щербатова настоящей отдушиной. О случайной связи с женщиной из вражеского лагеря удалось позабыть почти безболезненно.

– Я очень за тебя счастлива, дорогой мой, – сказала Вера.