Комиссар, часть 2. Орудия войны

Отряд шел по краю ржаного поля. Антонов с частью своих командиров возвращался в штаб. Саша встретила его в селе, где была расквартирована часть пятьдесят первого полка. Ну как расквартирована… спрятана, скорее. Казачий полк прибыл на Тамбовщину две недели назад. Командовал им Топилин, носивший звание войскового старшины, однако и казаки, и повстанцы звали его атаманом. Народная армия уничтожила два разъезда и небольшой отряд, но про столкновение с основными силами казаков нечего было и думать. У восставших были люди, винтовки и даже пулеметы, но практически не осталось боеприпасов. Приходилось отступать, прятаться, уходить дальше в леса, куда конным дороги не было. Вот и теперь держались кромки леса, готовые залечь, едва дозорный сообщит о приближении всадников. Села и небольшие городки, где жили семьи восставших, остались на милость казаков.

Антонов споткнулся о выступающий древесный корень, длинно и грязно выругался. Саша глянула на него с сочувствием, но говорить ничего не стала. Что скажешь командиру народной армии, которая не способна защитить свой народ?

Задумавшись, Саша задела сапогом несколько колосьев. Зерно с сухим шелестом посыпалось на землю.

– Этот хлеб, он ведь перестоял? – спросила Саша у Антонова. – Его еще можно убрать, спасти?

– Поздно, – хмуро ответил Антонов.

– Но как так вышло, почему зерно пропадает?

– Сенька! – окликнул Антонов своего порученца. – К нам навроде с этого села третьего дня приходил кто-то? Сыщи. Пусть расскажет комиссару, чего тут произошло.

Четверть часа спустя Сенька подвел к Саше молодого еще плечистого мужика. Лицо его трудно было рассмотреть из-за лиловых, начинающих понемногу желтеть следов побоев.

– Да что случилось, то и случилось, – без особой охоты сказал мужик. – Казаки были.

– Это они тебя так избили? – спросила Саша.

– Да если б только так… Саблями они наших рубили. Пуль жалеют на нашего брата.

– Как же ты выжил?

– А так, – мужик задрал рубаху, показывая свежий рубец через весь левый бок. – Промазал казачок, вот как. Много народу положили, по всем и не попадешь. Ну я мертвым прикинулся, сжал зубы, перетерпел. Баба из хлыстов зашила уже. Сказала, свезло, никакие кишки не задеты.

– А что же семья твоя хлеб не убрала?

Мужик равнодушно глянул в светлое небо и ответил без всякого выражения:

– Им уже без надобности тот хлеб.

– Казаки убили их? Господи…

– Ну, казаки… Жену я сам порешил. Пожалел. Мучилась больно, весь живот распороли ей, и не добили даже. А мать… – он осекся. Не хотел продолжать.

– А дом вот этот тоже казаки сожгли? – быстро сменила тему Саша, указывая на еще дымящееся пожарище слева от тропы.

– Этот? Это председателя сельсовета нашего был дом. Его не казаки. Его мы сожгли. Дверь снаружи подперли бревном и запалили. Хороший дом был, и горел хорошо.

– Но почему?

По полю прошел легкий ветерок. Воздух наполнился шелестом высыпающегося из колосьев зерна.

– А это председатель казакам показал, с чьих дворов люди в леса поуходили. Списочек аж составил, грамотный был шибко. С нашего двора никто и не бывал в партизанах отродясь, а прост запашка моя старосте больно глянулась. Теперь-то уж все ушли в леса, кто от казаков уберегся.

– А у нас на селе казаки тож с кулака нашего списочек энтот требовали, – вмешался идущий рядом молодой парень. – А он в отказ: так и так, не стану на соседей своих донос клепать. Мне, мол, с ними жить еще. Есаул засмеялся так: а вот и не жить! Шашкой и порешил на месте. Юшки было…

– Наш-то мироед мигом списочек подал, – влез в разговор третий мужик. – Рад, мол, услужить, господа хорошие. Одна нога тут, другая там. Ан не глянулся атаману его списочек. Покрываешь, грит, партизанов-то. И отдал дом его на поток. И то, богатых-то антиреснее грабить, нежели бедноту.

Саша, не отрываясь, смотрела на пересохшие колосья и гибнущее в сырой земле зерно.

***

Ночь полнилась танцующими огоньками. Иногда они загадочно мерцали в вышине, иногда кружились веселым хороводом совсем рядом. Саша не помнила, как и почему оказалась здесь, возле какого-то бревенчатого сруба у края… наверно, поля. Ночь, ласковая и теплая, сама вела ее, и причин сопротивляться не было.

Впервые за невыносимо долгое время Саша не тревожилась ни о чем. Она и не знала прежде, что выпивка приносит такое облегчение. Первую рюмку пила через силу, как обычно, чтоб не обидеть собравшихся. Антонов знакомил ее со своими товарищами с северных уездов Тамбовщины. Это была важная встреча… Каким-то образом рюмка в ее руках снова стала полной, и опять пришлось пить. А дальше пошло само, и с каждым разом все легче. Саша смутно помнила голос Князева: “Эй, комиссар, тебе не хватит? Ты пить-то умеешь вообще?” Саша не поняла, о чем это. Потом вдруг сделалось душно, срочно захотелось выйти на воздух, и вот она оказалась здесь. Где – здесь? Да какая разница.

Невдалеке – или все же вдалеке? – горел костер, от него доносились нестройные голоса. Люди. Люди – это хорошо. Это забавно. Идти, правда, стало сложно, все постоянно оказывалось не там, где находилось какую-то секунду назад. Но это тоже было забавно. Мерцающие огоньки плясали перед глазами.

– Саша, – знакомый голос. Белоусов. – А ну-ка, посмотрите на меня.

Саша посмотрела куда-то в его сторону. Широко, радостно улыбнулась.

– П-почему, – задала она вдруг показавшийся важным вопрос, – вы в-все время один?

Проигнорировав вопрос, Белоусов взял ее за локоть.

– Грехи мои тяжкие… Я не могу вам позволить здесь разгуливать в таком состоянии. Мы с вами пойдем к колодцу, Саша.

– З-зачем?

– Узнаете…

Идти, даже опираясь на его руку, было непросто.

– Саша, прошу вас, идите уже. Я могу, конечно, взять вас на руки, но моя спинная грыжа мне этого не простит. А зачем вам начальник штаба, согнутый, как столетний дед?

– Меня н-никто никогда не носил на руках, – сообщила Саша.

– Не удивлен. Вы весьма эмансипированы. Даже чересчур. Так, мы пришли, недалеко, слава Богу. Стойте здесь, ближе к колодцу не подходите. Сруб низкий. Еще споткнетесь, чего доброго.

Со скрипом повернулся колодезный ворот.

– Хорошо, добрые люди оставили здесь ковш. А то пришлось бы прямо из ведра. Пейте, Саша.

Саша взяла в руки холодный мокрый берестяной ковш и отпила из него несколько глотков.

– Еще.

– Я н-не хочу больше воды.

– Нужно. До дна.

Саша покладисто выпила все. Белоусов снова наполнил ковш из ведра и вложил ей в руки.

– Но я больше не могу. М-меня же вывернет.

– В этом и смысл. Вы сейчас не понимаете, но вам нельзя оставаться в таком состоянии. Потому пейте воду, иначе мне придется заставить вас.

Это звучало пугающе, и Саша сочла за лучшее продолжить пить. Потом ее в самом деле вырвало.

– Повторите, – сказал Белоусов. Что-то такое было в его тоне, отчего Саша послушалась.

После второго раза стало легче, но и тяжелее одновременно. Саша умылась, прополоскала рот. Прорезалось понимание, что совсем скоро ей станет ужасно стыдно. Хотелось этот момент оттянуть, но он неумолимо приближался.

– Что дальше? – тихо спросила Саша.

– Вы побудете под моим присмотром, пока не придете в себя. Давайте сядем на это бревно, например. Вот так. А теперь вам надо поесть.

Белоусов достал из кармана зачерствевшую краюху хлеба.

– Но это же ваше, – сказала Саша. К еде здесь все относились очень серьезно.

– Не спорьте, – сказал Белоусов. – Если вы не поедите сейчас, то завтра не встанете. Поверьте, я за двадцать лет в армии всякого насмотрелся и стал разбираться в таких делах куда лучше, чем мне хотелось бы. Завтра вы должны быть на ногах.

Саша взяла хлеб, разломила на две части и одну вернула Белоусову. Они ели в молчании, запивая водой из ковша. Ночь постепенно отступала, сдавая позиции рассеянной заре.

Способность осознавать действительность начала возвращаться. Лоб наливался тяжестью, что предвещало скорую головную боль. Отчаянно хотелось продлить состояние безмыслия и безмятежности еще хоть ненадолго. Но пить самогон она бы уже не стала, даже если б ей предложили. Впрочем, кажется, был другой способ.

Она знала, что нравится мужчине, который сидит сейчас рядом с ней. Месмерические техники для этого не требовались, женщины всегда угадывают такие вещи. Вел он себя тактично и сдержанно, никогда не допускал ничего двусмысленного. Но женщину этим не обманешь. Нет, она давно вышла из возраста, когда девушка за каждым задержавшимся на ее фигуре мужским взглядом немедленно прозревает великую любовь и стремление бросить весь мир к ее ногам. Ничего особенного в этом его интересе не было.

Но ведь ей сейчас и не нужно было ничего особенного.

Удивительно, но Белоусов был чисто выбрит… он брился каждый день, всегда, в любых условиях. Саша тряхнула головой, улыбнулась, подалась к нему и потянулась губами к его губам.

Он осторожно взял ее за плечи и мягко отстранил от себя. Отвел от ее лица упавшую на глаза прядь.

– Сашенька, вы даже представить себе не можете, насколько я польщен. Если б вы сделали что-то подобное, находясь в другом состоянии… Однако сейчас ничего в таком духе произойти не может. Вы все еще нетрезвы.

Стало вдруг очень холодно.

– Простите, – тихо сказала Саша. – Вы, должно быть, перестанете меня уважать теперь.

– Нет, отнюдь. Хотя вам и в самом деле нельзя было столько пить, да еще натощак. Поймите, я ведь не морализирую… Князев пьет, и однажды это, возможно, погубит нас всех. Когда-нибудь. Но если станете пить вы, то можете погубить все, что делали всю свою жизнь, в течение какого-то часа. Вы ведь не в Красной армии более. Здесь для ваc недопустимо терять над собой контроль.

Саша уперла локти в колени и спрятала лицо в ладонях.

– Я знаю, что вы через многое прошли, – продолжал Белоусов. – Я видел людей, которые ломались и от меньшего. Но вам не пить теперь нужно. Вам нужно оплакать дорогого человека, которого вы потеряли. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мои жена и дочь погибли во время эпидемии холеры в девятьсот восьмом.

– Господи…

– О таком говорить не принято, но мужчины тоже иногда плачут. И слезы помогают справиться с горем.

– Я хотела бы плакать, прежде это так легко у меня выходило. Но я не могу. Ни плакать, ни смеяться не могу после того, как Ваньку убили из-за меня. Внутри все будто заморожено. И, кажется, теперь всегда будет так.

– Не всегда. На самом деле вы уже начинаете возвращаться к жизни. Вы оказались достаточно сильны для того, чтоб сохранить полк. Значит, сможете и себя сохранить от распада.

– Скажите, Кирилл Михайлович, что вас держит здесь? Не на этом бревне в смысле, а в Красной армии? Вернее, в том, что от нее осталось?

– Стечение обстоятельств, более всего, – Белоусов пожал плечами. – Знаете, Саша, а ведь мы с вами могли оказаться и по разные стороны фронта. Хотя Белое движение всегда было мне отвратительно, причем в равной степени и слабо связанные с реальностью деятели, которые возглавляли его в начале, и циничные прагматики, которые пришли к власти в итоге. И те, и другие могли привести страну разве что в рабство к иностранным державам. Но и большевики нравились мне ничуть не больше. Для вас Россия была лишь плацдармом для развертывания Мировой революции, быстро обернувшейся химерой. Потому когда Князев не смог поладить уже со вторым комиссаром, а белые соблазняли его полковничьей должностью, я без особого волнения ждал, что он решит. Для меня имело значение только то, что в полку я на своем месте. И тогда появились вы. Некомпетентная, невежественная, неопытная. Но при всем том вы, как могли, заботились о людях и уважали их. И со временем я стал надеяться, что не все, возможно, так уж скверно с той силой, которую вы представляете. Постепенно революционная дурь выветрилась бы из буйных головушек, жажда мести угасла бы и разрушенная страна была бы, пусть и большой кровью, отстроена заново. Но теперь не будет и этого.

Он никогда прежде не был так откровенен с ней. Неудивительно, ведь до недавнего времени его положение в полку зависело от того, что она напишет в очередном политдонесении. А теперь ей стало некуда их отправлять.

– Вы не хотели уходить с полком на партизанское положение, Кирилл Михайлович. Что заставило вас изменить решение?

– Признаться, я серьезно колебался. Бунт, партизанщина – это ведь драка из положения лежа. Что бы вы там ни говорили солдатам о том, что восстание будет шириться… я знаю, как работают системы. Нас перемелют в порошок и сметут. А я ведь имел основания рассчитывать на амнистию. Я, разумеется, не герой Великой войны, как Князев, но все же определенные заслуги числятся и за моей скромной персоной. Вышел бы в отставку, преподавал бы тактику каким-нибудь кадетам… и каждый божий день помнил бы, что бросил на произвол судьбы людей, с которыми служил бок о бок все эти годы. Причем именно тогда, когда они нуждались во мне, как никогда прежде. Знаете, Саша, я ведь на редкость далек от всякого рода прекраснодушной романтики. Но в тот момент отчетливо понял, что лучше уж погибнуть на другой день под пулеметным огнем в обреченном отступлении, чем благополучно жить до глубокой старости с таким знанием.

– Без вас я не справилась бы тогда. И теперь не справлюсь. Вот только, кажется, я сейчас все испортила, чертова дура… А ведь говорили же мне – не пей, коли не умеешь. Как мы с вами только станем работать дальше…

– То, что вы теперь переживаете – это похмельный стыд. Обычное дело, с кем не бывает, – улыбка делала лицо Белоусова моложе и вместе с тем добрее. – Но, право же, ничего ужасного вы не совершили. Если вы вдруг захотите вернуться к этому… разговору после, я был бы рад. Но у меня будет одно условие: сперва мы заключим брак.

От неожиданности остатки хмеля улетучились из головы.

– Это что, предложение? – спросила Саша.

– Ну да, – он снова улыбнулся. – В других обстоятельствах я бы не решился. Все же я много старше вас, мне перевалило за сорок. И моя ординарная карьера достигла своего потолка, в то время как ваша могла бы быть на взлете. Хотя, как знать, быть может, теперь как раз благоприятное время для таких карьер, как ваша. Но вы сейчас уязвимы, неуравновешенны и нуждаетесь в поддержке, которую я мог бы вам предложить.

– Есть много причин, по которым мне нужны вы, – сказала Саша. – Но я не вижу ни одной причины, по которой вам была бы нужна я. От меня не выйдет ничего, кроме тревог и неприятностей.

– Я знаю, что вы такое, Сашенька. И, право же, слишком давно живу на свете для того, чтоб надеяться изменить другого человека. Но мне нужно быть нужным.

***

Оказалось, что сведения о регистрации брака полагается вносить в личные карточки воинского учета, которые, как и все полковое имущество, были утрачены при отступлении. Так что формальную часть пропустили. Они заключили брак по древнейшему из известных человечеству обычаев: объявили себя мужем и женой в присутствии всех случившихся рядом свидетелей. Сашу мучило похмелье, но переносить эту короткую процедуру она не стала – боялась потерять решимость.

Их поздравляли, но никто особо не удивился. Они давно и слаженно работали вместе, и ничего не могло быть естественнее, чем продолжение этого сотрудничества в частной жизни. “Я уж думал, вы никогда не догадаетесь”, – сказал Князев. Аглая скривила губы и хмыкнула. Они с Сашей так и не примирились и рядом, как прежде, больше не спали, а ночи становились все холоднее. Что ж, хотя бы это для Саши не будет больше проблемой.

Праздновать было некогда, дарить нечего. К вечеру, однако, солдаты поднесли Саше кисет, наполненный табаком почти на две трети. Крошки табака были разномастные. Судя по примешавшемуся к ним мусору, собирали подарок, выворачивая карманы.

Для ночевки молодоженам выделили отдельный небольшой сеновал – невиданная роскошь в условиях, когда люди спали бок о бок, в душной тесноте.

Сено было совсем свежее, оно еще пахло разнотравьем. Обычно Саша любила этот запах, но сейчас в нем было что-то удушающее. Между сеном и крутым скатом крыши пространства оставалось слишком мало. Ночь выдалась лунная и ветреная, из-за быстро бегущих облаков помещение полнилось причудливыми тенями.

Саша не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости. Впрочем, она давно уже ничего другого не чувствовала – пьяная эйфория не в счет. Сегодня она дала некоторые обещания человеку, которого глубоко уважала. Потому она потянулась к нему – и замерла.

Под ее левым плечом, прикрытый тонким слоем сена, находился посторонний предмет. Округлая форма, обтекаемый контур…

– Не двигайтесь, – резко сказала Саша. – Здесь граната.

Кто, кто мог ненавидеть ее настолько, чтоб положить ей в постель гранату в ее первую брачную ночь?

Много кто мог.

– Не бойтесь, Саша, – сказал Белоусов подчеркнуто спокойно. – Тикания мы не слышим, следовательно, это не взрывное устройство замедленного действия. Таким образом, причин спешить у нас нет. Где-то здесь должна быть растяжка. Раз мы не задели ее до сих пор, значит, вполне можем не задеть и в дальнейшем. Как вы, Саша?

– Нормально, – голос дрогнул. – Только сердце бьется так, что, кажется, граната взорвется из-за этого стука.

– Это естественная реакция. Мы можем подождать минуту, пока вы успокоитесь – если вы сможете не двигаться, даже не переносить вес. Сами по себе, пока не выдернута чека, гранаты не взрываются.

– Я спокойна, – Саша наконец перестала хватать ртом воздух.

– Вы отлично держитесь, Саша. Теперь медленно поднимите левую руку. Если почувствуете хоть какое-то препятствие – сразу же замирайте. Теперь так же плавно повернитесь на правый бок, спиной ко мне. Вот так, превосходно. Не двигайтесь больше. Сейчас я посмотрю, что там. Не волнуйтесь, я имел дело с такими ловушками. Если я наткнусь на растяжку, то сразу почувствую.

Он сдвинул верхний слой сена.

– Саша, это не граната, – голос Белоусова изменился, нарочитое спокойствие исчезло. Саша по его интонации поняла, что он улыбается. – Это куриное яйцо. Вот, посмотрите.

Саша уставилась на крупное белое яйцо так, словно впервые увидела подобный предмет. Осторожно взяла его в руки.

– Однако вы не раздавили его, – сказал Белоусов. – То есть зачет по саперному делу, можно сказать, сдали, хоть и не в самый для этого подходящий момент жизни.

– Но откуда здесь яйцо? – спросила Саша. – Это ж сеновал, а не курятник. Сюда и человеку-то непросто забраться, а, как известно, курица – не птица. И пометом совсем не пахнет.

– Полагаю, нам его подложили нарочно. Народный обычай. Добрая женщина, которой принадлежит этот дом, сокрушалась, что мы с вами пренебрегли всеми свадебными традициями. В крестьянской среде к их соблюдению относятся чрезвычайно серьезно. Видимо, эта милая дама решила выполнить хоть что-то из положенного, раз уж сами мы, оторванные от корней горожане, не способны на то.

– Но как странно, яйцо в постель… Ведь мы бы просто раздавили его, если б я не чувствовала себя постоянно человеком, которого многие хотят убить.

– По всей видимости, его и полагалось раздавить. Это символ плодородия, что-нибудь в таком духе.

Саша засмеялась.

– Представляете, каково оно, – говорила она сквозь смех. – Вот первая брачная ночь у людей… они волнуются, это же, по идее, первый раз, мало ли чего… а тут раз – и оба в яйце… все в яйце!

От смеха Саша упала на спину в сено, едва не выронив доставившее столько переживаний яйцо.

Она смеялась впервые после Тыринской Слободы. Чудовищное напряжение последних дней, страх провала, невыносимая ответственность – все это сейчас отпустило ее. Кажется, лед внутри начал наконец таять.

– Яйцо – это ведь подарок? – спросила Саша, отсмеявшись.

– Подарок. Не нам, допустим, а скорее духам-покровителям этого места… Но определенно не предполагается, что мы его вернем.

Саша осторожно очистила яйцо с острого конца. Выбрала в сене стебель попрочнее, перемешала желток с белком. Отпила половину и протянула яйцо мужу.

– Да, кстати, насчет плодородия, – вспомнила Саша. – Наверно, раньше надо было сказать это. Но вы ведь понимаете, что детей у меня… у нас быть не должно.

– Разумеется, я знаю. Об этом не беспокойтесь.

Возможно, в будущем, хотела было добавить Саша. Когда-то она надеялась, что однажды у нее будут дети от доброго и честного человека, которого она уважала бы. Такого, как тот, что был сейчас рядом с ней.

Врать она не стала. Оба они знали, что будущего у них нет. Да и черт бы с ним. У них было настоящее. Среди войны и отчаяния, среди горя и зла они оба были живы, и у них была целая ночь, чтоб дать друг другу это почувствовать.

Бесценное время не стоило больше тратить на разговоры.

Они и не тратили.