Бегство от реальности Саймона Рейли

ПРОЛОГ

Мальчик, лет десяти, в потрепанной бордовой форме какого-то элитного учебного заведения, бежал по пыльной дороге, освещенной старыми фонарями. Была глубокая ночь, сердце дико хотело выскочить из груди, всюду мерещились злые псы. И, наконец, прислонившись рукой к высокому каменному ограждению, мальчик остановился, чтобы отдышаться. В горле саднило. Нужно было добраться до станции, чтобы сесть на раннюю утреннюю электричку и покинуть коттеджный поселок. Он пытался убедить себя, что самое страшное позади, но неизвестность в окружающей темноте все же пугала. Впереди был пустырь, окруженный лесом, и идти туда совсем не было желания. Но, надо.

Если остаться, люди отчима поймают его. А этого нельзя допустить!

…

Казалось, в черном небе, спрятавшем луну, кружили зловещие вороны. Мальчик слышал какие-то голоса, отвлекся, наступил с разбегу в глубокую лужу и охнул, промочив кроссовок насквозь. Он остановился, внезапно, кто-то подошел сзади, чья-то сильная ладонь заткнула ему рот, мешая даже дышать, чьи-то руки вцепились, и потащили его в сторону леса.

…

Его кидают наземь. Слышится хохот. Пять беспризорников старше, прячутся в этом лесу возле костра. Под одним из деревьев лежит рваный спальник, наверное, их предводителя.

Неприятные ребята, с лицами, полными ненависти. Видят, что форма мальчика – лицея для детей богачей. Думают – сорвали куш.

Мальчик вытирает кровь с разбитой губы, его хватают за шкирку и грубо поднимают. Он встает, но ноги от страха совсем не гнутся.

– Ой, смотрите, он сейчас заплачет! – взоржал кто-то.

– Хороший улов, – говорит еще один.

Мальчик стоит, молчит, пытается не смотреть в эти гадкие лица.

Тот, что, наверное, был у них главным, ржёт, как бешеная собака, вглядывается маленькими глазками и говорит:

– Мы сегодня оторвемся!

Мальчик дергается, пытается вырваться.

– Куда собрался? – его не отпускают. – Вечеринка только начинается!

…

Подростки бывают злыми. Особенно те, которые многократно сбегают из дома от своих родителей алкоголиков, а затем промышляют мелким разбоем и мучают животных только ради развлечения. А таким, как вот эти, ничего не стоит убить.

– Давайте разденем его и посадим на муравейник? – предложил один из них.

– Или изобьем палкой с гвоздями! – воскликнул другой..

Мальчика снова отшвырнули, и он чуть не упал в костер. Все пятеро склонились над ним, решив начать измываться.

– Не трогайте! – наконец крикнул мальчик, съежившись.

Но в ответ – лишь хохот.

К нему потянулись множество рук.

– Не надо! Не трогайте меня!!

В этот момент – вспышка, и огненная птица спускается с небес, подпитываемая костром.

…

Светает. Мальчик стоит на коленях посреди пепла. Светлые волосы немного подпалены, школьная форма прожжена огнем. Но на коже нет повреждений.

Возле него тлеют обугленные тела обидчиков.

Птица исчезла. Она забрала их души и улетела.

…

– Это ведь ты их убил, Саймон.

***

Прохладный летний ветерок трепал отросшие волосы светловолосого парня в черном пальто, что стоял уже полчаса возле надгробия, где было возложено множество алых цветов, и никак не мог убрать с него свою замерзшую ладонь. Он уже почти не чувствовал пальцев. Его кожа была слишком бледной, а вид болезненным.

– Вот уже сто восемьдесят пять дней… – тихо произнес парень, и не смог закончить, дотронувшись до двух черных шпилек в волосах. Остальные слова застряли в горле, заставляя губы дрогнуть. Почему слёзы так и просятся вновь?

Зачем он вообще считал дни с момента, когда ее не стало? А еще отказывался посещать психотерапевта. А если и приходил на сеансы, то не слушал, что ему говорили. Может, если позволить себе помочь, станет легче?

Нет.

«Позволить помочь» – как дурацко. Он никогда не решится на такой шаг. Потому что не имеет на это право. Ведь это его вина, и ничья больше. Тем более, его тащат на эти сеансы насильно.

«Отнять сто восемьдесят пять от пяти лет, это уже четыре года сто восемьдесят.… Как медленно ползёт время»

Парень, погруженный в раздумья, не замечал, что сзади, из-за склепа вышла девушка в кожаном костюме, ее лиловые волосы были аккуратно уложены. Она остановилась возле какой-то могилы и сделала вид, что кладет цветы кому-то знакомому, хотя, взгляд, не отрываясь, следил за юношей.

Внезапно, она вздрогнула, услышав детский голос:

– Ты все же г'ешила?

Девушка обернулась, ее прическа обнажила кончики эльфийских ушей. Сзади находилась девочка с белесыми волосами и серыми большими глазами и безупречной кожей, она казалась фарфоровой куклой в своем белоснежном летнем платьице, и, кажется, в такую погоду совсем даже не мерзла.

– Да, – спокойно ответила девушка и перевела свой взгляд с нее на соседнее надгробие, которое было расколото временем.

– И запустишь цепочку событий? – девочка даже не моргнула, словно предугадывала наперед. Хотя, почему «словно»? Даже не предчувствовала. Знала.

– Да, – снова произнесла эльфийка. – Я уже придумала, с чего она начнется. У меня есть на примете один глупый принц…

– Вег'нёшь девочку к жизни, – это не было вопросом, картавящая малютка указала рукой на могилу, возле которой стоял светловолосый парень. За ним по неизвестной причине и наблюдала девушка своими узкими глазами, оттенок которых был чем-то между розовым и бордовым.

Вид у нее был уверенным.

– Пг'ошу, подумай хог'ошенько… – девчушка в платье хотела предостеречь.

– Я все решила, – Но ее упорно не желали слушать. – Следуя по этой цепочке, он попадет в нашу сеть. Ведь ты избрала…

– Да. Но ты не имеешь…

– Подыграй.

– Это – жестокий путь, – девочка насупилась, глядя на нее снизу-вверх, и казалось, будто эльфийка – ее подчиненная. – Если он потег'яет всё, то…

– Присоединится к нам, – вставила девушка, как будто твердо верила в это.

– Почему бы тебе не оставить всё, как есть и не пустить на самотек?

– Потому что я больше не представляю без него своей жизни, – она смотрела на девочку, и глаза ее сверкали. – Ты же знаешь, что произошло…

– Так написано в «Твог’иксе». – Ответила девочка будничным тоном. – А еще, ты ског’о вспомнишь то, что вычег’кнула из памяти. И стоит ли оно того?

– Стоит, – внезапно девушка осознала сказанное ей, и с подозрением посмотрела на собеседницу. – Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь. Воспг’иятие может обманывать.

– Я не хочу знать, что забыла.

В этот момент юноша заметил их и обернулся, удивляясь, что на кладбище в этот час еще кто-то есть. Эльфийка поспешила сделать вид, что вовсе и не наблюдает за ним, а девочка просто пропела какую-то мелодию из свежего мультика. Она знала все. Даже те мелодии мультфильмов, которые еще не вышли.

Когда парень отвернулся, девочка прошептала:

– За ошибки платят.

И зашагала прочь.

Глава 1. Праздник, которого нет

Когда мне плохо – я начинаю молчать. Мне проще, запереть боль в себе. Не причинив вреда другому. Плевать, что она медленно жрёт меня изнутри.

15 июня. Обычный летний день. И погода хорошая, солнечная, даже не ветреная…

Саймон лежал в кровати, устремив взгляд на луч солнца, вяло скользящий по подоконнику, не пытаясь сфокусироваться. Он чувствовал себя не бодрее, чем этот луч. Почему новый день не поленился настать? Зачем что-то делать и существовать.

Так странно – быть живым. Набором из клеток, у которого есть сознание.

Саймон не мог уснуть всю прошлую ночь, да и не пытался. Так продолжалось неделями.

Прошло уже больше полугода, с того момента как жизнь потеряла смысл. С того злополучного дня, перечеркнувшего всё и разрушившего его локальную Вселенную.

Сегодня Карси должно было исполниться восемнадцать…

Саймон с комом в горле отвернулся к стене и зажмурился, глотая слёзы. Ему казалось, что их уже не должно остаться, что за полгода можно уже привыкнуть. Но – нет. Хотелось колотить по стене кулаками, кричать, злиться. В носу щипало, и парень заморгал.

В дверь постучали.

Оказалось, не заперто, и вошёл его отец, быстрый, словно выпущенная стрела.

– Уже час дня! – воскликнул Мартин Вейс, шире раздвигая занавески, создававшие своего рода потёмки. Ему нравилось, когда в комнате светло.

– Ну и что, – проговорил Саймон в ответ, не оборачиваясь и пряча голову под одеяло. Холод стены проникал в душу. Да и не хотелось, чтобы отец видел…

"Снова вставать, существовать. Зачем? Каждый раз надеяться, что смогу уснуть навсегда"

– Ты так всю жизнь проспишь… – сказал Мартин Вейс, повернувшись к окуклившемуся сыну.

– Ну и что, – снова последовал ответ. Саймону не хотелось выныривать из своего кокона. Лучше лежать и прокрастинировать, ведь ничего полезнее в его жизни уже не сделать.

Мартин Вейс чуть не сказал что-то сказать насчет подготовки к последнему экзамену, но решил эту тему не поднимать. Он ведь понимал, почему сын сегодня особенно хандрил.

– Саймон… – Барон осекся, потеряв мысль.

– У Карси день рождения, – сообщил Саймон дрожащим голосом, уткнувшись лбом в холодную стену. Его волосы лезли в глаза, но парень даже не пытался их укоротить. А одна из черных шпилек съехала и колола кончик уха. Ведь Саймон их не снимал даже когда шел спать. Ему казалось, что эти две заколки Карсилины немного успокаивали. Совсем чуть-чуть.

– Знаю… – Мартин Вейс смутился, ведь именно про это он и собирался сказать, но было и еще кое-что. – Почти все уже собрались.

– Зачем? Отметить промежуток времени, в котором её больше нет? – Саймон надеялся, что голос звучал твердо и не показывал тех слёз, которые он пытался сдержать. Но ошибался.

Отец чувствовал себя лишним здесь, в комнате, но не собирался выходить.

Рядом с дверью висел настенный календарь, открытый на июне, все числа были грубо зачёркнуты, на бумаге проглядывали дыры.

Саймон делал так в начале каждого месяца, открывал новую страницу календаря и замазывал её чернилами. Если на душе тяжело и пусто, пусть так же будет и в календаре.

Мартин Вейс стоял, молча смотря на сына, а Саймон решился высунуться из убежища. Затем, присев, бережно поправил две черные шпильки в волосах. Взлохматил светло-пепельные волосы, смахнул челку, чтобы в глаза не лезла, и встал с кровати, сбросив одеяло на пол, затем воззрился на отца.

– Ты придешь? – в тоне барона Вейса явно слышался намек, что Саймона все ждали. Хотя, трудно представить, что Лоритта IV будет хотеть личного присутствия юного чародея где-либо, где находилась она. Парень старался не показываться на глаза королеве Листона, и ту это вполне устраивало. Хоть он еще и не перебрался из Дворца Фротгертов в особняк Барона Рейли аля Вейса. Даже странно, что бабушка Карсилины не выселяла его, особенно после случившегося.

– Это всего лишь мишура, – он нервно прошелся взад-вперед по комнате, в своей дурацкой синей пижаме с пингвинами. Она являлась единственной не черной вещью из его гардероба, которую Саймон еще носил. Ведь Карси тогда принимала участие в покупке. (Половину вещей Саймон даже сжег, когда был не в себе после Нового Года)

Саймон казался Мартину Вейсу чем-то вроде пороховой бочки. Барон постоянно пытался тщательнее подбирать слова, чтобы её не поджечь.

– Я знаю, тебе кажется это бессмысленным. Но ведь, это ее праздник. И, отмечая дату, мы, таким образом, показываем, что еще помним Карсилину…

Барон был сразу же перебит. Саймон мог понять всё, но только не это:

– Можно было тихо, а не звать толпу журналистов, – парень старался говорить твердо, но чувствовал, как внутри ползло ядовитое раздражение, готовое вылиться дерзостью в сторону отца. – Чья это идея была? Твоя? Неужели думаешь, что я им покажусь?

Он сжал кулаки и отвел взгляд. Саймон никогда не выйдет к прессе и не станет рассказывать про то, что случилось, потому что не хотел, чтобы внутри отмычкой ковырялся весь мир. А это было его собственное, спрятанное глубоко.

Кому Саймон мог рассказать о своих переживаниях? Может, записать в личный дневник, как советовал психотерапевт? Но даже бумаге такое доверять не хотелось. Пусть сидит внутри и гложет, как опухоль, разъедает словно кислота. Его скорбь. Его горечь и боль.

– Люди должны лучше знать свою принцессу, не находишь? – Мартин Вейс попытался ему улыбнуться, словно это действительно был повод для того, чтобы позвать всех журналюг. – И ты…

– Причем здесь я?

Отец посмотрел на Саймона так, словно хотел припечатать свою ладонь ко лбу:

– Ну, смотри, – Мартин Вейс пытался быть тактичным, – Вы же встречались, и я подумал, что если расскажешь, какой Карси была, как человек…

– А им непонятно что ли?

– Саймон, я попросил их не касаться темы ее смерти…

– Ой, спасибо, что бы я без тебя делал! – съязвил Саймон, ему казалось, он был готов взорваться. От одного лишь слова «смерть», его тело непроизвольно вздрагивало.

– Мы бы очень хотели, чтобы ты…

– Нет, – Саймон знал, что не в состоянии сейчас контролировать эмоции. А показывать их на всю страну очень стыдно.

– И даже ради Карсилины? – зачем барон Вейс выбрал именно эту мотивацию.

– Ой, то есть, ты утверждаешь, что она хотела, чтобы я рассказал журналистам о наших отношениях? – Саймон еле сдерживался, чтобы не повысить тон, сарказм был лишь щитом. – Ты, что, бредишь?

– Я не…

– Есть только три слова, которые могу ответить и тебе, и им всем.

Мартин Вейс вздернул бровь, надеясь, что последует что-нибудь приличное.

– И звучат эти слова так: Я НЕ ХОЧУ, – Саймон произнес их с паузами.

Он помнил прекрасно, как его приглашали на телешоу "Пусть поболтают", пытаясь выудить подробности личной жизни принцессы и ее смерти (а ведь парень даже туда не собирался). Саймон тогда ушел до конца программы, потому что какие-то подставные люди начали его осуждать и убеждать в том, что это из-за него умерла Карсилина. Просто не выдержал. И вообще, явиться на шоу посоветовал дурацкий нанятый отцом психолог, от которого после этого случая Мартин Вейс отказался.

Отец еще старался держать оборону, может, он думал, что эти слова помогут Саймону согласиться:

– Мы планировали выпустить передачу, в память о принцессе. «ЛистонТв» уже подписало договор с королевой…

Саймон выдохнул, остановившись возле своего стола, где стояла пустая клетка для хомяка и бросил на нее взгляд. Террариум разбили, Храбрец убежал, но его так и не нашли. Но парень все равно купил эту клетку, надеясь, что тот отыщется. Хотя, в огромном дворце шансы были минимальными. Возможно, скорпионовый хомяк уже помер от недоедания. Или его кто-нибудь съел, какая-нибудь собака Лэнди (хотя, за ней не было замечено, чтобы она испытывала тягу к пожиранию грызунов). Саймон знал, почему так сильно хотел найти зверюшку. Хомячок был ему дорог, как подарок Карси. Убежавший…. Зольтер даже посмеялся, когда Саймон просил помочь найти грызуна с помощью запомизатора.

– Но со мной они ничего не подписывали, – Саймон перевел взгляд с домика грызуна на барона.

Понимая, что ничего не добьется, Мартин Вейс прошел к двери.

– Сколько они тебе заплатили? – спросил сын вслед.

Барон Вейс застыл, как вкопанный, прикоснувшись к дверной ручке:

– Я не…

– Ты меня не заставишь с ними разговаривать, даже за миллион Листр.

Неудавшийся опыт съемки в телешоу перечеркивал всё. Саймон боялся встречаться с журналистами. При мысли об этом подступала паника, и хотелось спрятаться.

Они с отцом часто друг друга не понимали, особенно сейчас.

Бесило, что барон Вейс пытался поведать миру о Карси. Почему он вообще тогда согласился на эксперимент дурацкого психолога? Вот, люди же хотят знать что-то о принцессе! Хотят, но не узнают. По крайней мере, не от Саймона. Его боль останется внутри.

Среди народа и так гуляла несанкционированная съемка с похорон, заснявшая его эмоции. Какая-то гадкая камера все же сумела проникнуть туда, куда запрещалось, и ее не удалось перехватить Службе Безопасности «ДС». Люди даже нашли профиль Саймона в «НаСвязи» и закидывали его своей жалостью, соболезнованиями, или нападками с оскорблениями, типа таких «Да как ты посмел убить принцессу, Случайность тебя покарает, гадёныш» (Саймону пришлось сделать свой профиль закрытым, и единственное, почему его не удалял – переписка с Карси). А в профиле самой Карсилины развели всеобщую панихиду, скидывая смайликами розы и слова сочувствия королевской семье и в целом – стране.

Саймона тошнило от такой показухи. Эти люди даже не знали Карси лично.

Большинство жителей Листона до сих пор считали, что Саймон пытался покончить с собой, и, из-за гибели принцессы, двинулся умом. В газетах то и дело появлялись статьи о том, как он опасен для общества, что его нужно изолировать. Его даже преследовали летающие камеры, от которых иногда приходилось отбиваться палкой или чем попало и затаптывать. Некоторые, издания желтой прессы вообще писали, что Саймон виноват в смерти Карсилины, убил её в приступе аффекта, а на видео с похорон вообще притворялся. У барона Вейса хватало терпения всё опровергать, но народ, который верил в эту ахинею, злился и требовал, чтобы его сына принудительно отправили на лечение. Один тип из пигистерства (министерства) даже приходил к Вейсу в особняк, собираясь помочь с финансированием лечения Саймона в психиатрической клинике, за что, в корректной форме был послан подальше с просьбой «не заявляться».

Мартину Вейсу надоедала такая запутанная ситуация вокруг его ребенка. Барон твердо решил, что нужно дать людям лишний повод для сплетен, рассказав о том, как Саймон на самом деле относился к принцессе, и как погибла Карси. Может, тогда люди отвяжутся и перестанут беспокоить парня? Вейса уязвляло, как люди отзывались о его сыне. Весь Листон только и разносил разные дурацкие слухи.

"Неправильная известность"

Саймон не гнался за титулом «знаменитость», особенно, ценой жизни близкого человека. Такое совсем не было нужно. Тем более что и до этого случая он стал известным. Но после люди как будто стали одержимы произошедшим, постоянно гадали, как провела свой последний день их наследная принцесса Карсилина Фротгерт, и что стало настоящей причиной гибели. Общественность упорно не хотела принимать официальную версию, предоставленную Отделом Безопасности «ДС» и озвученную королевой в прямом эфире.

Репутация лишившегося рассудка, сумасшедшего всё усложняла. Выслушивать от незнакомцев упреки в свой адрес или слова сожаления выше его сил. Лучше вообще на улицу не выходить! И, плевать. Пусть изолируют, это все равно ничего не решит.

Саймон знал, что даже изоляция не поменяет его настроение к худшему. Потому что хуже уже нельзя. Не все ли равно, как он проведет оставшееся время до истечения пятилетнего срока, про который рассказала Богиня Случайность?

***

Последние месяцы, преподаватель по самодисциплине, мистер Зорт, решил позаниматься с Саймоном индивидуально. Он понимал, как тяжело тот переживал, смерть Карси, и пытался помочь справляться с негативом. Благодаря усиленным нагрузкам в учебе и этим занятиям Саймон отвлекался от мрачных мыслей, ни к каким, и апатии. Они с преподавателем часами, чуть ли не каждый день после занятий, сидели в душном кабинете и пытались сдвинуться с мертвой точки.

– Понимаешь, Саймон, – Говорил Мистер Зорт, поправляя съехавшие на бок очки, – боевому магу, что бы ни случилось, очень важно оставаться спокойным. Ну, или, хотя бы казаться таковым для других, вводить в заблуждение. Нельзя позволять противнику наслаждаться страданиями, ведь он победит, раз сумеет вывести из равновесия…

– Да, знаю, читал теорию…

– Теория без практики – всё равно, что кузнечик без лап. Нужно тренироваться блокировать негатив. Ты подрываешь себя, этого допускать нельзя. Будем учиться выживать.

Саймон без особого энтузиазма кивнул, мистер Зорт встал из-за стола и подвёл его к доске.

– Итак, практическая часть. Что бы я сейчас не сказал, тебе важно оставаться спокойным. Без гнева, без печали, просто в нейтралитете.

Мистер Зорт окинул парня оценивающим взглядом и спросил: «Готов?».

– Да.

– Точно?

– Да, можете начинать, – Саймон понимал, что не чувствует совершенно ничего.

– Что бы я ни сказал, не поддавайся чувству. Разум – вот что важно.

(Как будто у Саймона оставались сейчас какие-то чувства?)

И начал говорить.

А говорил Мистер Зорт очень неприятные вещи, стараясь разозлить. Но Саймон стоял бледным призраком, и все высказывания словно пролетали через него, не врезаясь.

– …думаю, что в скором времени тебя изолируют. Кажешься людям опасным. Может, это и хорошо. Частная больница для душевнобольных пойдет на пользу, Мартин Вейс отвалит за твое пребывание там очень приличную сумму. Боюсь, что придется провести в четырех стенах палаты большую часть жизни…

Саймон апатично хмыкнул:

– Мне все равно, – его тон был уставшим, он даже если хорошо постарается не испытает чего то яркого.

– Неужели? – удивился Мистер Зорт, думая, как бы еще воздействовать. Он и сам понимал, что парень просто существовал, отключившись от мира.

Саймон же не ответил, смотря куда-то сквозь преподавателя.

Так продолжалось не одно занятие. Мистер Зорт начинал думать, что его методы действуют (хотя, действовала лишь апатия Саймона), пока не решился на более сложный шаг, телепатию.