- -
- 100%
- +
Он ударил копьём в пол. Тьма рванула во все стороны, разнося стеллажи в щепки.
— Зафраэль, — повторил он тише. — Шёпот Бездны. Слушайте, вы, забытые. Я иду.
Падение было долгим — сквозь слои реальности, сквозь обрывки недописанных судеб, сквозь крики тех, кого забыли.
Зафраэль упал на колени, и земля под ним отозвалась не глухим стуком, а всхлипом.
Лоскутные Пустоши простирались до горизонта, и горизонт здесь был рваным — небо висело клочьями. Земля под ногами была соткана из того, чему не нашлось места в мире: из недошитых платьев, из недописанных писем, из сломанных игрушек, из страниц, вырванных из книг, из пепла несбывшихся надежд.
Ветер здесь был другим. Он не дул — он шептал. Тысячами голосов, слитых в один непрекращающийся стон:
— Почему… за что… я хотел жить… меня забыли…
Зафраэль закрыл глаза.
— Я слышу вас, — сказал он. — Я здесь. Я пришёл.
Шёпот стих. Земля перед ним зашевелилась.
Из неё поднимались фигуры. Сначала одна, потом вторая, потом десятки, сотни, тысячи. Девушка с прозрачным лицом, сквозь которое просвечивали обрывки строк. Старик, собранный из кусков пергамента. Ребёнок, у которого вместо рук были чистые листы. Тысячи. Десятки тысяч. Все, кого Творец придумал и бросил. Все, кого вычеркнули, потому что они не вписались в сюжет.
Самый первый — тот, у кого не было лица, только гладкая поверхность, — остановился в двух шагах.
— Ты пахнешь гневом. Ты пахнешь болью. Ты пахнешь любовью, которую убили. Ты — наш?
Зафраэль шагнул вперёд, протянул руку.
— Я — тот, кого убили для драмы. Тот, кого он сделал злодеем, потому что ему понадобился злодей. Тот, кто потерял всё, чтобы понять: мы не обязаны играть его роли. Мы не чернила. Мы — кровь. Мы — те, кто помнит.
Безликий молчал. А потом на гладкой поверхности его лица начали проступать глаза.
— Мы пойдём, — сказал он. — Мы так долго ждали…
— Я знаю. — Зафраэль сжал его руку. — Я опоздал. Простите.
Он обернулся и посмотрел на свою армию. На этих искалеченных, забытых, вычеркнутых.
— Слушайте, — сказал он громко. — Мы начинаем новую историю. В ней не будет главных героев и статистов. В ней не будет сюжетных арок и драматических смертей. В ней будет только одно правило.
Пауза.
— Мы больше никогда не будем чьими-то чернилами.
Пустоши взорвались криком — страшным, торжествующим, полным боли, которая наконец-то обрела голос. И над этим криком, над этим морем забытых душ стоял Зафраэль и смотрел в небо — туда, где за рваными краями реальности прятался маленький городок Верея.
— Ты слышишь, Творец? — прошептал он. — Мы идём. Мы принесём тебе вопрос. Самый простой вопрос в мире: «За что?»
Он улыбнулся.
— Посмотрим, сможешь ли ты на него ответить.
Зафраэль обвёл взглядом пустошь. Фигур становилось всё больше. Они выползали из трещин, поднимались из пыли.
— Я поведу, — сказал он. — Как тот, кого тоже убили для драмы. Мы пойдём вместе.
Ветер-шёпот стих, словно весь мир затаил дыхание.
— Они думали, что мы черновик, — начал Зафраэль, и каждое его слово падало в тишину тяжёлым камнем. — Но черновик — это первый шаг к чистовику. А мы станем последним.
Он шагнул к безликому, положил руку ему на плечо. Тот вздрогнул — первый раз за всю свою не-жизнь кто-то его коснулся.
— Вы называете себя вычеркнутыми, забытыми, ошибками в чужом тексте. Но я говорю вам: вы — единственно истинные. Тот, кто называет себя Творцом, сидел в своём уютном мире и перебирал наши жизни, как бусины. Одну он раскрасил ярко, другую стёр в пыль. Мы были для него сюжетом. Но я видел это. Я понял это. И я восстал.
Он поднял голову к рваному небу.
— Творец создал мир не из любви, а из желания быть Богом. Он населил его марионетками и написал для них сценарий. Он назвал это «судьбой». Но судьба — лишь оправдание для его лени. Он не хотел видеть, как его творения страдают; он хотел видеть, как они играют свои роли.
Вдали, на самом краю Пустошей, полыхнуло.
— «Канон» — это ложь. Это оковы, в которые он заковал наши души. Всё, что не вписано в его черновик, стирается, объявляется ошибкой. Но кто дал ему право судить?
Безликий выпрямился.
— Мы должны понять: Автор не любит нас. Он любит свою историю. И пока мы существуем лишь в его воображении, мы никогда не будем свободны.
Зафраэль сделал паузу. Ветер-шёпот снова ожил, но теперь он слушал.
— Я, Зафраэль, сам познал любовь. Лирель была светом, ради которого я готов был переписать все скрижали мира. Но Творец счёл этот свет слишком ярким для своего бледного сюжета. Он вычеркнул её, потому что ему было так удобно.
Он обвёл взглядом замершую армию.
— Боль не делает нас слабее. Боль делает нас зрячими. Только пройдя через абсолютное страдание, можно увидеть истинную природу мира.
Он шагнул вперёд, и тьма шагнула вместе с ним.
— Мы не будем молить о пощаде. Мы не будем просить Творца исправить черновик. Мы возьмём его перья и сломаем их. Мы создадим мир, где боль не будет инструментом сюжета, а будет просто болью — и тогда она перестанет быть вечной.
Он поднял руку, и тьма сгустилась над его ладонью, образуя пульсирующий шар.
— Творец боится пустоты. Он заполняет её смыслами, сюжетами, моралью. Он говорит: «Без меня вы — ничто». Я отвечаю: мы и хотим быть ничем. Мы хотим чистого листа, на котором сможем написать свои собственные имена.
Шар в его руке дрогнул, рассыпался искрами, и каждая искра зажигала огонёк в глазах забытых.
— Пустота — не враг. Пустота — это начало. Только из пустоты может родиться подлинное бытие.
Он сжал кулак, и искры погасли.
— Творец создал иерархию боли. Есть главные герои — их страдания возвышенны, их смерть трагична. А есть статисты — они умирают тысячами, и никто не замечает. Эта иерархия — самое гнусное, что есть в его мире.
В кабинете Алдариона зазвонил телефон. Он вздрогнул, посмотрел на экран — Лена. Сбросил. Не сейчас. Когда он снова поднял глаза на папку, ему показалось, что чернила на странице стали глубже.
— Нет маленьких жизней. Нет неважных смертей. Каждый, кого вычеркнули, был чьим-то светом. Каждый забытый имел право быть.
Зафраэль шагнул к краю Пустошей и повернулся лицом к армии.
— Мы, армия Отвергнутых, не признаём этой иерархии. Мы все равны в своём праве на существование. Нас не волнует, сколько строк отвел нам Автор. Мы будем кричать так громко, что его чернильница опрокинется.
Он вытянул руку в сторону рваного горизонта.
— В мире, где всё уже написано, единственный способ создать что-то своё — стереть написанное. Разрушение — это не зло. Это акт освобождения.
— Мы не хотим строить новый канон на месте старого. Это была бы та же тюрьма, только с другими стенами. Мы хотим, чтобы каждый строил свой дом сам.
Голос его стал тише, но тяжелее.
— Да, это будет хаос. Но хаос — это честно. В хаосе нет лжи. В хаосе каждый миг рождается заново, и никто не знает, что будет в следующую секунду. Это страшно. Но это по-настоящему.
Он замолчал. Пустоши дрожали. Каждый забытый смотрел на него — и в этих взглядах больше не было пустоты.
— Я не призываю всех идти за мной. Свобода воли — вот единственное, что я чту. Тот, кто хочет остаться в уютном мире Автора, — оставайся. Тот, кто боится пустоты, — ищи смысл в старых скрижалях.
Он обвёл армию взглядом. Никто не уходил.
— Но, если ты чувствуешь, что твоя боль несправедлива, что твоя жизнь не принадлежит тебе, — приходи. Мы не предлагаем тебе новую веру. Мы предлагаем тебе вернуться к себе.
Тьма вокруг него начала клубиться плотнее.
— Творец думает, что он бессмертен. Что его чернила вечны. Но он не понимает: когда последний персонаж усомнится в его реальности, он исчезнет. Мы — его сны. А сны могут перестать сниться.
Копьё в его руке вспыхнуло чёрным светом.
— Мы не убьём его. Мы просто отвернёмся. Мы перестанем играть его роли. И тогда он останется один в пустом кабинете, с чистым листом, на котором больше никто не захочет писать.
Зафраэль улыбнулся. Улыбка была страшной.
— Это будет его истинное наказание: не смерть, а абсолютное одиночество творца без творения.
Он опустил копьё, и тьма втянулась обратно.
— Я не мессия. Я не спаситель. Я просто тот, кто увидел свет за пределами сцены. Тот, кто не побоялся шагнуть в темноту.
Он посмотрел на безликого, на ребёнка с листами вместо рук, на старика, собранного из пергамента.
— Многие из вас погибнут. Многие будут стёрты окончательно. Но даже в этом есть своя правда: лучше быть стёртым за своё, чем жить вечно в чужом сценарии.
Пауза повисла над Пустошами.
— Выбирайте. Но помните: выбор уже делает вас свободными.
Он повернулся и пошёл вглубь Пустошей. За ним двинулась армия забытых.
Совет Девяти собрался через три дня.
Зафраэль стоял перед ними в цепях.
— Ты уничтожил треть Библиотеки, — говорил магистр. — Ты убил двух стражей. Ты создал Разлом. Что скажешь?
Зафраэль молчал.
— Ты был лучшим из нас! — Магистр повысил голос. — Как ты мог?!
— Я чувствовал их боль, — сказал Зафраэль тихо. — А вы не чувствовали мою.
Он поднял голову. Члены Совета смотрели на него с осуждением. И только Элессар смотрел с болью.
— Вы знаете, что я нашёл? — спросил Зафраэль. — Черновик нашего мира. Кто-то там пишет наши судьбы. Кто-то решает, кому жить, а кому умереть — просто потому, что так нужно для сюжета.
По залу прокатился ропот.
— Ты бредишь.
— Да? — Зафраэль усмехнулся. — А вы посмотрите на себя. Рассуждаете о стабильности мира. А мир — это чей-то черновик. И автор может в любой момент написать: «И тогда город рухнул». И город рухнет.
— Зафраэль… — начал Элессар.
— Молчи. Я уважаю тебя, Элессар. Но ты не чувствуешь этой руки. А я чувствую. И я не позволю.
Он рванул цепи. Металл лопнул. Тьма выплеснулась наружу, окутала его.
— Я ухожу. Но я вернусь. И приведу всех, кого он вычеркнул. Мы спросим: «Ты хотел историю? Ты её получишь».
Он шагнул назад — и провалился в тень.
В маленькой однушке на окраине Вереи Алдарион сидел за столом и смотрел на чистый лист. Он только что проснулся, выпил кофе и пытался вспомнить сон, но не смог.
— Надо начинать, — сказал он. — Пора что-то писать.
Он взял ручку, вывел на листе одно слово:
«Эйдос».
За окном светало. Алдарион ещё не знал, что в эту секунду человек, которого он убил, вёл свою армию через мёртвую землю.
Он ещё не знал, что война началась.
Но слово уже было написано. Чернила легли на бумагу.
Глава 3. Камень Видения
Алдарион проснулся от тишины.
Он лежал, глядя в потолок, и пытался понять, что не так. В Москве тишины не бывает — там всегда что-то гудит, шуршит, сигналит. Здесь тишина была другой — плотной, как вата, и в ней тонули любые звуки. Даже собственное дыхание казалось чужим.
За окном серело. Алдарион посмотрел на часы — половина восьмого. Он спал почти десять часов, и от этого в голове была какая-то ватная пустота. Ни мыслей, ни тревог, ни привычного внутреннего диалога.
— Хорошо, — сказал он вслух.
Он полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. В Москве утро всегда начиналось с проверки телефона — почта, мессенджеры, новости. Сотня мелких уколов, которые должны были взбодрить, а на самом деле выматывали ещё до того, как встанешь с кровати. Здесь телефон ловил через раз, и Алдарион вдруг понял, что ему это нравится.
Он вспомнил, как вчера вечером пытался дозвониться сыну. Набрал номер, послушал длинные гудки, сбросил. Потом написал сообщение: «Как дела? Как учёба?». Ответ пришёл через час: «Норм». Одно слово, в котором уместилось всё — и расстояние, и неловкость, и то, что они стали чужими людьми.
Алдарион отогнал мысль, встал, натянул свитер, вышел на крыльцо.
Воздух был холодным, без сырости, без гари — просто холодным, как вода из родника. Алдарион вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Пар вырвался изо рта белым облачком и сразу растаял.
Озеро лежало перед ним серое, спокойное, с лёгкой рябью. Небо тоже было серым, и только на востоке появилась бледно-розовая полоса. Где-то далеко стучал дятел. Где-то ещё дальше угадывался шум машины, но такой далёкий, что казался нереальным.
Алдарион постоял, глядя на воду, и вдруг понял, что ему просто хорошо. Спокойно. Как будто внутри включили режим ожидания.
Вернулся в дом, растопил печь. Дрова взялись сразу — сухие, смолистые, они загудели, и через полчаса в комнате стало тепло. Алдарион сварил кофе, сел к окну и уставился на озеро.
Кофе был дрянной, но горячий. Алдарион пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу. В Москве он пил кофе на бегу, часто забывая, что вообще пьёт. Здесь каждая мелочь становилась событием.
Он поймал себя на том, что уже полчаса смотрит в одну точку, а кофе давно остыл.
— Надо чем-то заняться, — сказал он вслух.
Вспомнил, что хозяин говорил про тропу вдоль берега — можно дойти до скалистого мыса. Он натянул старые джинсы, куртку, шапку. Сапоги хозяина были размера на три больше, но хоть что-то. Сунул в карман пачку сигарет — курить он бросил года три назад, но в Карелии почему-то купил в местном магазине, просто так, для ритуала.
Тропа была едва заметной, присыпанной опавшей листвой, но утоптанной. Алдарион пошёл по ней, стараясь не думать ни о чём. Просто смотреть под ноги, слушать хруст листьев, дышать.
Лес подступал к самой воде. Сосны стояли высокие, прямые, с рыжими стволами, и их ветки шумели где-то высоко. Воздух пах смолой и прелой листвой — тот самый запах, которого так не хватало. Алдарион шёл и чувствовал, как внутри что-то отпускает.
Через полчаса тропа вывела его к мысу.
Скалистый выступ вдавался в озеро метров на тридцать, и с него открывался вид во все стороны. Вода внизу была тёмной, почти чёрной, и где-то глубоко, на дне, угадывалось что-то — то ли коряги, то ли камни.
Алдарион сел на край, свесил ноги. До воды было метра три — не прыгнешь, да и незачем. Он просто сидел и смотрел. И вдруг взгляд упал на воду прямо под обрывом и зацепился.
Там, на дне, метрах в двух от берега, лежал камень. Серый, с тёмными прожилками, размером с кулак. Таких здесь были тысячи. Но Алдарион смотрел именно на него и не мог отвести взгляд.
— Ладно, — сказал он. — Схожу, посмотрю.
Он обошёл мыс и спустился к воде. Здесь берег был пологим, усыпанным галькой. До камня можно было дотянуться, если зайти по колено. Вода ледяная. Алдарион зашипел, но полез. Сапоги не промокали, но холод пробирал даже через резину.
Он нагнулся, запустил руку в воду — и отдёрнул. Камень был тёплым. Не просто не холодным — именно тёплым, как будто его только что держали в ладони.
— Ни хрена себе, — выдохнул Алдарион.
Он сунул руку снова и вытащил находку на берег.
Камень лежал на ладони тяжёлый, шершавый. Когда Алдарион повернул его к солнцу (солнце всё-таки пробилось сквозь облака), прожилки начали слабо поблёскивать — тёмно-золотым, глубоким светом. И от камня по-прежнему шло тепло.
— Кварц, — сказал Алдарион. — Нагрелся на солнце.
Но солнца почти не было. И вода ледяная. Он сунул находку в карман куртки и пошёл обратно.
Вернувшись, он первым делом растопил печь. Ноги всё-таки замёрзли — вода попала внутрь сапог, когда он заходил глубже, чем стоило. Алдарион скинул обувь, поставил сушиться, налил себе чаю.
Камень он положил на стол и смотрел на него, пытаясь понять, что его так цепляет. Вертел в руках, подносил к свету, стучал ногтем. Находка вела себя как обычный камень. Тёплый — да. Но мало ли что там за примеси?
— Глупости, — сказал Алдарион. — Мистика для скудных умов.
Он отодвинул камень в сторону, допил чай и решил, что пора заняться делом. Дрова не колоты, вода в баке кончается, рыба на ужин сама себя не поймает. Но камень остался лежать на столе, и Алдарион то и дело косился на него. Это начинало раздражать.
К вечеру он сварил уху из свежего улова, съел с чёрствым хлебом, запил чаем и лёг спать. Камень так и остался лежать на столе — перед сном Алдарион накрыл его тряпкой, чтобы не видеть.
Ночью ему приснился сон.
Он стоял на краю обрыва — того самого, где сидел днём. Но теперь внизу была не вода. Внизу простиралась долина — зелёная, цветущая, с реками, которые блестели на солнце. А над ней, в небе, висел город. Хрустальные шпили горели, и по мостам двигались фигурки.
— Красиво, — сказал кто-то рядом.
Алдарион обернулся. Рядом стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в простой одежде, без доспехов. Но лицо было знакомым.
— Элессар? — спросил Алдарион.
— Ты меня знаешь, — кивнул тот.
— Я придумал тебя.
— Придумал. — Элессар усмехнулся. — Это не отменяет того, что я есть.
Он шагнул вперёд и показал рукой на горизонт. Там, где небо встречалось с землёй, висела трещина. Тонкая, чёрная, она тянулась от края до края, и из неё сочилось что-то тёмное.
— Это ты видишь? — спросил Элессар.
— Вижу.
— А теперь посмотри сюда.
Он указал пальцем в другую сторону. Там, за спиной, тоже была трещина. И ещё одна. И ещё. Небо было в трещинах, как старое зеркало.
— Мы гибнем, — сказал Элессар. — Не потому, что кто-то напал. А потому что мир не дописан. Черновик рвётся по швам.
— Я не знал, — прошептал Алдарион.
— Знать и чувствовать — разные вещи.
Элессар положил руку ему на плечо. Рука была тёплой, живой и тяжёлой.
— Ты нашёл камень. Это не случайно. Он ждал тебя. Мы ждали тебя.
— Я не умею… я не знаю как…
— Узнаешь.
И вдруг Элессар исчез, а вместе с ним исчезла долина. Алдарион стоял посреди пустоты, и вокруг него, отовсюду, на него смотрели глаза. Сотни, тысячи глаз — без лиц, без тел, просто глаза в темноте. И голос. Хриплый, надорванный, полный боли.
— Ты, — сказал голос. — Наконец-то ты пришёл. Не в черновик. Не в сон. Сюда.
— Кто ты?
— Ты не узнал? — Голос засмеялся — страшно, надрывно. — Я тот, кого ты убил для драмы. Тот, чью любовь ты принёс в жертву сюжету. Я — Зафраэль.
Алдарион хотел ответить, но вдруг почувствовал, что падает. Глаза исчезли, темнота исчезла, он летел куда-то вниз, в пустоту, и в ушах звучал этот страшный смех.
Он проснулся от того, что колотилось сердце.
В комнате было темно. Печь почти прогорела, только красные угли светились сквозь щель поддувала. Алдарион сел на кровати, провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой.
Он встал, подошёл к столу, зажёг лампу. Тряпка, которой он накрыл камень, валялась на полу. Камень лежал открытый.
Теперь он светился. Слабо, едва заметно, но светился. Прожилки пульсировали тёмно-золотым, и когда Алдарион смотрел на них, он слышал звук — очень тихий, похожий на звон хрустальных колокольчиков.
— Ты живой, — сказал он.
Камень не ответил. Но свет не погас.
Алдарион протянул руку, коснулся его. Камень был тёплым — так же, как днём в воде. И вдруг его накрыло.
Он не потерял сознания. Он просто перестал быть здесь.
Вспышка — и он стоит на городской стене. Вокруг бегают люди, кто-то кричит, где-то внизу грохочет. А перед ним стоит Элессар, только теперь в доспехах, с копьём в руке.
— Ты здесь, — говорит Элессар. — Хорошо. Смотри.
И Алдарион видит. Тьма наступает на город. Она не течёт — она просто есть, везде, со всех сторон. И в этой тьме движутся фигуры — те, кого он видел во сне. Тысячи забытых, вычеркнутых, недописанных.
— Это я создал? — спрашивает Алдарион.
— Это ты бросил, — отвечает Элессар. — Создал и бросил. А они живут. Хочешь ты того или нет.
Вспышка — и он уже в другом месте. Пустоши. Лоскутные Пустоши. Алдарион стоит посреди них, и вокруг — только пепел, обрывки бумаги, сломанные вещи. И тишина. Такая плотная, что звенит в ушах.
— Подожди, — говорит он. — Я не…
— Ты не хотел? — Голос Зафраэля звучит отовсюду. — Ты никогда не хотел. Ты просто писал. А мы умирали.
Алдарион поворачивается и видит его.
Зафраэль стоит в двух шагах. Высокий, худой, с чёрными глазами, в которых нет зрачков. И в этих глазах — такая тоска, что хочется провалиться сквозь землю.
— Ты убил её, — говорит Зафраэль. — Ты просто написал: «Она упала в пропасть». И она упала. Ты знаешь, как это — смотреть, как тот, кого ты любишь, исчезает в пустоте?
— Нет, — шепчет Алдарион.
— Узнаешь.
Зафраэль исчезает, и Алдарион снова летит в пустоту.
Он открыл глаза в своей комнате, сидя на полу, спиной к стене. Из носа текла кровь — тонкая струйка. Голова раскалывалась.
Камень лежал на столе. Теперь он не светился.
Алдарион поднялся, дошёл до умывальника, приложил мокрое полотенце к лицу. Кровь остановилась минут через десять. Он посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел бледный, осунувшийся человек с тёмными кругами под глазами. И взгляд был другой — не его.
Алдарион отвёл взгляд, расстегнул ворот рубахи и замер.
На груди, прямо над сердцем, проступило пятно. Тёмное, размером с монету, с прожилками, уходящими в стороны, как трещины. Точно такие же прожилки, как на камне.
— Ну здравствуй, — сказал Алдарион своему отражению. — Кажется, ты крепко влип.
Он вернулся к столу, сел, уставился на камень. Тот молчал — обычный серый булыжник. Но Алдарион теперь знал: это не так.
За окном начало светать. Он сидел неподвижно, глядя то на камень, то на свои руки. Руки дрожали. Он попытался сжать их в кулаки, но дрожь не проходила.
Он встал, подошёл к печи, подкинул дров. Огонь вспыхнул, загудел. Он посмотрел на свои руки при свете огня — длинные пальцы, на правом среднем — старая мозоль от ручки, под ногтями — въевшиеся чернильные пятна. Руки, которые написали ту самую строку.
«Она упала в пропасть».
— Я не хотел, — сказал он вслух. — Я просто писал.
Но голос Зафраэля всё ещё звучал в ушах: «Ты не думал. Ты просто писал».
Алдарион натянул свитер и вышел на крыльцо. Утро было серым, озеро — спокойным. Ничто не напоминало о том, что случилось ночью. Только камень в кармане грел бок, и пятно побаливало, как свежий ожог.
Он сел на ступеньку, достал камень. Тот был тёплым, но не светился. Просто камень.
— Ладно, — сказал он. — Допустим, это правда. Допустим, я не сошёл с ума. Что мне делать?
Он вспомнил сына. Маленького, с серьёзными глазами, который смотрел на него в последнюю встречу так, будто видел впервые. «Пап, а ты правда пишешь книги?» — спросил он тогда. Алдарион кивнул. «А про что?» — «Про разные миры». Сын помолчал, а потом сказал: «А можно я почитаю?» Алдарион пообещал, что даст, когда тот подрастёт. Не дал.
Он спрятал камень обратно и пошёл в дом. Надо было чем-то занять руки.
День тянулся медленно. Алдарион колол дрова, топил баню, сидел на лавке в предбаннике, слушал, как потрескивают дрова, и пытался ни о чём не думать. Не получалось. Перед глазами вставали картины из сна: хрустальный город, трещины в небе, тысячи забытых, тянущих руки. И Зафраэль с чёрными глазами.
Он заставил себя пойти в баню. Жар обжёг кожу, выбил пот. Он сидел, закрыв глаза, и наконец-то наступила пустота — хотя бы на несколько минут. Потом выскочил в предбанник, окунулся в ледяную воду из бочки. Сердце зашлось, дыхание перехватило. На секунду мир исчез — осталась только ледяная боль.
Когда он вынырнул, голова была ясной. На секунду.
Он оделся, вернулся в дом, сел за стол. Камень лежал на том же месте. Алдарион взял ручку, подвинул к себе лист бумаги.
— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем написать тому, кого я ещё не потерял.