Эйдос. Книга судеб

Глава 5. Совет Нестабильности

В верейском логове Алдариона тишина была привычной — такая, какая бывает в маленьком провинциальном городке: с редкими машинами за окном, с лаем собаки где-то в соседнем дворе, с гулом холодильника на кухне. Алдарион уже привык к ней за время, которое жил здесь. Но сегодня она давила.

Он сидел за столом и смотрел на камень.

Прошло три дня с возвращения из Карелии. Три дня он пытался жить обычной жизнью: ходил в магазин за продуктами, смотрел телевизор, даже пару раз садился за новую книгу — детектив из серии, которую заказало издательство. Но строчки разбегались, сюжет не клеился, и через час он бросал эту затею.

Камень лежал на раскрытой папке «Эйдос», прямо поверх листов с описанием рас. И пульсировал. Медленно, ритмично, как сердце. Прожилки на его поверхности то расширялись, то сужались, и в такт этому движению пятно на груди Алдариона отзывалось тупой, ноющей болью. Он уже знал эту закономерность: если долго смотреть на камень, пятно начинает греть. Если отвести взгляд — остывает. Если совсем уйти в другую комнату — затихает до лёгкого покалывания.

Утром позвонил сыну. Трубку взяла Лена.

— Он в школе, — сказала она. — Передать что-нибудь?

— Нет, я просто… — Алдарион запнулся. — Я позвоню вечером.

— Звони. Он скучает.

Короткие гудки. Алдарион долго смотрел на телефон, потом убрал его в карман и вернулся к столу.

Он вспомнил, как в последний раз видел сына. Месяц назад, в воскресенье. Забрал его из дома Лены, повёл в парк. Мальчик молчал большую часть времени, только иногда задавал вопросы: «Пап, а почему ты не живёшь с нами?», «Пап, а ты нас больше не любишь?». Алдарион отвечал, как умел — путано, виновато, неубедительно. В конце прогулки сын взял его за руку и сказал: «Пап, ты только не пропадай совсем. Ладно?» Алдарион обещал.

Вечерело. За окном зажглись фонари, и их жёлтый свет упал на камень, заставив прожилки вспыхнуть тёмным золотом. Алдарион сидел в старом кресле, которое досталось ещё от родителей, и смотрел. В голове крутились обрывки видений из Карелии. Элессар с копьём. Зафраэль с чёрными глазами. Хрустальный город в трещинах. И голос: «Ты убил её для драмы».

Он раскрыл папку и начал перелистывать страницы, уже в который раз. Расы. Альвианы, антарианцы, мерилианцы, заратры, карнуры, астреары, дарегионы, эспириты, коррагеты. Он читал их описания, и перед глазами вставали лица из снов. Элларин, Бродир, Бриль… Они были живыми. Они страдали. А он, Алдарион, сидел в этой убогой однушке и перебирал бумажки.

— Идиот, — сказал он вслух.

Он вспомнил, как придумывал эти расы. Сидел в московской квартире, ещё до развода, пил кофе, слушал музыку и просто писал. Это было легко. Радостно. Лумианские Долины он представлял себе как место, куда хотел бы уехать навсегда. Хребет Несокрушимой Воли — как символ силы, которой ему самому всегда не хватало. А потом пришёл редактор и сказал: «Это слишком сложно, читатель не поймёт». И Алдарион послушался. Задвинул папку в стол и начал писать детективы. Они продавались. А он сам перестал чувствовать.

Камень пульсировал всё быстрее. Пятно на груди нагрелось почти до боли. Алдарион протянул руку — и замер. В прошлый раз прикосновение выбросило его в другой мир. Но тогда он был в Карелии, в лесу, а теперь здесь, в городской квартире. Сработает ли?

Он отдёрнул руку. Струсил.

Встал, прошёлся по комнате. Подошёл к окну. За стеклом — пустая улица, редкие прохожие, собака, привязанная у столба. Обычный вечер обычного городка. Никто не знает, что у него на столе лежит камень, который показывает миры.

Алдарион усмехнулся. Если бы кто-то узнал, его бы отправили в психушку.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на камень.

— Ладно, — сказал он. — Чего бояться?

Но руку не протянул. Сидел, смотрел. Камень пульсировал. Пятно грело.

Время тянулось. Алдарион чувствовал, как глаза слипаются, как голова тяжелеет от усталости. Он не спал нормально уже несколько ночей — всё думал, всё вспоминал. А теперь ещё этот камень. Он положил голову на руки, закрыл глаза. Всего на минуту. Просто передохнуть.

Камень пульсировал в такт его сердцу. Или его сердце — в такт камню.

Алдарион провалился в дремоту.

Он не потерял сознания. Скорее, перестал быть здесь.

Тело осталось сидеть за столом, голова — лежать на сложенных руках. Но сознание провалилось куда-то вглубь, сквозь слои реальности, сквозь шорох страниц и шелест ветра.

А потом — вспышка.

И он стоял на каменной плите, окружённый светом.

Зал был круглым и огромным. Стены его были сотканы из живых деревьев — их стволы переплетались, уходя ввысь, к куполу, сквозь который лился мягкий, золотистый свет. Пол был выложен полированным камнем, но камнем тёплым, почти живым — под ногами чувствовалась пульсация, похожая на биение огромного сердца.

Алдарион стоял у самого входа, но его никто не замечал. Для них он был невидим.

В центре зала, за круглым столом, вырезанным из цельного куска янтаря, сидели девять существ. Алдарион узнал их по лицам из снов, из обрывков, из черновиков, которые он писал много лет назад.

В центре, во главе стола, сидела женщина. Альвианка. Белые, как первый снег, волосы были убраны в сложную причёску, в которую вплетались живые светящиеся нити. Глаза — цвета весенней листвы, но потускневшие, словно выцветшие от времени. Элларин. Хранительница.

Рядом с ней сидел карнур. Квадратное лицо, гранитный подбородок, глубокие морщины-трещины на лбу. Глаза — маленькие, пронзительные, цвета тёмного кремня. Он барабанил пальцами по столу, и от каждого его удара по янтарю расходились слабые, едва заметные волны. Бродир. Архитектор Подземных Путей.

Дальше — антарианец. Высокий, стройный, с умным, чуть ироничным взглядом. Одет в элегантный костюм, сочетающий элементы разных стилей. На пальцах — перстни-инструменты. Кай Солнцеворот. Мастер Договоров.

Рядом с ним — маленькая фигурка. Мерилианец. Взъерошенные рыжеватые волосы, в которые вплетены цветы и колокольчики — при каждом движении они тихо позванивали. Огромные глаза цвета спелого лесного ореха смотрели на остальных с тревогой, но в уголках губ пряталась улыбка. Бриль. Хранитель Ускользающих Мгновений.

Дальше — воин. В тяжёлых доспехах, с лицом, изрезанным шрамами. Короткие седые волосы, жёсткая щетина, руки, сложенные на столе, — огромные, в мозолях. На груди — ритуальные татуировки. Варрак. Вождь коррагетов.

Рядом с ним — женщина с огромными крыльями, сложенными за спиной. Лицо острое, холодное, глаза — без зрачков, цвета жидкого серебра. Иридель. Астреарка.

Напротив неё, в тени, сидело существо, сотканное из полупрозрачных свитков, из теней, из тишины. Вместо глаз — две мерцающие бездны, в которых плавали символы. Лиран. Эспирит.

Один из оставшихся был похож на дерево, вросшее в кресло. Его тело покрывала кора, в ветвях-волосах росли живые цветы. Глаза — цвета влажной земли с золотыми искрами. Грома-Корень-в-Камне. Дарегион.

И последняя. Женщина, закутанная в тёмные одежды, с лицом, скрытым капюшоном. На груди — осколок разбитой скрижали, скреплённый цепью. Она сидела неподвижно, и от неё веяло тоской. Келан. Заратрка. Ученица Торака.

Девять. По одному представителю от каждой расы. Совет Девяти.

— Он растёт, — сказала Элларин. Голос её был тихим, мелодичным, но в нём слышалась усталость. — Разлом на западе. Я чувствую его. Он… поёт. Фальшиво.

— Поёт, — хмыкнул Бродир. — У меня мосты рушатся. Вчера пролёт Суламара решил построиться в двух местах одновременно. Если так пойдёт дальше, нам придётся латать не мосты, а сами законы физики.

— А они латаются? — тихо спросил Кай.

— Нет, — отрезал Бродир. — Потому что их никто не писал. Их предполагали.

Алдарион вздрогнул. Он писал. Он писал законы этого мира. Или думал, что писал.

— Мы собираемся здесь уже четвёртый раз за луну, — вмешался Варрак. Голос его звучал низко, резонирующе. — А проблема не решается. Мои воины гибнут в сражениях с тем, что нельзя убить. Это не монстры. Это обрывки. Неоконченные битвы.

— А мои леса… — начал Грома, и голос его прозвучал как шум листвы. — Корни гниют. Прямо в земле. Я чувствую, как боль поднимается по стволам. Это не болезнь. Это тоска. Леса тоскуют по тому, кто их придумал.

— Мы знаем, Грома, — мягко сказала Элларин.

— И что мы делаем? — подала голос Келан. Голос её был жёстким, как сталь. — Собираемся и говорим? Торак… Зафраэль… он был прав в одном: мы слишком долго терпим.

— Келан, — осадил её Кай. — Не начинай.

— А что начинать? — она подняла голову, и Алдарион увидел её лицо — красивое, но застывшее, с глазами, полными боли. — Я знаю его. Я училась у него. Он не был чудовищем. Он стал им, потому что мы молчали. Потому что Совет молчал. А теперь его армия растёт, а мы сидим и слушаем, как поёт разлом.

— У неё есть резон, — неожиданно поддержал Лиран. — Я читаю тишину. Тишина говорит: Зафраэль — это не причина. Это следствие. Причина — там, — он поднял руку и показал вверх. — Там, где тот, кто нас создал.

— Мы не знаем наверняка, — тихо сказал Кай. — Может быть, у него были причины. Может быть, он не хотел…

— Не хотел? — Лиран шагнул вперёд, и воздух вокруг него задрожал. — Он создал нас. Он дал нам жизнь. А потом бросил. Как игрушки. Как черновики. И теперь, когда мир разваливается, мы должны искать оправдания для него?

— Тише, — сказала Иридель. Голос её был холоден. — Мы не знаем всей правды. Мои дозоры видят многое, но не видят его. Он закрыт. Спрятан. Может быть, он сам не знает, что натворил.

— Тогда надо сказать ему, — твёрдо произнёс Варрак. — Надо найти способ.

— Способ есть, — сказал Кай. Все повернулись к нему. — Тот, о котором мы молчим.

— Нет, — резко ответил Бродир.

— Да, — спокойно возразил Кай. — Мы знаем причину. Мы знаем, кто это сделал. И мы знаем, что без него ничего не исправить.

— Он не придёт, — прошептала Элларин. — Он забыл. Он бросил.

В зале повисла тишина. Алдарион стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

— Творец, — выдохнул Лиран. — Мы называем его Творцом. Хотя правильнее было бы — Черновикописец.

— Лиран! — одёрнула Элларин.

— Что? — Существо из тумана повернулось к ней. — Ты сама знаешь. Он не создавал нас. Он нас набрасывал. А потом бросил. И теперь мир, который он не удосужился дописать, разваливается на части.

— Мы не знаем наверняка, — тихо сказал Кай. — Может быть, у него были причины.

— Причины? — Лиран шагнул вперёд, и воздух вокруг него задрожал. — Какие причины могут быть у того, кто обрёк миллионы на существование в черновике? Кто сделал одних героями, а других — статистами, забытыми, вычеркнутыми?

— Ты говоришь, как Зафраэль, — произнесла Иридель. — Будь осторожен, Лиран.

— Я говорю правду, — ответил Лиран. — Зафраэль — это следствие. Причина — там, — он поднял руку и показал куда-то вверх, туда, где за куполом было небо. — Там, где сидит тот, кто нас придумал и забыл.

В зале повисла тишина. Такая густая, что Алдарион услышал, как бьётся его сердце. Они знают. Они всё знают.

Он хотел закричать: «Я здесь! Я слышу вас!», но голоса не было. Хотел шагнуть вперёд, но ноги не двигались.

— Допустим, — медленно сказал Варрак, — мы найдём способ до него достучаться. Кто пойдёт?

Все замолчали.

— Я пойду.

Голос раздался со стороны входа. Алдарион обернулся.

У входа в зал стоял Элессар. Он был не таким, как во сне. Не в доспехах, не с копьём. В простой одежде, с усталым, но спокойным лицом. Только глаза горели — тем самым внутренним светом, который Алдарион уже видел в Карелии.

— Ты не имеешь права, — тихо сказала Элларин. — Ты нужен здесь.

— Здесь я нужен меньше, чем там, — ответил Элессар. Он шагнул в зал, и все расступились. — Я чувствую его. Иногда. По ночам. Он… не спит. Он мучается. Он не знает, что натворил.

— И ты хочешь ему рассказать? — усмехнулся Лиран.

— Я хочу спросить. — Элессар посмотрел на него. — И, может быть, услышать ответ.

— А если ответ тебе не понравится? — спросила Иридель.

— Тогда я хотя бы буду знать. — Элессар перевёл взгляд на неё. — Сейчас мы ничего не знаем. Мы гадаем. Мы боимся. А он там, один, в своём мире, и понятия не имеет, что здесь происходит.

— Он должен был подумать об этом, когда бросал нас, — буркнул Бродир.

— Может быть, он не бросал, — тихо сказал Элессар. — Может быть, он просто забыл. Люди забывают. Они живут быстро, думают быстро. Может быть, он уже давно не помнит, что создал нас.

— Тогда тем более незачем к нему идти, — отрезал Лиран.

— Нет, — покачал головой Элессар. — Если он забыл, значит, надо напомнить. Если он не знает — рассказать. Если он боится — успокоить. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока мир рухнет.

Он подошёл к столу, положил руки на янтарь. На миг его пальцы стали прозрачными — Алдарион видел сквозь них прожилки камня, пузырьки света.

— Я пойду к нему, — повторил Элессар. — И, если он меня услышит — хорошо. Если нет… тогда вы будете знать, что надежды нет.

— Это опасно, — сказала Иридель. — Если ты провалишься между мирами, мы не сможем тебя вернуть.

— Знаю, — кивнул Элессар. — Но, если никто не пойдёт, мы всё равно погибнем. Все.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Кто со мной?

Молчание. Восемь пар глаз смотрели на него.

Потом маленькая фигурка зашевелилась.

— Я, — сказал Бриль. Он встал, отряхнул штаны, и колокольчики в его волосах тихо звякнули. — Если надо идти, то пойду. Но лучше идти, чем сидеть и ждать.

— Ты не понимаешь… — начал Бродир.

— Понимаю, — перебил Бриль. — Я всегда понимаю. Просто говорю не всегда. А сейчас говорю: если Элессар идёт, я с ним. Потому что, если он уйдёт и не вернётся, я буду знать, что был рядом, когда он уходил.

В его голосе не было пафоса. Только простая, тёплая решимость.

— Я тоже, — вдруг сказала Келан. Она поднялась, и капюшон упал с её лица. — Зафраэль был моим учителем. Я не хочу, чтобы остальные повторили его судьбу.

— Келан… — начал Кай.

— Я знаю, что говорю, — перебила она. — Я не боюсь.

— Идти может только один, Элессар, — сказал Грома, поднимаясь с места. — Я слышу Древо Отражений. Пойдёте с ним — погибнете.

Все замолчали.

— Хорошо, — сказала Элларин. — Иди. Мы будем тебя ждать.

Элессар кивнул. Повернулся к выходу.

И вдруг остановился.

— Ты здесь, — сказал он тихо. — Я чувствую тебя.

Алдарион замер.

Элессар смотрел прямо на него. Сквозь слои реальности, сквозь время и пространство, сквозь камень и плоть — прямо в глаза.

— Ты слышал, — продолжил Элессар. — Теперь ты знаешь. Выбирай.

Он постоял ещё секунду, а потом вышел из зала.

Совет замер. Все смотрели ему вслед. Алдарион стоял, не в силах пошевелиться.

А потом мир схлопнулся.

Он очнулся за столом в своём кресле. Голова лежала на сложенных руках. Во рту пересохло, шея затекла. Алдарион медленно поднял голову и увидел камень.

Тот всё ещё пульсировал, но медленнее, спокойнее.

Из носа текла кровь. Алдарион провёл рукой по лицу — пальцы стали красными. Он встал, дошёл до ванной, умылся. Холодная вода немного привела в чувство. Голова раскалывалась. В ушах стоял звон — тот самый, фальшивый, о котором говорил Элессар.

Он вернулся в комнату, сел на кровать. Посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Я слышал, — прошептал он в пустоту. — Я теперь знаю.

Он попытался вспомнить всё, что видел и слышал. Имена, лица, голоса. Элларин, Бродир, Кай, Бриль, Варрак, Иридель, Лиран, Грома, Келан. Девять имён. Девять судеб. И все они говорили о нём. Кто-то с болью, кто-то с гневом, кто-то с надеждой. И Элессар, который вызвался прийти.

Черновикописец.

Это слово жгло сильнее, чем любое ругательство. Потому что в нём была правда. Он действительно писал черновики. Он не дописывал, не доделывал, не возвращался. Просто бросал и шёл дальше. К следующей книге, к следующему проекту, к следующей жизни.

А они оставались. Жили. Страдали.

Он перевёл взгляд на камень, и вдруг его накрыло понимание. Каждый раз, когда он видел Эйдос — во сне, в Карелии, теперь здесь, — это происходило в одном и том же состоянии. Граница между сном и явью, когда сознание теряет хватку, когда усталость стирает барьеры. Он не управлял камнем. Камень открывался, когда Алдарион переставал быть полностью здесь.

— Мне нужно поймать частоту, — прошептал он.

Пятно на груди отозвалось слабым теплом, будто соглашаясь.

Он встал, подошёл к столу, взял камень в руки. Тот был тёплым, почти горячим. Алдарион закрыл глаза, попытался сосредоточиться, представить Эйдос — хрустальный город, лица членов Совета, трещины в реальности. Он ждал, что его снова выбросит в тот мир, но ничего не происходило. Только пульсация камня под пальцами и тепло пятна на груди.

Он открыл глаза.

— Не сейчас, — сказал он. — Или я не в том состоянии.

Он положил камень обратно на папку. Тот продолжал пульсировать, но спокойно, размеренно, как будто дышал во сне.

Алдарион подошёл к окну. За стеклом горел одинокий фонарь, освещая пустую улицу. Ветер гонял прошлогодние листья по асфальту. Обычный вечер в маленьком городке.

Но Алдариону вдруг показалось, что в этой тишине теперь слышится не пустота, а ожидание. Он обернулся к столу и замер.

Рядом с камнем лежал листок бумаги. Чуть шероховатый, с перламутровым отливом. Алдарион протянул руку, взял листок.

На нём было написано всего одно слово:

«Жди».

Алдарион убрал листок в карман куртки, рядом с письмом сыну, которое так и не отправил.

— Я буду ждать, — сказал он в пустоту. — Обещаю.

Он постоял ещё немного, глядя на ночную улицу. Потом вернулся к столу, взял камень в руки. Тот был тёплым, спокойным, как будто знал, что теперь всё будет по-другому.

Алдарион посмотрел на часы. Половина третьего ночи.

Завтра будет новый день. И, может быть, завтра он наконец начнёт что-то делать.

А пока — ждать. Ждать, когда придёт тот, кто обещал.

Он положил камень на место, поправил папку. Взгляд упал на открытую страницу с описанием альвианов. Элларин. Он закрыл папку, убрал её в сторону.

Потом подошёл к кровати, лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял зал Совета, лица, голоса. И взгляд Элессара — прямой, требовательный, но не злой.

— Я буду ждать, — повторил Алдарион в темноту.

Где-то далеко, за гранью реальности, в хрустальном городе человек по имени Элессар собирался в путь. Он уже стоял у Древа Отражений. Оно светилось — ярче, чем когда-либо.

— Я иду, — сказал Элессар и шагнул в свет.

А здесь, в маленькой квартирке, писатель, создавший целый мир и бросивший его, учился ждать. И слушать тишину.

Впервые за долгое время он уснул без снов.

Глава 6. Клятва Келан

Библиотека Заратров просыпалась задолго до рассвета. Келан знала это точно — она не спала уже третью ночь.

Она стояла у входа в Главное Хранилище, прижавшись лбом к прохладному камню, и слушала, как дышит мир за этой стеной. Там, внутри, спали тысячи книг. Тысячи жизней, тысячи историй, тысячи душ, которые ждали, когда их кто-то откроет, прочитает, вспомнит.

Келан боялась войти.

Магистр лично дал ей допуск ещё вчера. Но именно это право и пугало. Потому что если она войдёт, если начнёт работать, если станет настоящей Хранительницей — обратного пути не будет. Она перестанет быть просто девочкой, которая прячется в углах и мечтает о чём-то большем.

— Ты опять здесь, — раздался голос за спиной.

Келан вздрогнула и обернулась. В полумраке коридора стоял Магистр — самый древний из всех, кого она знала. Его кожа давно приобрела цвет старого пергамента, глаза выцвели до бледно-голубого, почти прозрачного, но смотрел он так остро, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Я просто… — начала Келан.

— Просто стоишь третью ночь подряд, — перебил Магистр. — Просто не спишь. Просто думаешь, что никто не замечает.

Он подошёл ближе, и Келан увидела, что в руках у него свиток — старый, пожелтевший, с обтрёпанными краями.

— Твоя мать тоже не спала перед посвящением, — сказал он тихо. — Три ночи. А на четвёртую вошла. И стала лучшей Хранительницей своего поколения.

Келан почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Мать. Она умерла, когда Келан было пять лет. Ушла в Тишину — села под Древом Памяти, закрыла глаза и перестала дышать. А потом её тело превратилось в свиток. Тонкий, полупрозрачный, исписанный историей её жизни. Этот свиток лежал где-то там, в глубине Хранилища, и Келан ни разу не решилась его прочитать.