- -
- 100%
- +
Он начал писать. Не книгу. Не черновик. Письмо.
«Сынок, я не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь. Я не знаю, захочешь ли. Мы стали чужими, и в этом только моя вина. Я думал, что работаю для вас, для семьи, а на самом деле просто прятался в своих мирах от того, что не умел жить в настоящем.
Сейчас я в Карелии. Здесь тихо и красиво. Я нашёл камень — глупость, конечно, обычный булыжник. Но он тёплый. Всё время тёплый, даже в ледяной воде. И мне кажется, что он откуда-то оттуда, из моих старых черновиков.
Ты, наверное, ничего не понимаешь. Я и сам не понимаю.
Но если однажды я исчезну — не ищи меня. Я, кажется, нашёл дорогу домой. Только дом этот не здесь».
Он отложил ручку, перечитал написанное. Глупость. Сентиментальная чушь. Он смял лист, хотел бросить в печь, но передумал. Сунул в карман куртки.
Утром Алдарион снова пошёл к мысу.
Он сам не знал, зачем. Просто ноги принесли. Лес казался другим — не враждебным, но внимательным. Как будто за ним наблюдали.
Он вышел к мысу, сел на тот же камень. Вода внизу была тёмной, спокойной. Камень в кармане грел бок, как всегда.
— Почему ты там оказался? — спросил Алдарион. — Тебя кто-то положил? Ты сам упал?
Он не договорил. Взгляд упал на берег, прямо под мысом. Там, где он заходил в воду, на гальке остались следы — его следы, вчерашние. Но рядом были другие. Чуть заметные, почти стёртые водой.
Алдарион спустился вниз, присел на корточки. Следы были странными — не от сапог, не от ботинок. Будто кто-то шёл босиком, но следы не человеческие. Слишком узкие, слишком длинные. И они вели прямо к тому месту, где лежал камень, а потом обрывались у воды.
— Ерунда, — сказал Алдарион. — Рыбаки. Туристы.
Он достал камень. Тот был тёплым, и в его глубине, на самой границе видимости, что-то пульсировало.
— Ты не просто камень, — сказал Алдарион находке. — Ты оттуда.
Камень молчал.
Алдарион усмехнулся, спрятал его и пошёл обратно. По дороге он заметил на старой сосне, у самой тропы, оберег — потускневшую ленточку, привязанную к ветке. Такие вешают местные, чтобы духи леса не обижались. Он не тронул ленточку, но про себя подумал: может, не зря вешают.
На следующее утро за ним пришла лодка. Хозяин турбазы, молчаливый старик с глазами цвета озёрной глубины, кивнул, принял деньги и отвёз до райцентра.
— Возвращайтесь, — сказал на прощание. — Здесь хорошо.
— Вернусь, — ответил Алдарион.
И сам не понял, соврал или нет.
В автобусе до Петрозаводска он сидел у окна, смотрел на сосны и думал о том, что никогда не верил в судьбу. А теперь приходится. Сосны мелькали за окном, такие же, как пять дней назад, когда он ехал сюда. Тогда он ничего не ждал, просто хотел тишины. Теперь вёз в кармане камень, который видел миры, и пятно на груди, которое напоминало, что он теперь не просто писатель.
Он достал телефон, посмотрел на экран. Сообщений не было. Ни от Лены, ни от сына, ни от издательства. Он был один в этом мире. И в том, другом, — тоже один.
— Хорошо, — сказал он. — Один так один.
В поезде на Москву он достал из рюкзака папку «Эйдос» и начал читать с самого начала. Внимательно, вдумчиво, останавливаясь на каждом имени.
Он читал и видел теперь то, чего не видел раньше. За каждым словом стояло лицо. За каждым поворотом сюжета — чья-то судьба.
Он дошёл до описания заратров, до того места, где впервые появлялся Торак. Тогда, при первом написании, Торак был просто одним из второстепенных персонажей. А теперь Алдарион смотрел на эти строки и видел перед собой чёрные глаза, полные такой боли, что хотелось выть.
— Прости, — прошептал он. — Я не знал.
Поезд стучал колёсами, унося его обратно домой. За окном проплывали станции — маленькие, полустанки, с одинокими фонарями и тёмными домами. Алдарион смотрел на них и думал о том, сколько таких же одиноких людей живёт в этих домах. Сколько таких же, как он, потерянных, никому не нужных.
— Мы все забытые, — сказал он. — Только они не знают об этом.
Он вспомнил Лену. Как она смотрела на него в последний раз — не с ненавистью, с усталостью. С усталостью человека, который понял, что ничего не получится изменить.
— Я не умел любить, — сказал Алдарион. — Я умел только писать о любви.
Камень в кармане дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Алдарион почувствовал. Он достал его. Прожилки слабо светились — в такт стуку колёс.
— Ты слышишь меня? — спросил Алдарион.
Камень не ответил. Но свет не погас.
Алдарион закрыл глаза и попытался вспомнить лицо сына. Получилось — легко, отчётливо, до каждой чёрточки. А рядом, на границе видимости, проступило другое лицо. Зафраэля. С чёрными глазами, в которых застыла боль.
— Я приду, — прошептал Алдарион в темноту вагона. — Обещаю. Я приду.
Он убрал камень в рюкзак.
Где-то далеко, за гранью реальности, в хрустальном городе человек по имени Элессар поднял голову и посмотрел в небо.
— Он идёт, — сказал он тихо.
Рядом никого не было. Но Элессар знал: его услышат.
Глава 4. Песнь Элессара
Рассвет в Лумианских Долинах наступал не сразу — он входил медленно, как осторожный гость, боящийся потревожить спящих. Сначала небо над восточными холмами светлело, наливаясь перламутром. Потом просыпались птицы — не все сразу, а по очереди: сперва те, что живут в низинах, потом лесные, и наконец самые высокие. И только когда последняя птица подавала голос, солнце решалось показать край над горизонтом.
Элессар знал этот порядок так же хорошо, как биение собственного сердца.
Он стоял на поляне, окружённой серебристыми ивами, и слушал. Глаза его были закрыты, руки опущены вдоль тела, но каждая клетка его существа была напряжена в особом, чутком покое — так напрягается тетива лука за мгновение до выстрела, но без цели, без намерения поразить, только чтобы ощутить предел упругости.
Ритм мира входил в него.
Сначала — дыхание земли под ногами. Глубокие, медленные пульсации, похожие на биение сердца великана, спящего в толще коры. Потом — потоки воды в ручьях, быстрые, живые, переплетающиеся с корнями. Затем — шелест крон, который на самом деле был не одним звуком, а тысячью: каждый лист тёрся о соседний, каждая ветка покачивалась в своём темпе, и всё это складывалось в общую симфонию.
Элессар всё это чувствовал. И когда какая-то ветвь начинала звучать не в лад с остальными, он протягивал к ней своё внимание и неуловимым усилием воли возвращал в общий поток. Это было похоже на настройку тысячеструнного инструмента, где каждая струна — живое существо.
Сегодня утро было спокойным. Лес дышал ровно, птицы пели согласно, вода журчала в такт. Элессар открыл глаза и улыбнулся — той тихой, едва заметной улыбкой, которая редко появлялась на его лице, но всегда значила одно: мир в порядке. Пока в порядке.
— Ты опять здесь с рассветом, — раздался голос за спиной. — Когда ты спишь, Хранитель?
Элессар обернулся. На краю поляны стояла Лиараль, старшая среди целительниц Долин. Её волосы, давно поседевшие, были убраны под платок из тончайшей паутины. Глаза смотрели остро, но с теплотой.
— Я спал, — ответил Элессар. — Три часа. Этого достаточно.
— Для дерева — достаточно. Для альвиана, который несёт на себе ритмы всей Долины, — нет. — Она подошла ближе, опираясь на посох из живой лозы. — Ты худеешь. Глаза впали. Когда ты ел в последний раз?
— Вчера.
— Вчера утром или вчера вечером?
Элессар задумался. Память услужливо подсказала, что вчера он действительно ел — кажется, ягоды, когда проверял северные склоны. Или это было позавчера?
Лиараль вздохнула.
— Пойдём ко мне, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Я сварила отвар из медовой травы. И есть свежие лепёшки с орехами. Ты поешь, а потом расскажешь, что тебя тревожит.
— Меня ничто не тревожит.
— Элессар. — Она остановилась и посмотрела на него в упор. — Я принимала роды у твоей матери, когда ты родился. Я видела тебя каждую весну с тех пор. Ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на запад?
Элессар молчал.
— Пойдём, — повторила Лиараль мягче. — Лес подождёт.
Они пошли по тропе, вьющейся между стволами. Трава мягко пружинила под ногами, и каждый шаг оставлял за собой слабый светящийся след. Где-то в глубине леса куковала кукушка, и её голос разносился далеко.
Домик Лиараль стоял на краю поляны, в тени трёх древних дубов, чьи кроны сплетались так плотно, что даже в самый яркий полдень здесь царил мягкий зелёный полумрак. Стены дома были живыми — они росли прямо из земли, и ветви деревьев, переплетаясь, образовывали стены и крышу, покрытую мхом и цветами.
Внутри пахло травами и мёдом. Лиараль усадила Элессара за стол, поставила перед ним глиняную кружку с парящим отваром и тарелку лепёшек.
— Ешь, — приказала она. — И не смей оставлять ни крошки.
Элессар послушно откусил кусок. Лепёшка была тёплой, рассыпчатой, с привкусом орехов и дикого мёда. Он вдруг понял, что действительно голоден.
Лиараль села напротив, положила руки на стол и стала ждать.
— Я чувствую что-то, — сказал Элессар, прожевав. — На западе. Далеко. За пределами Долин.
— Что именно?
— Не знаю. — Он поставил кружку, провёл рукой по лицу. — Это похоже на… боль. Но не такая, как у раненого зверя или упавшего дерева. Другая. Как будто мир пытается сказать что-то, но не может.
Лиараль слушала внимательно, не перебивая.
— Ты знаешь легенду о Времени До? — спросила она наконец.
— Древние сказки. О том, что мир когда-то был чьим-то сном. — Элессар усмехнулся. — Детям рассказывают на ночь.
— Не только детям. — Лиараль помешала отвар в своей кружке. — Моя бабка говорила, что её бабка встречала тех, кто помнил. Настоящих древних. Они говорили, что мир не всегда был цельным. Что когда-то он был лоскутным. Сшитым из разных кусков.
— И кто же его сшил?
— Никто не знает. — Лиараль подняла глаза. — Но если сон закончился, а мир остался… что тогда?
Элессар замер с лепёшкой в руке.
— Ты чувствуешь, что сон заканчивается?
— Я чувствую, что швы начинают расходиться, — тихо ответил он. — Там, на западе. Тонкие такие ниточки, которые держали всё вместе, — они истончаются. Я слышу это как фальшивую ноту. Очень тихую. Но с каждым днём она становится громче.
Лиараль долго молчала. Потом встала, подошла к окну.
— Ты говорил кому-нибудь ещё?
— Нет. Меня и так считают странным.
— Ты действительно слышишь то, чего нет для других. — Лиараль обернулась. — Это тяжёлый дар. Ты знаешь, сколько таких, как ты, было до тебя?
— Сколько?
— Ни одного. — Она улыбнулась уголками губ. — За тысячу лет — ни одного. Ты единственный, кто чувствует ритм мира так глубоко. И поэтому, если ты говоришь, что швы расходятся, — я тебе верю.
— Что мне делать?
— Идти в Совет. Говорить. Даже если не поверят. Твой долг — сказать. А их долг — решить.
— А если не решат?
Лиараль посмотрела на него долгим взглядом.
— Тогда ты пойдёшь дальше один. Потому что не сможешь иначе.
Элессар кивнул.
Он вышел из дома Лиараль, когда солнце уже поднялось высоко. Лепёшки были съедены, отвар выпит, и в теле появилась та лёгкая наполненность, которая бывает, когда вовремя вспоминаешь о самом простом — о еде, о тепле, о заботе.
Но мысль о западной фальшивой ноте не отпускала.
Он пошёл не в сторону дома — у него не было дома в том смысле, какой вкладывают в это слово обычные альвианы. Он ночевал там, где заставала ночь. Ему не нужно было большего.
Сейчас его ноги сами понесли его на запад.
Тропа вилась вдоль ручья, потом поднялась на холм, потом нырнула в лес. Элессар шёл быстро, почти бежал, но шаги его были беззвучны — лес принимал его, как своего.
Чем дальше он уходил от центра Долин, тем тревожнее становилось внутри. Лес здесь был таким же зелёным, но что-то было не так. Птицы пели чуть тише. Ручей бежал чуть медленнее. Даже свет, проходя сквозь листву, казался чуть более тусклым.
Элессар остановился на краю поляны, которую знал с детства.
Здесь всегда цвели ирисы. Сотни, тысячи ирисов — синих, фиолетовых, белых, с золотыми сердцевинами. Они росли так густо, что поляна казалась сотканной из живого бархата.
Сейчас ирисов не было.
Вместо них на поляне стояла трава — обычная зелёная трава. И только в центре темнело пятно голой земли.
Элессар шагнул вперёд, присел на корточки, коснулся пальцами почвы.
Она была холодной. Не просто прохладной — мёртвой. Под пальцами не чувствовалось того слабого тепла, которое всегда идёт от живой земли. Это был просто грунт.
— Что случилось? — прошептал он.
Ответа не было. Но вдруг, на самой границе слышимости, он уловил звук. Тонкий, высокий, похожий на звон лопнувшей струны. Звук шёл из-под земли.
Элессар закрыл глаза и провалился в ритм.
Обычно, когда он слушал мир, перед ним раскрывалась симфония: голоса цветов, зверей, камней, ручьёв — каждый пел свою песню, и все они сплетались в единый хор.
Сейчас хора не было.
Была тишина. И в этой тишине — один-единственный звук. Тот самый, что он назвал фальшивой нотой. Он шёл отовсюду сразу, пронизывал землю, воздух, камни. И в нём слышалось что-то чужое. Не отсюда.
Элессар открыл глаза, и в этот момент на краю поляны что-то произошло.
Он увидел дерево. Молодой дубок, метра в три высотой, с крепкими ветвями и глянцевыми листьями. Дерево стояло там всегда — Элессар помнил его ещё жёлудем, который сам посадил много лет назад.
Дубок начал цвести.
Это было неправильно — дубы цветут весной, а сейчас стояло лето. Но дерево цвело. Мелкие зеленоватые цветы покрывали ветви, и они пахли так сладко, что кружилась голова.
Цветение длилось секунду.
Потом цветы осыпались, и на их месте мгновенно появились жёлуди. Они росли на глазах, наливались соком, бурели, падали на землю.
А потом дерево умерло.
Листья пожелтели за одно мгновение, свернулись трубочками, осыпались. Ветви стали хрупкими, серыми. Ствол пошёл трещинами. И через несколько секунд на краю поляны стояло мёртвое дерево, окружённое опавшей листвой.
Элессар не мог двинуться с места.
Он смотрел на это и чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Потому что он слышал не просто смерть дерева — он слышал его крик. Тот самый крик, который не успел прозвучать, потому что жизнь сжалась в секунду, а смерть пришла раньше, чем дерево поняло, что живёт.
Он подошёл к дубку, протянул руку, коснулся коры.
Она была тёплой. Мёртвая кора не могла быть тёплой.
И тогда Элессар понял.
Это дерево умерло не своей смертью. Это кто-то заставил его прожить целую жизнь за секунду. Сжал время в комок. И в этом сжатии не было ни смысла, ни цели — только слепая, равнодушная сила, пришедшая оттуда, откуда не должно было прийти ничего.
Звук лопнувшей струны стал громче.
— Ты здесь, — прошептал Элессар, обращаясь к пустоте. — Ты уже здесь.
Он вернулся в Силендриль к вечеру.
Город встретил его огнями — тысячами светящихся кристаллов, вплетённых в ветви исполинских деревьев. В сумерках это выглядело как звёздное небо, опустившееся на землю.
Элессар прошёл по живому мосту, перекинутому между двумя стволами, миновал площадь Трёх Родников и остановился перед зданием Совета.
Он вошёл. Внутри горел мягкий свет — его излучали лишайники, растущие прямо на стенах. В центре зала стоял круглый стол, вырезанный из цельного куска янтаря. За ним сидели не все — только представители трёх рас.
Элларин, верховная альвианка, чьи волосы давно стали белыми, а глаза — почти прозрачными от возраста. Корвин, антарианец с тяжёлыми руками кузнеца. И Сильвана, мерилианка, маленькая, шустрая.
— Элессар, — Элларин подняла голову. — Ты поздно. Мы уже думали, ты не придёшь.
— Я был на западе. — Он подошёл к столу, но не сел. — Там случилось то, что вы должны увидеть сами.
Он рассказал о странном звуке, о поляне, где исчезли ирисы, о дубке, который прожил целую жизнь за секунду и умер, о мёртвой земле.
Когда он закончил, в зале повисла тишина.
— Дубок, говоришь? — переспросил Корвин. — Прожил и умер за мгновение?
— За одно мгновение.
— Это невозможно, — сказала Сильвана. — Даже если бы время ускорилось, дерево не смогло бы пройти все стадии так быстро. Для этого нужна энергия. Огромная энергия.
— Она взялась, — ответил Элессар. — Изнутри самого дерева. Оно сгорело, чтобы прожить эту жизнь.
Элларин молчала дольше всех. Потом поднялась, подошла к окну.
— Ты уверен, что это не ошибка? — спросила она. — Ты много работаешь последнее время. Мало спишь. Лиараль говорила мне…
— Лиараль — целительница, а не Хранитель Ритмов. — В голосе Элессара впервые прозвучала твёрдость. — Я знаю, что я чувствую. И я знаю, что это не усталость.
Элларин обернулась.
— Тогда что это, по-твоему?
— Я не знаю. — Элессар провёл рукой по лицу. — Но, если ничего не сделать, таких полян станет больше. Потом целых лесов. Потом…
— Ты предлагаешь объявить тревогу? — вмешался старый альвиан с восточных окраин. — Послать гонцов во все концы? Но что мы им скажем? «Элессар услышал странный звук»?
— Я предлагаю хотя бы проверить, — ответил Элессар. — Отправить разведчиков на запад. На юг. На восток. Узнать, насколько далеко расползлась эта… болезнь.
— Болезнь? — альвиан усмехнулся. — Ты сам сказал — ты не знаешь, что это. А мы потратим силы и время на поиски того, чего, возможно, нет.
— А если оно есть? — тихо спросил Элессар.
Спор разгорался. Одни поддержали его, другие требовали доказательств, третьи предлагали подождать. Тон повышался.
— Хватит.
Элларин стукнула посохом об пол. Тишина вернулась мгновенно.
— Корвин, — сказала она. — Твоё слово.
Корвин тяжело поднялся, подошёл к Элессару, положил руку ему на плечо.
— Я верю ему, — сказал он. — Не потому, что есть доказательства. А потому, что я знаю его сто лет. Он не ошибался ни разу.
Он обернулся к Совету:
— Завтра же отправлю людей на запад. Если там что-то есть — мы найдём.
— А если не найдёте? — спросил восточный альвиан.
Корвин посмотрел ему в глаза.
— Тогда будем искать дальше. Пока не найдём.
Элессар вышел из зала Совета, когда луна уже стояла высоко. Город спал, только редкие огни горели в окнах да стражи на мостах перекликались тихими голосами.
Элессар не пошёл к себе. Вместо этого он поднялся на верхнюю террасу, откуда открывался вид на всю Долину. Внизу, в темноте, угадывались очертания холмов, лесов, рек. Всё это было его домом. Всё это он чувствовал каждой клеткой.
И сейчас, в этой тишине, он слышал то же, что и днём. Звук лопнувшей струны — теперь он знал, что это не просто фальшивая нота, а нечто большее.
— Я не дам тебе разрушить это, — прошептал он в пустоту. — Кем бы ты ни был.
На следующее утро Элессар снова ушёл на запад.
Он шёл быстро, почти бежал, и лес по сторонам мелькал зелёными и коричневыми пятнами. Внутри нарастало тревожное предчувствие.
Через три часа ходьбы он вышел к месту, где вчера видел дубок.
Дерево стояло на месте. Мёртвое, серое, с облетевшей листвой. Но рядом с ним, на том месте, где вчера была голая земля, теперь росла трава. Молодая, ярко-зелёная, она пробивалась сквозь слой опавших листьев.
Элессар присел, коснулся травинки. Она была живой.
И вдруг он понял.
Трава росла не потому, что земля исцелилась. Она росла потому, что смерть дубка высвободила энергию. Ту самую, которую дерево впитало за свою короткую жизнь. И теперь эта энергия питала новую жизнь.
Это было неправильно. Это было чудовищно. В нормальном мире смерть и рождение связаны, но не так — не в одной точке, не с такой чудовищной скоростью. Здесь что-то нарушило самый главный закон: время перестало быть плавным.
Элессар поднялся и пошёл дальше.
Лес вокруг менялся. Сначала незаметно, потом всё явственнее. Деревья стояли на своих местах, но их кроны были странными — одни слишком густые, другие слишком редкие. Птицы пели не так, как должны. Цветы пахли гнилью, гниль — цветами.
Элессар остановился на краю оврага и посмотрел вниз.
Там, на дне, лежал мёртвый олень. Он умер недавно — тело ещё не разложилось, глаза были открыты. Но вокруг оленя, прямо на его боку, рос мох. Ярко-зелёный, пушистый, он покрывал тушу плотным ковром, и на этом ковре уже распускались мелкие белые цветы.
Жизнь и смерть переплелись так тесно, что их невозможно было разделить.
Элессар отвернулся и пошёл назад. Ему нужно было в Совет. Немедленно.
Прошло два дня. Совет собрался вновь, и на этот раз присутствовали все девять членов.
Элессар сидел за янтарным столом, и перед ним лежали свитки с донесениями. С востока, с юга, с севера, из Пустошей. Везде одно и то же.
— Это не просто болезнь мира, — сказал он тихо. — Это… вторжение. Оттуда.
Он поднял руку и показал наверх, туда, где за куполом из живых ветвей было небо. А за небом — то, чего никто из них никогда не видел.
— Ты говоришь о Творце? — спросила Элларин.
— Я говорю о том, кто нас создал. И кто, кажется, забыл о нас.
— Это только легенды, — возразил восточный альвиан. — Нет никаких доказательств.
— А это? — Элессар развернул один из свитков. — Десять сообщений из разных концов Эйдоса. Везде одно и то же: время сходит с ума. Жизнь сжимается. Смерть перестаёт быть смертью. Если это не доказательство, то что?
— Совпадение, — пожал плечами альвиан. — Аномалия. Мы не знаем её причин.
— Я знаю. — Элессар встал. — Я чувствую это. Там, за гранью, есть кто-то. И этот кто-то — причина.
— Ты предлагаешь… — начала Сильвана.
— Я предлагаю себя.
Он сказал это спокойно, как о чём-то давно решённом. И в этом спокойствии была такая сила, что никто не посмел возразить.
— Это невозможно, — тихо сказала Элларин. — Никто не проходил сквозь грань. Никто не знает, что там. Ты можешь не вернуться.
— Знаю.
— И ты готов?
Элессар закрыл глаза. Перед ним встали картины: поляна с ирисами, какими он помнил её в детстве; дубок, который он посадил сам; лицо Лиараль, когда она кормила его лепёшками. Всё это могло исчезнуть. Если он не пойдёт — исчезнет точно.
— Готов, — ответил он.
Совет молчал долго. Потом, один за другим, члены Совета поднимались и подходили к нему. Каждый клал руку ему на плечо — жест благословения и прощания.
Элларин подошла последней.
— У тебя есть три дня, — сказала она. — Чтобы проститься. Чтобы подумать. Чтобы решить окончательно.
— Я уже решил.
— Знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Но три дня всё равно будут. Потому что мы не готовы тебя отпустить.
На третий день, на рассвете, он пришёл к Лиараль.
Она ждала его — сидела на крыльце своего дома, закутавшись в шаль из паутины, и смотрела на восток. Когда он подошёл, она даже не обернулась.
— Ты решил, — сказала она.
— Да.
— Я знала. С того самого утра. Знала и молчала.
— Почему?
— Потому что это твой путь. Кто я такая, чтобы тебе препятствовать. — Она повернулась, и в свете зарождающегося дня он увидел, что она плачет. — Мне можно плакать, Элессар. Мне можно.
Он сел рядом, взял её за руку. Рука была сухой, тёплой, с выступающими венами — рука той, кто приняла его в этот мир много лет назад.
— Я вернусь, — сказал он.
— Ты не знаешь этого.
— Знаю. Потому что мне есть куда возвращаться.
Они сидели так, пока солнце не показалось над горизонтом. А когда первые лучи коснулись верхушек деревьев, Элессар поднялся.