История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

На первый взгляд обитатели Галлии в века, предшествовавшие 800 году, кажутся прежде всего работниками камня. Именно камень, действительно, был материалом главных произведений, которые сохранились от того времени: наконечники стрел или дротиков из обтёсанного кремня, незапамятные типы оружия, от которых человек не умел отказаться; мегалитические постройки из блоков или плит плохо обтёсанного камня; и наконец, топоры из полированного камня. — Эти последние продукты были самым совершенным, что поставляла промышленность, что указывало более всего на рефлексию и терпение. Чтобы прийти к производству этих мощных инструментов, способных без зазубрин надрезать крепкие стволы деревьев[266], масс с телом гладким, как лист стекла, с лезвием, заострённым, как у металлического клинка; нужно было тщательно искать камни одновременно самые тонкие и самые твёрдые, самые вязкие и самые компактные, пригодные одновременно для разрезания и скольжения — кремень, жадеиты[267], фибролиты, диоритовые породы; затем фрагменты, предназначенные стать оружием, после наброска и ретуши, нужно было подвергнуть бесконечной полировке на блоках песчаника или кварца, ещё более однородных и менее режущих, покрытых мокрым песком[268]. Некоторые из этих топоров, предназначенные, правда, для погребальной мебели, имеют более фута длины и являются шедеврами камнерезной техники[269]: ремесленники того времени, следовательно, имели точные и ясные понятия о степенях взаимного сопротивления различных туземных пород[270]. — Точно так же самые большие из дольменов и менгиров обнаруживают чудеса механики. Если большинство этих блоков были взяты с почвы страны, всё же нужно было их отделить, тащить, поднимать, воздвигать, устанавливать и закреплять; некоторые весили двести пятьдесят тысяч килограммов, другие, возможно, больше, и некоторые камни, и из самых тяжёлых, были перевезены на семь или восемь лье [271]. Что приведение в движение или равновесие, что перевозка и оснастка этих грозных весов предполагают бригады сотен людей, обученных и дисциплинированных, это само собой разумеется: но человеческих рук не хватило, понадобились рычаги, катки, вороты, канаты, чьё действие, сила натяжения и прочность были тщательно рассчитаны. — Как полировщики и как каменотёсы лигуры того времени, вероятно, достигли высшего мастерства: правда, они получили в наследство опыт, приобретённый за тысячелетия бесчисленными работниками каменных веков.

Но плохо судить эпоху, определяя её только по предметам, которые случай нам от неё сохранил. Рядом с лигурийскими каменотёсами подумаем о плотниках, тоже наследниках долгой привычки к работе в лесах. Эти тяжёлые топоры были предназначены главным образом для валки и обтёсывания брёвен и огромных частей. Жилища живых, срубленные и хорошо пригнанные, были столь же многочисленны, как каменные камеры мёртвых. Из стволов или ветвей деревьев делали машины, пригодные для установки дольменов. Эти люди изучали дерево с тем же успехом, что и камень; они оценивали сопротивление балки, силу и долговечность её материала. Это они построили обширные сваи городов или озёрных стоянок[272] Швейцарии[273] и Савойи[274]: они умели резать, заострять, вбивать и утрамбовывать тысячи дубовых свай[275] с технической сноровкой, которая не была намного превзойдена[276].

Ремёсла, требовавшие более деликатного умения, — металлургия и керамика — лишь едва выходили из первого периода своей жизни.

Лучше всего справлялись литейщики бронзы[277]. Обитатели Галлии сначала узнали употребление изолированной меди[278]; но около 600 года, возможно, менее веков, чем думают, они знали также искусство изготовления бронзы путём смешивания этого металла с оловом и извлечения из этого сплава инструментов более режущих и более прочных, чем лучшие из каменных или медных топоров: они постепенно отдавали себе отчёт в наиболее полезных пропорциях между двумя элементами, мало-помалу исправляя свои расчёты и свои процессы[279]. Рудники того и другого металла не отсутствовали в Галлии; они изобиловали в землях, соседних с Испанией и Бретанью, и иностранные мореплаватели, без сомнения, давно искали корнуоллское олово[280]. Возможно, туземцы нашей страны узнали от людей Гадеса или откуда-то ещё[281] секрет ценности металлов; возможно, они нашли его сами[282]. Но, однажды осведомлённые, они обрабатывали их по своему усмотрению.

Правда, они не сразу поняли, какую выгоду можно извлечь из расплавленного металла. Они ещё не использовали его в домашней или религиозной жизни как посуду для жертвоприношений, стола или кухни; возможно, даже лишь недавно извлекали из него предметы украшения — браслеты и ожерелья[283]. Долго они ограничивались воспроизведением в бронзе, почти не меняя типа, каменных инструментов и оружия — наконечников стрел и копий, кинжалов и ножей[284] и прежде всего топоров.

Каменный топор и медный топор — вот что прежде всего характеризует воина того времени: мёртвый всегда предпочитает первый, живой всё более вооружается вторым; век меча, я полагаю, едва начинается. Ещё не произошла в Галлии та революция, которую повсюду принесла металлургия, когда она сделала всеобщей отливку боевого меча[285]. За некоторыми исключениями[286], лигуры не знали употребления этого оружия, самого совершенного и, так сказать, самого умного из оружия ближнего боя, того, которое наиболее верно принадлежит человеку, который им владеет, которое лучше всего следует за движениями его руки и его мысли, которое более всего сохраняет силу его мускулов.

Таким же образом, если они знали золото, они умели делать из него лишь грубые украшения[287]: их интересовал лишь блеск металла. Железо им certainly не было чуждо: но они извлекли из него лишь предметы украшения[288].

Текстильная промышленность была более развита. В озёрных стоянках были обнаружены гребни для пряжи, фрагменты канатов, сетей и тканей. Но лён был ещё главным материалом для прядения и ткачества[289]: кажется, шерсть ещё не начала своё царство, я имею в виду в её текстильной форме: ибо употребление мехов или покрытых шерстью шкур было, возможно, столь же древним, как само человечество[290].

Самое тонкое из промышленных искусств — керамика — мало привлекало этих двигателей камней и деревьев[291]. Они оставили лишь сосуды и кубки очень простой формы, хрупкие, из грубого теста, изготовленные чаще всего вручную, реже на гончарном круге[292], или ещё сделанные из формованных и сваренных вместе пластин и довольно плохо обожжённые на солнце или на открытом огне. Отсутствие долго всеобщее ножек и ручек показывает, как мало в этом отношении рефлексия применялась к поиску самых простых усовершенствований[293].

XIV. — СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

Предметы, оставленные лигурами Галлии, дают нам, если я не ошибаюсь, образ оседлой и трудовой жизни. Люди, которые на своей земле отводили такое большое место своим мёртвым, должны были быть глубоко привязаны к этой почве, где сохранялась память об исчезнувших. Нестабильное общество, жадное до походов или любопытное к приключениям, не занимает сотни людей для управления большими камнями. Я не могу поверить, что у него был вкус к завоеваниям и большим сборам оружия. Самыми беспокойными были, без сомнения, моряки и рыбаки Арморики. Для других племён война должна была быть прежде всего периодическим разбоем, способом урожая. Конечно, топоры, стрелы, кинжалы и копья составляют большую часть сохранившейся мебели, но это были столько же орудия охоты, сколько инструменты войны. Меч мог быть ещё лишь предметом роскоши; щит, панцирь и боевая колесница не появились. Эти лигуры Галлии не обладали оружием, тогда существенным для воинственных наций Европы. — Они, следовательно, существенно не отличались в своём понимании жизни от альпийских или апеннинских лигуров классической эпохи. Они были, как эти последние, упорными земледельцами[294], сельскими работниками первого порядка. Только их усилия быстрее вознаграждались в этих жирных землях, столь отличных от генуэзских гор. Если они разводили скот, как делали их предки, если у них были стада свиней или овец, пастушеские привычки были отныне менее сильны в Галлии, чем земледельческие заботы. Возделывали лён, ячмень[295], возможно, рожь и прежде всего пшеницу, у которой уже знали два больших класса — компактную пшеницу и весеннюю пшеницу. Большинство туземных фруктовых деревьев использовались: собирали яблоки, орехи, терновник, водяные каштаны, землянику и кизил, не говоря о буковых орешках, желудях и кедровых орехах. Плод и зерно готовили тщательно: люди озёрных стоянок, например, умели делать муку, хлеб и, вероятно, также пиво, вино из ежевики и вино из ферментированной малины[296]. Эти стоянки, впрочем, были менее деревнями, чем огромными складами сельскохозяйственных продуктов, резервами народа, который не оставляет охоте или рыбной ловле дня заботу о своём пропитании. Внимание, с которым современники дольменов выбирали твёрдые породы для своих топоров, бирюзу каллаис, украшавшую их ожерелья, показывает, что они умели исследовать и эксплуатировать свою почву. Я убеждён, что они были осушителями Лимани[297], первыми расчистителями наших больших лесов. Им обязаны самые древние прогалины пахотных земель, которые открывались вокруг источников и вдоль ручьёв. Посредственные как завоеватели людей, они были восхитительны как завоеватели природы. Эти ремесленники пахоты были основателями нашей почвы.

XV. — ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ГРУППИРОВКИ

Они были тем самым основателями большинства наших городов. В обычное время[298] семьи жили изолированно или небольшими группами, в зависимости от культур. Жилища и деревни[299] образовывались главным образом близ источников и в пределах досягаемости хороших земель: одни в ложбинах или на террасах гор[300], другие среди равнин, или в центре прогалин, открытых в глубине леса, или вдоль самых посещаемых троп[301]. — Но если у лигуров, возможно, не было больших обнесённых стеной городов с вечными очагами и постоянными гражданами[302], у них уже существовали два главных элемента муниципальной жизни: рынок и убежище.

Земледельческое население действительно нуждается в том и другом. Ей нужны места периодической концентрации: либо в мирное время, чтобы проводить собрания, принимать решения, обменивать продукты, покупать инструменты; либо в военное время, чтобы укрыть свои ресурсы и собрать свои силы. У лигуров были свои рыночные площади[303] и свои крепости[304].

Рынки были открытыми и легкодоступными площадями, настоящими полями собраний, расположенными на перекрёстках больших дорог, при устьях или слияниях рек, близ портов или самых удобных бухт. Прежде чем существовать как города, Марсель и Нарбонна были, без сомнения, местами встречи лигурийских племён, пришедших обменять свои продукты и купить тысячу странных предметов, которые пираты их крови привозили из далёких походов[305]: я думаю даже, что уже в седьмом веке эти места получили от туземцев имя, которое они носят ещё сегодня[306]. Бордо в то время также был человеческой станцией, ярмаркой или рынком[307].

Напротив, в наименее доступных местах лигуры в момент опасности запирали, в укрытии от врагов, своих женщин и детей, свой скот и свои припасы[308]. Горные страны были усеяны обширными редутами, образованными прочными стенами из сухого камня и защищёнными ещё лучше крутизной скал, на которых они были построены[309]. Когда, теснимые вплотную противником, масса воинов племени присоединялась там к своим женщинам и животным, они думали, что им больше нечего бояться других людей: и это должно было быть верно до прихода кельтов или римлян. В низких землях острова рек, сваи озёр, болот и торфяников предлагали отличные убежища для имущества и людей: Лютеция, или Париж, на острове Сены с болотистыми берегами, была в начале своей жизни не чем иным, как центральным убежищем племени, и именно лигурам она обязана своим именем Lutetia[310]; озёрные города Швейцарии и Савойи, кажется, были не постоянными жилищами, а общими амбарами для многих семей.

Большинство этих группировок людей, постоянных или периодических, брали имя источника, который их питал. Ним и Оранж, Алезия и Бибракта, города Юга и Севера, были сначала именами источников, близ которых семьи собирались[311]. И это были одновременно имена божественных Духов, которые жили в этих источниках. Источники порождали одновременно города и религии[312]: и одно и то же слово смешивало жизнь природы, жизнь людей и жизнь богов.

XVI. — СОЦИАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ

Мы знаем институты лигуров лишь по фрагментам, и ещё эти обломки почти все происходят от альпийских или апеннинских племён римской эпохи. Однако видно, что их социальное и политическое состояние походило на состояние народов того же имени, которые некогда владели всей Галлией: ибо даже после веков контакта с Этрурией и торговцами моря эти лигурийские общества оставались рудиментарными. Частная собственность не засвидетельствована там никаким заметным следом. В семьях происхождение устанавливалось от отца к ребёнку [313], как и в самых цивилизованных государствах средиземноморского мира. Но они ещё благочестиво сохраняли куваду, то есть один из самых странных намёков на матриархат, которые сохранило человечество, и последний след конфликта между новыми правами отца и этим всемогуществом материнской крови, которое было законом у отсталых народов: если рождался ребёнок, роженица сама очищала его в водах соседнего источника, затем возвращалась к текущим работам земли или хижины; а муж ложился в постель, как будто чтобы вступить во владение этим отцовским правом, которое обычай так долго ему отказывал.

Что более всего удивляет в рассказах, где древние повествовали о судьбах лигурийских народов, — это минимальное место, отведённое личности людей. Я хочу сказать, что никогда в истории их войн и битв историки прошлого не произносили имени ни одного из их вождей. Они сопротивлялись римлянам с упорством, равным или превосходящим упорство испанцев и галлов; они одержали более одной удивительной победы. Но, тогда как почти у всех наций борьба за независимость персонифицировалась в именах вождей — Вириат, Югурта, Верцингеторикс, Арминий и многие другие, — лигурийские ратные дела, бои и осады предстают в тусклом облике анонимных действий. Ни один царь не заявил на них своих прав. Можно подумать, что эти народы не знали влияния, которое может оказать на других людей более сильная воля, более ясный ум: это смутные массы, которые не одушевляет дыхание высшей индивидуальности. Они не умеют причащаться, как часто делали греки и галлы, в славе живого героя.

Это отсутствие сил и общих идей[314] отчасти следствие их политического состояния. Ни одна древняя population не была более неспособна группироваться под великими государями.

Лигуры подчинялись либо старейшинам или вождям[315], либо скорее наследственным царям[316]. Возможно, что эти цари, как многие царьки Африки, были отвратительными деспотами, господствующими через страх над спинами и членами своего человеческого скота: вид главных погребальных курганов, заставил сказать, что сотни людей были грубо принуждены строить подземное жилище своих господ. Но столь же вероятно, что эти цари имели более мягкие нравы и были лишь главами семей или кланов, судьями, жрецами и отцами своего племени, и не более. Во всяком случае, сколь бы могущественными их ни предполагали, они никогда не командовали более чем несколькими тысячами существ: когда фокейские колонисты высадятся в Марселе, они найдут перед собой доброго царя-патриарха, любезного и отеческого, владыку крошечного государства в несколько тысяч гектаров и соседа других царей, которые не были богаче.

Ибо режим племени всегда был свойствен политической жизни лигуров. Почва Галлии была, без сомнения, разделена на полтысячи малых территорий[317]; и каждая из них, владение одного человеческого общества, имела свои деревни и их вождей, своего царя и своих старейшин, цитадели своих кланов, своё коллективное убежище, своё место рынка, свои леса и свои поля культуры. Сегобриги, у которых была основана Массилия, занимали лишь низкую равнину Юво[318] и горы, которые над ней господствуют[319]. Десять племён и более делили страну между Роной, Любероном, Морскими горами и морем[320]. Тридцать-сорок других образовались в большой цепи Альп от Ла-Тюрби до Сен-Готарда[321]: их было не менее трёх, установленных в одном только Вале[322]; два делили Верхнюю и Нижнюю Морьенн[323]; маленького региона Кейра хватало для племени квариатов[324]. Альпийские ложбины, пиренейские долины, открытые равнины, где сливаются реки, берега прудов в пустошах, заливы на морях — каждая прогалина природы имела своё особое племя: оно было объединением нескольких сотен семей, сгруппированных для охоты, рыболовства или культуры вдоль ручья, озера[325] или изгиба берега, и останавливающих свои владения на линии лесов, болот или открытого моря, которые замыкали их горизонт[326].

Лигуры были почти всегда бессильны, по крайней мере в известные времена, понять другой способ группироваться. Это состояние раздробленности длилось до конца их независимости[327]. Когда римляне напали на тех из Альп и Апеннин, более одного раза соседним племенам случалось объединяться, чтобы противостоять врагу: молитвы и клятвы обменивались от одного рынка к другому; святой закон соединял разных вождей и семьи, которые им подчинялись[328]. Но этот закон длился лишь время войны, и, когда опасность была устранена, каждая группа возвращалась на своё обычное место и к своей изолированной жизни в складках своей горы.

Однако в некоторых более открытых регионах, более изрезанных естественными путями, более посещаемых торговцами или иностранными моряками, более прочные связи, кажется, соединяли пограничные племена и объединяли их для общей жизни[329]. Вокруг морских и торговых центров образовались эти зародыши империи или народа. В равнине Лангедока уже в шестом веке образовалось великолепное царство элизиков с Нарбонной в качестве столицы[330]. То из Руссильона подчинялось в ту же эпоху народу сордов, сгруппированных близ посещаемого рынка Пирене (Пор-Вандр?)[331]. Вполне возможно, что мощная конфедерация такого рода возникла тогда вдоль залива Морбиана и венетских берегов: эксплуатация моря, армориканского олова и погребальных обрядов могла создать в этих краях богатое и могущественное государство. Но чаще всего лигуры кажутся невосприимчивыми к широким политическим обществам. Они не сближались ни чтобы завоёвывать вовне, ни чтобы преобразовываться внутри. Если сотни племён, населявших Галлию, походили на те из Апеннин (а я думаю, что походили), желание прочного союза не парило над ними; они не были знакомы с этими обширными амбициями и общими мыслями, из которых могут выйти состоятельные нации.

XVII. — ТОРГОВЫЕ СНОШЕНИЯ

Это отсутствие постоянного союза не подразумевает абсолютной изоляции каждого из этих племён. Как они сближались в военное время, так и в мирное время они оставляли свои границы открытыми для торговцев, а возможно, также для мёртвых и скота.

Что система перегонов скота существовала уже в эти далёкие времена, что уже тогда вдоль широких и бесконечных путей стада овец спускались и поднимались каждый сезон между Пиренеями и Гасконью, Севеннами и Лангедоком, Альпами и Кро — это весьма вероятно[332]: но нельзя это доказать. — Если верно, что Арморика была избранной землёй для умерших, северо-запад Галлии должен был иметь, как Скифия времён Геродота, свои длинные священные тропы, где сменялись погребальные колесницы; и эти непрерывные марши к мёртвым прокладывали большие общие дороги, как позже, на севере и юге Средиземноморья, паломничества Святого Иакова и Мекки. — Но больше, чем благочестивые и больше, чем пастухи, именно торговцы в лигурийские времена проложили тропы путей общего интереса и признали перекрёстки, благоприятные для частых встреч. Экономические нужды и желания роскоши были причинами, которые поддерживали регулярное согласие между племенами.

Само собой разумеется, что состояние войны часто этому мешало, но оно не было более длительным у лигуров, чем у культурных народов, и древние даже иногда находили удовольствие в изображении варваров Северной Европы как возделывающих свои земли в мире, под благодетельными лучами Солнца, их бога[333]. Во всяком случае, между различными группами лигурийских народов были нормальные и весьма обширные торговые сношения[334]: возможно, торговцы пользовались моральным или религиозным престижем, который делал их неприкосновенными: греки позже рассказывали, что торговцы ходили взад и вперёд между Италией и Галлией по дороге Мон-Женевра, любезно принимаемые всеми, защищённые обычаями, проходя без опасности от одного племени к другому вдоль этих пятидесяти лье троп, столь благоприятных для засад[335]. Открытия, сделанные в озёрных стоянках и под мегалитами, — поразительное доказательство лёгкости, с которой предметы всякого рода циркулировали в Галлии самых далёких времён. Встречаются оружие или украшения из бронзы почти единообразно повсюду[336]: если они были отлиты на месте бродячими или туземными бронзовщиками[337], олово и медь могли быть лишь импортированы из часто очень далёких земель[338]. Существует к югу от Турени, в Гран-Пресиньи и окрестностях, обширное месторождение отличного кремня для изготовления топоров и наконечников стрел: резчики и полировщики камня извлекали оттуда веками бесчисленные количества оружия и инструментов, и с берегов Луары продукты Гран-Пресиньи распространились массой по всей Арморике, в Парижском бассейне, даже в Бельгии и через восточные пути вплоть до строителей свай швейцарских и альпийских озёр[339]. Туземцы лигурийской Галлии искали, чтобы делать из неё бусины и подвески ожерелий, своего рода зелёную бирюзу, которую называют каллаис: если этот материал встречался в Галлии, то лишь в ограниченном числе месторождений[340]; однако он был в употреблении у племён, весьма далёких друг от друга, — в Арморике[341], в долине Шаранты[342], в Провансе и Пиренеях[343]. Некоторые из продуктов, которые использовали лигуры, приходили по земле или по морю из ещё более далёких регионов. Янтарь, позже[344] соперник каллаиса как материал роскоши, транспортировался в Галлию с берегов Северного моря и прибывал от соседа к соседу вплоть до племён озёр Швейцарии и Савойи[345]. Эти полудикари с каменными и бронзовыми топорами имели серьёзную практику торговых обменов. На берегах Океана, как и на берегах Средиземноморья, угадывается с доисторических времён интенсивное движение каботажа и торговли мелочью[346]. Как море, великие реки тоже были элементами общей жизни и широкого любопытства: их подвижные воды приглашали к отплытию и соединяли людей от соседа к соседу[347].

Наконец, чужеземец больше не был ни изгнан, ни внушал страх на берегах двух морей, которые окаймляли лигурийские земли. Традиции, оставленные рассказами древнейших мореплавателей, не предлагают тех сцен ужасов и панических бегств, которые мы находим в периплах африканских берегов[348]. Первая высадка, память о которой сохранила история, — высадка фокейцев — была помещена в рамку любовной идиллии[349].

Без сомнения, основатели Марселя имели в галльском Средиземноморье предшественников — египтян, критян, фригийцев, лидийцев, финикийцев, этрусков, иберов или тартессиев[350], которые приходили на эти самые берега сбывать свои товары и вкушать экзотические любови. Ни одна из талассократий, сменявших друг друга в Средиземноморье со времён Миноса, не должна была пренебрегать этими провансальскими берегами с привлекательным доступом. Эти финикийцы, которые обогнули Африку, которые оставили колонии и воздвигли храмы на угрюмых берегах Тингитаны[351], эти люди Тартесса, которые были более чем за тысячелетие до Христа смелыми открывателями западных земель[352], все эти вожди народов моря — Улисс Тира, Сидона или Гадеса, аргонавты критских или эгейских вод, смелые, ловкие, хитрые, жадные, мужественные, терпеливые и корыстные, которые не боялись ни смертельных опасностей, ни длин пространства, ни длительности времени, — знали, я полагаю, эти синие и глубокие бухты, которые предлагают самый надёжный отдых лодке и моряку. Я не колеблюсь принять их приход в Марсель, Пор-Вандр, Ампуриас[353] и другие места задолго до фокейцев. — Но я спешу сказать, что от их прохода ничего не осталось, даже имени и воспоминания[354].

На Внешнем море моряки Гадеса, туземцы или финикийские колонисты[355], которые отправлялись на север за английским оловом[356] и фризским янтарём[357], более одного раза делали остановку на бесконечных берегах Атлантики, ожидая ветра, предаваясь охоте и обменивая продукты или товары. Требовалось, говорили, иногда четыре месяца, чтобы добраться из Гадеса в Англию[358]: но это было, очевидно, останавливаясь без конца для мелкой торговли или мародёрства[359]. Я не могу поверить, в частности, что тартессии не знали этого чудесного пролива Пасахес[360], который приоткрывается, спокойный и глубокий, посреди бездн Океана и откуда лёгкая ложбина ведёт до богатых металлических жил Айи. От Гадеса до острова Уайт было уже непрестанное движение лодок и пирог: туземцы Великобритании и Ирландии совершали далёкие походы с той же смелостью, что и опытные матросы Андалусии[361], и между этими двумя морскими силами морская сила Морбиана сумела, конечно, занять своё место. Когда Гимилькон и Пифей за Уэссаном направятся к Корнуоллу, Фрисландии и Норвегии, они лишь последуют следам, оставленным веками их варварскими соперниками.