История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

V. — ФИЗИЧЕСКИЙ ТЕМПЕРАМЕНТ [90]

Изучение физического и морального темперамента лигуров наконец выведет нас из непроницаемой тьмы, в которой остаётся проблема их происхождения. У нас есть для его познания очевидцы. Те, кто обитал на берегах Сардинского моря, в Альпах Прованса и северных Апеннинах, часто посещались со времён основания Массилии греческими путешественниками и римскими генералами: они были тщательно наблюдаемы некоторыми; свидетельства, которые о них принесли, все согласуются [91]. — Вот портрет, который набрасывали около христианской эры об этих лигурийских народах, последних видимых ветвях народов, чьё имя занимало весь Запад. — Это был суровый род людей [92]. Лигур не блистал внешностью: его страна была бедна, он плохо питался, ему приходилось трудиться и потеть, чтобы найти посредственное пропитание, и его сжатое и исхудавшее тело, малый рост выдавали вечное усилие его жизни. Но у него была лишь видимость слабости, и этот хрупкий внешний вид скрывал крепкий каркас, твёрдые мускулы и члены невероятной эластичности. Ни один народ древности, даже греки, не умел сделать тело столь послушным и столь выносливым инструментом. Усталость никогда не валила лигура; его органы и суставы, казалось, отвечали его воле с непосредственной точностью. По силе он, говорят, стоил крупных диких зверей. Живя в суровых горах, часто среди снегов, эти люди приобрели уверенность икры, гибкость ноги, которые делали их первыми скалолазами мира [93]. Их называли непобедимыми пешеходами и в ходьбе, и в беге; в упорстве и скорости у лигуров не было соперников в средиземноморских странах: привычка языка присоединяла к их имени тот же эпитет «быстрый», что к зайцам и сернам их гор [94].

На войне у них почти не было кавалерии [95]; но они были несравненными пехотинцами и очень хорошими стрелками. Ибо мускулы их рук имели ту же твёрдость и ту же ловкость, что и мускулы их ног. Поставьте лицом к лицу самого большого из галлов и хрупкого лигура: побеждён будет галл. И эта быстрота руки и кисти соединялась у них с чудесной точностью глазомера: они были самыми искусными из всех охотников в том роде стрельбы, который самый деликатный, который требует более всего обоих физических качеств, — в стрельбе из пращи. Пусть птицы пролетят перед группой лигурийских пращников: каждая праща выберет свою жертву, и ни один удар не промахнётся [96].

Женщины в этой среде отвечали мужчинам: у тех была сила зверей, у этих — мощь самцов [97]. Они трудились на земле с тем же упорством. Греки рассказывали, не без оцепенения, что они работали до точного часа родов; родив ребёнка, они его мыли, затем возобновляли на мгновение прерванную задачу, пахая или полотя своими привычными движениями [98].

Эти лигуры были, следовательно, народами самых тяжёлых трудов [99]. Одни целый день, вооружённые тяжёлыми топорами, кололи и валили мощные деревья горы. Другие, согнувшись к земле, дробили камни своих скал, чтобы создать себе немного пахотной земли [100]. Третьи преследовали диких зверей. И самые смелые наконец, взойдя на лодки более простые, чем плоты, сделанные, возможно, из выдолбленных стволов деревьев, отправлялись бороздить моря в одинаковом неведении опасности и помощи и просили у далёких вод рыбу, в которой их берега были скупы[101]. Самыми счастливыми были пастухи берега и горы[102]: но другие — лесорубы, охотники, каменотёсы, моряки — были вечно в борьбе против всего, что сопротивляется человеку в природе: скалы, леса, зверя и моря. —

Читая это описание лигурийских существ и жизни, внезапно переносишься в самые древние периоды легендарной истории человечества: кажется, видишь в этих людях последних обитателей пещер[103], сынов горы[104], с длинными и косматыми шевелюрами[105], продолжающих перед этрусскими морями нищету своего мучительного существования[106].

Но были ли эти лигуры Приморских Альп и генуэзских Апеннин верным изображением тех, кто некогда населял всю Галлию? Походил ли весь вид на самые недавние отпрыски, которые он произвёл на берегах Средиземноморья?

Трудно утверждать. Условия страны Генуи, возможно, истинная причина этой физической конституции и этого рода жизни. Нет в Италии земли и моря более скудных. Почва не давала в изобилии ни хлеба, ни винограда, фруктовые деревья там росли плохо, лемех плуга не поднимал там ни одной глыбы, не смешанной с камнями[107]. Не суровость ли почвы создала мало-помалу суровость тел? Не плохая ли земля вынудила их к плохой жизни[108]? Кто знает, не имел ли лигур в долинах Роны или Алье, где природа из жирной почвы производит самую лёгкую пищу, более радостный вид и более мягкое существование?

Кажется однако, что некоторые из физических привычек альпийца и генуэзца были наследием темперамента или общих обычаев лигурийского вида. Главный характер, отмеченный у лигуров Океана и далёких времён, — необычайная скорость их бега[109]: и это тот, который чаще всего отмечали у их итальянских собратьев классических времён. Те с берегов Ла-Манша и Северного моря произвели на торговцев Гадеса впечатление наглых моряков, ведущих свои лодки из сшитой кожи среди худших штормов, столь же гордых в своей беззаботности, как их младшие братья Внутреннего моря[110]. Лигуры, на севере как на юге, были, следовательно, по крайней мере population быстрых пешеходов и моряков смелых подвигов.

VI. — МОРАЛЬНЫЙ ТЕМПЕРАМЕНТ

Эти крепкие работники были мало симпатичны древним. Те обходились с лигурами Апеннин, Альп и Прованса, единственными, чей моральный облик они описали, с отмеченной немилостью. Можно подумать, что аристократы Рима и любезные философы Греции упрекали их в том, что они не более чем чернорабочие, вечные подёнщики материальной жизни.

— У них, говорили, интеллектуальная жизнь не существовала. Это были самые неграмотные из народов. Они не писали, не рассказывали ничего о себе; у них не было ни истории, ни легенды: они не поддерживали с исчезнувшими людьми того общения чувств, которое составляет прелесть старых рассказов. Мечта и мысль ограничивались у них надеждой и радостью ежедневного хлеба[111].

Интеллект, однако, у них не отсутствовал. Но он был лишь помощником их физических нужд. Лигур имел ум, плодовитый на изобретения и обманы[112], особенно когда речь шла о краже или о выпутывании из плохого положения. Говорили обычно: «обмануть, как лигура»[113]. Он был одним из самых хитрых персонажей древности, своего рода варварским Улиссом. Когда Вергилий в «Энеиде» хочет добавить к банальному рассказу о единоборствах живописный эпизод военной хитрости, именно вождю лигуров он приписывает её изобретение[114]. Их интеллектуальные усилия тратились на засады и ложь, эти засады повседневной жизни[115].

Древность изображала их как отвратительных грабителей, разбойников больших дорог, очень жестоких и очень смелых, воров скота, убийц чужеземцев и, возможно, людоедов[116]. Это они, говорили, напали на Геркулеса в равнине Кро[117]; я полагаю, что лестригоны, которые так весело пожрали спутников Улисса, были лигурами Сардинии[118]. Легенда говорила лишь об их злодеяниях на земле. Но, будучи закалёнными матросами, они не берегли своих морских дерзостей для законных прибылей и торговли, и их видели грабящими фактории и обшаривающими берега западного Средиземноморья вплоть до Гибралтарского пролива и окрестностей Гадеса[119]. В конце концов, разбой и пиратство были почти навязаны им бедностью их страны и необходимостью жить.

Однако они не показали себя неспособными к более человечным качествам. При случае они становились столь же гостеприимными, как любые дикие племена: мы увидим изящный приём, который окажут фокейским грекам те из Марселя. Традиция сообщала, что дорога Дюранс и Мон-Женевра стала одной из самых безопасных на Западе, и она проходила через земли лигуров[120]. Правда, им было выгодно не отпугивать богатых путешественников, периодический источник доходов: но по крайней мере они не были теми глупыми дикарями, которые видят в чужеземце лишь жертву для своих богов.

Наконец, это были чудесные бойцы — крепкие, упорные, упрямые, чуждые паникам, не знающие, что можно бояться смерти. Кроме кантабров северной Испании, ни один народ не утомлял генералов Рима больше, чем итальянские лигуры, всегда побеждённые и всегда мятежные[121]. Пришлось вырвать тысячи из их отчих гор, чтобы внести немного послушания в апеннинские регионы[122]. Иногда в час покорности целое племя убивало себя — мужчины, женщины и дети — и исчезало, чтобы остаться свободным, в страшном взаимном заклании[123].

Это мужество и эта любовь к независимости соединялись с необычайным культом родной почвы. Среди всех наций древности я не нахожу ни одной, которая была бы менее подвижной. Ни одно вторжение, ни одна завоевательная экспедиция не исходили из их страны[124]. Война оставалась для них прежде всего охотой, немедленным захватом добычи, которую уносят; они сражались и убивали, чтобы украсть товары и скот, а не чтобы удержать города. Они пиратствуют, грабят, разбойничают: но этот способ воевать — способ людей, которые не хотят обосноваться вне своего дома; они не умеют вести большую войну. Из всех имён древности именно лигурийское имя менее всего распространилось. Этруски, иберы, италиоты, эллины, кельты, бельги, германцы — все были в несколько моментов своей жизни народами в движении, которые колонизируют или аннексируют: лигуры были, напротив, population вечно оттесняемая, и против наций, которые их пересекали со всех сторон, они почти никогда не пытались предпринять наступательный возврат. Когда они ищут далёкие приключения, это исключительно на морских путях[125], и ремесло рыбака и моряка не несовместимо с упорной любовью к балкам и порогу хижины, с культом гробниц и очага: бегать по морю — значит избегать всякого иного жилища, кроме своего. Изгнанный врагом со своей земли, лигур возвращается туда, как только может[126]. Самое большое наказание, которое можно ему навязать, — заставить его эмигрировать навсегда[127]. Неодолимая сила соединяет его с гробницами предков и пенатами его жизни[128], и он кажется созданным по образу своих гор, твёрдый и устойчивый, как они. —

Повторяю, этот моральный портрет относился лишь к лигурам Апеннин и Альп. Мы увидим, что, без сомнения, во многом галльские [лигуры] на них походили. Но ни один древний писатель этого не сказал.

VII. — БОГИ [129]

О религии лигуров у нас нет никакой уверенности: я говорю и о тех из классической Италии, и о тех из доисторической Галлии. Ни они сами, ни греко-римляне не оставили никакого воспоминания, письменного или выгравированного, о верованиях и обрядах, которые они практиковали. Их отвращение ко всякой литературе обрекло их соседей на невежество, а их богов на молчание.

Я попытаюсь однако предположить здесь, какой была лигурийская религия; и, руководствуясь надписями римской эпохи[130], смутными аллюзиями, скользящими в текстах, наименее неопределёнными законами религиозных фактов, я хотел бы восстановить веру наших первых известных предков.

Она была, я думаю, тесно связана с жизнью почвы. Эти оседлые люди, привязанные к уголку, который они возделывали, живущие землёй и для неё, навсегда закрепили на самой этой земле богов, которые порождали их страхи и надежды. Они одушевляли Духами или Гениями формы природы, которые их окружали, — источники и озёра, реки и горы, и физическая карта лигурийских стран была изображением их пантеона[131].

Из всех вещей почвы источники, как мы видели, наиболее полезны для человеческой жизни; они были также теми, чьё существование, капризное и разнообразное, более всего напоминало эту жизнь. Их журчание казалось похожим на голоса; они тоже бежали и прыгали, и эти тысячи изменений их вида и их шумов, которые пробуждают столько поэтических образов в литературные времена, умножали у древних ощущения религиозного контакта[132]. Утоляя жажду человека, они ему улыбаются, веселят или удивляют его. Можно подумать, что они с ним говорят, и он ищет их понять. У них нет для его детского воображения холодной суровости неподвижных лесов; они — из всех сил природы те, что были наиболее близки его душе[133]. Затем, сколько бесценных благодеяний он ждал от этих добрых и живых кормилиц! Именно источник освежает, успокаивает и очищает, облегчает лихорадку, возвращает силу и лечит болезнь: у него было столько же добродетелей, сколько форм. Если именно вокруг источников росли человеческие группы, они были для этих же групп постоянными местами их молитв: создательницами первых обществ и их первыми богами[134]. — К лигурийской эпохе восходит культ святых источников, я должен сказать — всех источников Галлии. Ибо святость была неотделима от них, и, холодные или горячие, они были одинаково духами или гениями, богами или богинями: и Дивона, источник Бордо [135], и источник Нима[136], как и Сена, Йонна и марсельская Юво, или более энергичные воды Нери, Люшона и Бурбона[137]. Растворялись ли они в лесах, были ли они благочестиво собраны людьми, жили ли они краткой и скромной жизнью сельского ручья, простирались ли в бездонных озёрах, безднах таинственных вод[138], или случайности почвы призывали их к славной роли великой реки — имя, которое носили источники Галлии, всегда было именем Гения, которому в них поклонялись[139]. — Давая им это имя, лигуры закрепили их священное существование.

Культ источника в пересечённых местностях соединялся с культом холма, из которого он выходил: их часто называли одним и тем же словом. Бибракта, Алезия — названия источников, которые перешли на гору, откуда выходила вода[140]. Люди смешивали в одном поклонении и под общим словом неподвижную и немую скалу и живой источник, который она, казалось, производила[141]. Возможно, в их мысли оба были одним и тем же Духом, душой места и источником его жизни.

Впрочем, у них был особый культ самых высоких вершин[142], которые показывали на горизонте равнин свою изолированную и господствующую голову. Эти вершины тоже жили собственной жизнью, с тёмными или светлыми аспектами своей вершины, предзнаменованием бури или хорошей погоды[143], с ясностями, которые их окружают на восходе солнца, с облаками, которые там собираются, молниями, которые их бороздят, громом, который там разражается, и особенно с ветрами, которые они развязывают со своих склонов[144] и которые казались самими дыханиями их божества. Народы Альп, Апеннин, Пиренеев все поклонялись Духам своих гор, то под именем penn-, «скала» или «голова»[145], то под именем vent-, «тот, кто ветрит»: не потому, что эти слова обозначали великого общего бога, парящего над горами, общего Духа высот; но каждая выступающая масса имела своего Гения, собственного и верховного господина страны, которая смотрела в его сторону.

После воды и скалы растительность была третьей сущностью богов, и она тоже, дерево или растение, имела свой священный язык: arbor numen habet[146]. — Дерево особенно было грозным Духом; ибо оно становится большим и сильным, оно поднимается к небесам, оно изолируется в очень чёткой индивидуальности, оно — лес само по себе, оно переживает человека, который видел, как оно росло[147]. Поэтому лигуры почитали самые мощные деревья своих стран, которые были в то же время наиболее полезны для их домашней жизни: буки и дубы, с великолепным обликом, с деревом, богатым теплом и resistant силой, с питательными буковыми орешками и желудями. Возможно, даже бук был предметом более интенсивного культа[148]: дерево властное, независимое и исключительное, оно душит другие виды, и его рост часто более внушителен, более прям и более свободен, чем у дуба[149]. — К этой далёкой эпохе восходит также особое поклонение некоторых трав с тайными добродетелями или странной жизнью: шалфей и вербена благоухающие, верные спутники человеческих жилищ, утешения страдающего человека[150]; и омела, самое необычайное из растений, которое одно не берёт свою жизнь и силы из почвы, чьё семя распространяют птицы, которое, кажется, приходит с неба и наклоняется к земле[151] и которое разворачивается, вечное в своей тёмной зелени, в момент, когда деревья, которые его несут, высыхают и кажутся умирающими, — постоянный вызов всем привычкам окружающей природы[152].

Наконец, другие Духи одушевляли птиц неба и зверей земли. Самые грозные или самые сильные живые существа, враги человека или оплодотворители его стад, были для него столькими же богами: медведь, кабан и волк его лесов, бык с воинственными рогами и баран, отец его скота[153]. — Два животных особенно привлекали его наивное внимание: ворон и змея. Змея, обычно безвредная, привязывалась к углублению скалы, к кусту, к стволу или ветвям дерева: как человек, она имела своё жилище, и как он, она задерживалась на краю источников, и как дерево и источник, она, казалось, выходила из плодородной земли[154]. Ворон напоминал среди существ воздуха то, чем казался источник на почве: он был болтлив, подвижен, капризен и упрям одновременно; его крики имели бесконечные модуляции; затем, когда он устраивался на холме, он возвращался туда без конца и жил там, почти вечный, старше поколений людей[155]. И человеческие семьи, которые снова видели змею у её источника, ворона на его вершине, и оба часто послушными и ручными, могли верить, что они — истинные Гении места, и они связывали их в своём благочестии с источником, деревьями и горой[156].

Таким образом, мириады Духов населяли Галлию. Не будем думать, что люди поклонялись в них живым силам природы. То, что происходило в их душе, было проще, яснее, конкретнее, чем смутное уважение к высшей силе. Они видели в этих существах, которые их окружали, — источник, дерево или ворон, — Гениев, обитающих на земле, каждый со своим собственным владением, господин и защитник места. Семьи делили с ними уголки почвы, которые они населяли. Мир был сделан из тысяч богов и тысяч людей, живущих бок о бок, и племена знали главным образом Духов, которые обитали рядом с ними [157]. Лигурийская Галлия, как Италия доброго царя Эвандра, была посвящена культу Фавнов и туземных Нимф.

Но из того, что такова была религия лигуров, не следует, что она была собственным делом народов, которым давали это имя: ничто не доказывает, что они не получили её от предыдущих народов. Эти верования были общим фоном их моральной жизни; но они могли прийти к ним по наследству от их анонимных предков.

Ибо эта религия почвы — из тех, которые не разрушаются и которые передаются из века в век, от побеждённых к победителям, вместе с владением и выгодами самой почвы. Взяв землю у лигуров, галлы приняли одновременно её урожаи, имена и богов; и после них ни римляне, ни варвары, ни христиане никогда не искоренят из своих владений, тридцать-сорок раз вековых, Гениев гор и источников, Духов-защитников мест. Поскольку почва кормит и источник лечит, в них должна быть сила, какова бы она ни была. Эти боги — самые полезные, самые близкие, самые лучшие из всех. Ибо человек нуждается в беседе со своими богами; он принимает, в крайнем случае, что они невидимы: но он хочет их очень близкими и привязанными к жилищу, как ворон к своей скале. Христианство победило массы, стало народной верой лишь тогда, когда города и деревни получили свои гробницы местных святых, целителей болезней и защитников урожаев: что позволило людям на некоторое время обойтись без древних Гениев источников, скал и деревьев [158]. Но те, впрочем, быстро вернулись, то на краю официальной религии, то под терпимым укрытием, которое она им предлагала: колдовство имело своих фей и дам, а христианство — своих Дев, те и другие делили между собой горы, леса и источники, сёстры-враги и несхожие наследницы общих матерей. И даже эта вражда была лишь перемежающейся. Жанна д'Арк никогда не слышала яснее голоса своих святых, чем в старых лесах, пропитанных языческими практиками: её детство прошло в странном и трогательном христианстве, ещё полностью заряженном тайнами древней сельской веры. Эти спутники Жанны, которые идут лечиться к Фонтану Крыжовника, этот Великий Бук, у подножия которого священник поёт Евангелие накануне Вознесения, эти благочестивые остановки крестов Христа у каждого источника [159] — всё это возвращает нашу мысль на двадцать веков назад, в полное время царей Сатурна и Фавна; и эта душа героини, которая в конце концов зависит от самых тонких чувств современной нации, заимствовала свои первые мысли у самых далёких и самых наивных представлений о жизни природы. На этом неискоренимом стволе религии почвы все новые боги привили свой культ. И ещё сегодня внезапная и неслыханная популярность некоторых святилищ на высотах и некоторых паломничеств к источникам показывает нам, с какой верностью человек сохраняет религиозный фонд лигуров.

Но уже в эти лигурийские времена, без сомнения, парила над нераспутываемой мешаниной Гениев мест религия некоторых общих сил, действующих на всех людей и внушающих им похожие мысли. Эти силы были, впрочем, как и местные Духи, исключительно теми, которых видели глазами, воспринимали чувствами. Земля, Солнце, Огонь, Луна [160], Вечерняя звезда[161] и нежная Утренняя звезда, возвещающая день[162] — высшие существа природы, которые повсюду производят свет, тепло и жизнь: вот единственные великие боги, которых знал лигурийский мир[163].

Из этих божеств с широким действием Земля была, без сомнения, самой почитаемой, либо в форме женского божества, изолированного и верховного [164], либо связанного с каким-нибудь спутником, варварским Сатурном, который был бы одновременно её сыном и её супругом, рождённым и рождающим ею, как семена пшеницы смешиваются с почвой, которая их произвела[165]: царство Сатурна, первобытного бога Италии, охватывало, я думаю, весь лигурийский Запад. Земля, чей культ символизировало это царство, не была ли истинной создательницей, непрестанно обновляющей урожаи пшеницы и племена людей, одновременно матерью людей и матерью этих тысяч богов — источников, деревьев и скал, которые выходили из недр почвы? От неё всё приходило, в неё всё возвращалось, и сами светила. Тайна земного производства — возможно, первая, которая расширила религию за узкие пределы страха перед соседним Гением[166].

В этом также лигурийский фонд не исчез. В обрядах всех религий, которые будут сменять друг друга в Галлии, мы найдём следы культа Солнца и культа Земли. Когда мы празднуем рождение Христа в эти декабрьские дни, когда обновлённое солнце возобновляет свой бег, мы лишь разделяем радость наших первых предков, шумно празднующих обновление необходимого светила[167]. Сколько наивных молитв в полях и деревнях в майские дни и великий августовский праздник, которые сегодня адресованы Божественной Матери, вознесённой на небо, а некогда шли к Земле внизу, Матери Богов и Людей[168]!

VIII. — ОБРЯДЫ

Кельтская религия присвоит всех этих богов. Тем более она поглотит множество лигурийских обрядов в своём культе и своём гадании, ибо человек менее охотно оставляет свои церемонии, чем свои догмы, реже меняет рамку, чем цель своей религиозной жизни, и слова, направленные к одному богу, часто были созданы для другого бога, которого он низложил. Поэтому многие жесты или формулы, которые мы приписываем кельтам, — лишь вечное повторение привычек их предшественников. — Вот среди религиозных институтов галлов те, которые они либо заимствовали у предыдущих народов, либо разделяли с ними. Лигуры были свирепыми жертвоприносителями людей. Их боги были лакомы до человеческих жертв, и вероятно, что во время жертвоприношений верующие делили кровь и плоть со своими Духами в общении священной трапезы[169]. Ещё в 175 году до нашей эры апеннинские лигуры разрезали тела своих пленников, чтобы предложить их божественным силам[170]. Возможно, некогда те получили в жертву также заблудившихся в Альпах чужеземцев: но Геркулес, говорят, дал понять туземцам, что выгоднее торговать с греками или этрусками, чем подавать их богам на пирах[171].

Религия у них была ещё более цепкой, чем смертоносной. Она, без сомнения, регулировала мельчайшие детали их жизни. Она во всяком случае делала войну священным заклятием[172]: сколь бы хитры и храбры они ни были, они ждали победы столько же от чар и злых чар, сколько от засад и мужества. Рассказывали, что в лигурийской армии всегда было engaged лишь половина людей; другие играли музыку, чтобы привлечь благосклонность богов[173]. Эти народы были постоянной добычей для божества: и это были, я думаю, племена лигурийского происхождения — те бретонцы или ирландцы первых веков, которые, мужчины или женщины, пророчествовали под дыханием божественных духов[174].

Наконец, религия обрамляла землю так же, как она вдохновляла людей.

На островах, которые окаймляли берега Атлантики, на главных мысах, нависавших над Внешним морем, иностранные мореплаватели отметят в галльскую эпоху существование туземных святилищ с чудовищными обрядами, со странными служителями. Я убеждён, что все они предшествуют кельтскому вторжению. — Напротив устья Луары был остров Вакханок[175] (Ле-Круазик?): замужние женщины жили там в благочестивом братстве, но вдали от присутствия своих мужей, сосланных на другой берег на периодическое оставление. В святой земле каждый год они сами отстраивали между восходом и закатом солнца крышу божественного здания; и если одна из них роняла свою ношу материалов, её спутницы разрывали её на части и обходили ограду с воем безумия, неся члены своей жертвы: не проходило годовщины такого рода без ритуального убийства, гарантии прочности и святости для обновлённого здания[176]. — Этим смертоносным и одиноким обрядам противостояло гостеприимство пророчиц острова Сена (Сен): те всегда были готовы принять тех, кто специально отправлялся из своей страны, чтобы прибегнуть к их божественным услугам. Они полностью принадлежали тайнам культа природы, аналогичного культу Вакха: они умели поднимать бури, превращаться в зверей, лечить все болезни, предсказывать будущее — присяжные колдуньи западного моря и владычицы его ветров[177]. — В другом месте, на острове, соседнем с островом Бретань, праздновались обряды, напоминавшие обряды Цереры и Прозерпины[178], то есть вдохновлённые материнством Земли. — Дальше от Галлии другие острова и другие мысы Западной Европы были увенчаны древнейшими варварами святилищами этого рода. Вдоль берегов Испании островки и мысы были посвящены туземным Сатурнам или Венерам, божествам плодородных сил; на Балтике Рюген показывал свой лес богини Нертус, германской Земли[179]; Италия установила Цирцею-чародейку близ мощного мыса, а сивиллу Кум — в пещере грозной цитадели: и та и другая оказывали мореплавателям Средиземноморья те же гадательные услуги, что Девять Дев Сены — мореплавателям Атлантики; Йерские острова имели свои алтари и свои обряды[180]; Бретань имела близ себя Мону (Англси), остров священных рощ, осквернённых кровью стольких человеческих жертв[181]; и ещё дальше на север, на оконечности Шотландии, волны наполовину терялись в тумане, населённые несколькими святыми людьми, заповедным владением скованного Сатурна[182]. Священная привилегия повсюду окружала острова и мысы: народы моря находили там религию, в которой нуждались.