Они слепы: Зрячий Бог
- -
- 100%
- +
«Да иди ты к модье со своим суженым! Ты его видела хорошо если на этих плоских штуковинах… Портретах и фотографиях».
- А ты дурно поступаешь, пытаясь лгать ардийскому принцу! – не удержался он от возмущения и вслух. Теперь в голосе уже точно зазвучали приказные нотки, от которых Рауль так старался отучиться. - Ты была грустной, ещё когда я вошёл!
Он, впрочем, выбрал не того человека, которого можно тыкать носом в титул.
- Я пазехийская принцесса, - парировала Марлена, так резко разворачиваясь к нему, что ее волосы взметнулись, словно пламя лунного цвета. Она тоже заговорила гордо и высокомерно, как положено принцессе. – Я могу лгать, кому хочу, кроме Его Величества, моей матушки и Зрячего Бога!
Несмотря на всю серьёзность ситуации, Рауль с трудом сдержал улыбку. На первый взгляд Марлена Русполинни могла показаться тихоней, хорошенькой, но скучной. Однако она была единственной ровней Раулю, не ниже и не выше его, и только она умела ставить его на место, напоминая, что даже будучи принцем он не всегда главный. Это её качество нравилось Раулю, пожалуй, даже больше, чем другие.
- Можешь, конечно, – смягчил свой тон Рауль, чувствуя, как быстрый порыв возмущения исчезает. - Но разве хочешь? Вот я никогда тебе лгу, потому что не хочу. А не хочу, потому что люблю тебя.
Марлена больше не отворачивалась, но Рауль заметил, что взгляд она отвела. Казалось, она смотрела, как говорят пазехийцы, в одну точку, то есть всюду и в никуда. Так бывает, когда человеку неприятно о чём-то говорить. Или о чём-то слышать.
«Не о моей же любви?».
Марлена вздохнула.
- В этом и дело, Ваше Высочество, - печально и как-то даже обречённо проговорила она. - Вы меня любите, но не братской любовью.
«Значит, о любви. Но я не должен любить тебя братской любовью. Ты мне не сестра!».
По крайней мере, Марлена не была его родной сестрой. Два года назад отец Рауля, король Ардии Лоран Д'Альвар, женился на вдовствующей королеве соседней Пазехии, Карлотте Русполинни. С тех пор Ардия и Пазехия объединились в конфедерацию – это официально, а если быть точнее, гордая страна зрячих Пазехия подчинилась небольшой и слепой, но технически развитой Ардии. Теперь Пазехия не вела собственную внешнюю политику, целиком полагаясь на «страну-сестрицу», как их называли в газетах, передавала беглых зрячих с ардийским гражданством соверии и согласовывала все свои действия не только с Карлоттой, но и с отцом Рауля.
А ещё это значило, что Марлена, дочь Карлотты, Раулю сестра. Он знал это с самого начала, с того дня, как встретил её, сидя верхом, на перекрытом соверами Авельском вокзале, сходящую с личного паровоза отца, в простеньком дорожном платье. Знал – и всё равно влюбился. Впервые в жизни и, как казалось Раулю, навсегда. Ещё за день до того он расхохотался бы над ровесником, который протягивал девочке цветы, а потом… И Марлена ведь тоже! По крайней мере, так Раулю казалось.
Но вот теперь она напоминает ему не только, что она принцесса, но и что он – её сводный братец. Рауль сжал зубы так, что, казалось, они заскрипели на всю залу.
- Это леди Карлотта тебе сказала, да? – поинтересовался он, стараясь говорить спокойно и чувствуя, что с каждой секундой злость возвращается. Не на Марлену, конечно – на ее матушку.
Марлена, бедняжка, всё ещё глядела в одну точку и чуть не плакала. Когда она заговорила снова, голос её зазвучал безжизненно, словно у неё кто-то умер. И явно не пятидесятилетний жених из Гарении.
- Она нас видела ночью. Или её люди, не знаю.
Раулю живо представилась сегодняшняя ночь. Огромная луна висела над дворцовым парком в синем небе, словно вылитая из золота или серебра. Величественные статуи, сохранившиеся со времён ещё до Слепой Чумы или привезённые кем-то из Д'Альваров задолго до рождения Рауля, казались не знакомыми серыми увальнями, как днём, а загадочными призраками из древних поверий. Цветы и кустарники, прежде, как и в коридоре, растущие исключительно для запаха, а теперь приведённые в порядок Карлоттой, кружились вокруг них, двух будущих монархов, словно пары на балу. Сверчки пели свою природную песню, которая в тот момент казалась красивее, чем сложные композиции, которые старательно выводили величайшие скрипачи и пианисты Ардии на праздниках. Пахло розами, лилиями и свежестью. Трава мягко щекотала ноги, а плитка – холодила.
Марлена звонко смеялась, когда Рауль вёл её знакомыми тропинками, а потом останавливал под каким-нибудь деревцем, целуя или предлагая станцевать что-то самое забавное и противоречащее правилам этикета в их жизни. «Мы словно на сцене в театре», - восторженно шепнула она ему тогда. - «Только там пейзажи такие красивые, а люди – такие счастливые». Она, конечно, говорила о пазехийском театре. В Ардии театр был другой – без декораций, да и сцена там отличалась от заморских. Ардийские актёры не ходили и не плясали, исполняя своё творчество для незрячей публики. Они лишь говорили и иногда изображали иные звуки: дуновение ветра, звон, с каким сталкиваются современные сабли с рапирами или старые мечи, звуки выстрелов, если показывали иностранную драму – в Ардии личное огнестрельное оружие вроде револьверов, каким в совершенстве может овладеть только зрячий, было не в почёте. Самих актёров было совсем не видать: они находились в особой комнате, выстроенной так, чтобы звуки лучше распространялись по театру.
Рауль вздрогнул, вырываясь из сладкого омута воспоминаний. Ситуация-то была совсем несладкой. Их заметили! Но кто же? Да он высечь велит этого паршивца, если это был кто-то из прислуги!
- Утром она меня ударила, - продолжала Марлена, и обычно добрый к людям всех сословий Рауль прочно утвердился в своём жестоком желании. – И отправила меня к королевскому лекарю, чтобы он… - она совсем покраснела, - проверил, девица ли я ещё.
У Рауля внутри всё похолодело. Он слабо представлял, как это происходит… Когда девица перестаёт быть девицей и становится женщиной. Знал только, что дурно, если это происходит до первой брачной ночи, да слышал шепотки молодой прислуги, в подробностях обсуждавшей, как это было у них. От последнего Рауля выворачивало. Он любил Марлену, но не представлял, насколько надо любить человека, чтобы делать с ним то, о чем они говорили, из своего желания, а не ради продолжения фамилии. Впрочем, Рауль был ещё ребёнком. Он терпеть не мог, когда взрослые говорили ему эту фразу, но, может, когда он вырастет, то поймёт?
В любом случае, предположение леди Карлотты, что Рауль стал бы порочить честь Марлены, его очень сильно покоробило. Даже оскорбило.
- Нам обоим по четырнадцать! – почти закричал он. Голос сбивался, ушам стало жарко, и едва ли причиной был зной шалера. - Разве мы стали бы… - он замахал руками, не в силах продолжить. Когда-то Рауль не понимал, откуда у него такая привычка, если другие всё равно не увидят, но благодаря Марлене понял: иногда движения говорят больше слов, даже на расстоянии. - Твоя мать просто!...
Но Марлена, казалось, ничего не слышала и не видела. Как и Рауль, на миг она погрузилась в воспоминания, только очень неприятные.
- Это было ужасно. – совсем уж тихо сказала она. Рауль тут же замолчал и остановился. - Очень унизительно. Я едва не лишилась чувств.
Какое-то время Рауль молчал, не в силах отвести глаз от Марлены и понятия не имея, что сказать. Какие слова будут выражать сочувствие и извинения, а не пресную вежливость.
«Говорят, крестьян не учат говорить грамотно и культурно. А нас вот не учат говорить искренне. Даже не знаю, что хуже».
- Я… Я поговорю с Карлоттой. – наконец сумел выдавить он. Имя мачехи оставило на языке горький привкус. Рауль на миг вспомнил её статную фигуру и суровый голос, и его передёрнуло. Он поспешно исправился: - Скажу отцу, чтобы он поговорил!
- И что же вы ему скажете? – поинтересовалась Марлена. - То же, что и мне, что вы меня любите? И что ответит он?
«Ничего хорошего», - подумал Рауль. – «Спросит, где это видано, чтобы дети короля и королевы, находившихся в законном браке, потом тоже поженились. Скажет, что это глупо, что через два года Марлена достигнет совершеннолетия, и ей подыщут достойную партию, а ещё через два тоже самое ждет и меня».
Он мог бы соврать Марлене, сделать вид, будто не понимает всего этого и верит, что отец сможет решить эту проблему с той же лёгкостью, с какой нанимал Раулю учителей и велел вычеркивать из меню продукты, на которые у него была аллергия. Но так было бы только хуже.
Поддавшись внезапному порыву, Рауль схватил руку, скромно лежащую на белоснежном платье, и поцеловал её. Больше всего ему захотелось сдернуть с ладони Марлены перчатку, чтобы она почувствовала жар, исходящий от его губ, а сам он коснулся её нежной, словно гаренийский шёлк, кожи, но он не хотел смущать её.
Отстранившись и заметив на лице Марлены тень улыбки, Рауль приободрился.
- Я что-нибудь придумаю, обещаю! – пылко заявил он. - Ты мне веришь?
Её открытый взгляд столкнулся с глазами Рауля.
- Я хочу верить. – прошептала Марлена. А потом снова перевела взгляд в пол. И сжала тоненькими длинными пальцами газовую ткань. - Но лучше нам пока не видеться… По ночам.
Рауль недовольно поджал губы, понимая, что она права.
«Что ж», - попытался приободрить себя он, - «Кое-что я могу и днем».
Только что он не хотел пугать Марлену, но теперь решил, что, в случае чего, она даст ему понять, если будет против. Мягко приподняв округлый подбородок Марлены, Рауль прижался губами к её губам. Нежные, влажноватые губы Марлены податливо приоткрылись, и Рауль почувствовал, как их дыхание одинаково сбивается, как они сами начинают пылать, словно вдруг стали с Марленой одним существом. Они впервые поцеловались несколько месяцев назад, но тогда скорее плюнули друг другу во рты, чем получили от этого удовольствие. Теперь было другое дело – поцелуй казался самым прекрасным и самым вкусным из всего, что только бывает на свете.
Сначала Марлена целовалась неохотно, словно просто слушалась воли Рауля. Наверное, ей всё ещё было не по себе из-за матери. На через какое-то время страсть огнём сожгла все её страхи и слезы, и она стала отвечать Раулю не менее горячо, чем целовался он сам.
Стук тяжёлой трости и чуть более легких каблуков мужских сапог, что донёсся из коридора, театральным звонком закончил сцену их поцелуя. Рауль ещё не успел полностью понять головой, что кто-то идет, а его тело уже отстранилось от Марлены. Они достаточно хорошо научились скрываться за время их тайных свиданий, чтобы за считанные секунды из влюблённых превращаться в принца и принцессу, невинно щебечущих о всяких приличных вещах. Марлена тоже оказалась быстрой: не успел тот, кто прервал их, дойти до комнаты, а она уже повернулась к своему роялю и даже умудрилась начать что-то наигрывать. Сердце Рауля бешено колотилось где-то в горле, уши и щеки полыхали, но какая-то часть его умудрилась отметить, что теперь звучал совсем не «Романс о Слепой Чуме». Лёгкие, быстрые аккорды складывались в незатейливую, но весёлую песенку. Это заставило его вздохнуть с облегчением.
Снова Рауль вздохнул, когда увидел вошедшего. Будь это леди Карлотта, им бы не поздоровилось, несмотря на меры предосторожности: они с Марленой стояли теперь достаточно далеко друг от друга, но оба были красными, и мачеха наверняка догадалась бы, что это значит. Однако в дверном проёме появился лысеющий белоглазый человечек с брюшком и круглым лицом. Слепой – значит, бояться нечего, тем более что Рауль теперь никуда не бежал. Это был месье Ришар, его учитель.
- Ваше Высочество, - почтительно произнёс он, ударив сапогом об пол – ардийский жест вежливости, такой же, как пазехийские и корнерлендские поклоны. Рауль поспешно, наверное, слишком поспешно ответил ему тем же. Домашний ботинок топнул совсем тихо, в отличие от каблука. – Его Величество требует вас в Зал собраний Учёного Совета.
Глава седьмая
Когда Рауль достаточно подрос, чтобы облазить весь Авëльский дворец – пожалуй, даже те места, куда лазать не следовало, - он мысленно разделил его на три части.
Первая часть была «Домашняя». Именно в ней он находился, придя к Марлене. В неё входили покои всех членов королевской семьи с гостиными, спальнями и кабинетами, классы для учёбы, столовые и даже огромная зала на первом этаже, где Рауля учили фехтованию, а остальные жители дворца тренировались в боевых искусствах в свободное от его уроков время. Кажется, именно в этой части Рауль родился. Здесь он ел, спал, учился, занимался всякой ерундой и вообще проводил большую часть времени. Здесь он мог не думать о том, что надо надевать перчатки и жаркую неудобную одежду и повсюду таскать с собой трость. Здесь было уютно, светло и очень свободно.
Вторую часть Рауль называл «Интересной». Когда он показал её Марлене, она сказала, что эта часть похожа на музей. Рауль не понял, что она имеет ввиду, но потом Марлена объяснила – оказывается, в Пазехии существуют дома, куда свозят всякие древние штуки, и люди ходят на них поглазеть. В Ардии, понятное дело, такого быть не могло. Вероятно, именно из-за этого древние диковинные подарки, которые посылали ардийскому королю или привозили с собой его гости, а также слишком дорогое и любопытное старьё складировали в отдельных коридорах и залах дворца. Чего тут только не было! Расшитые ковры из Гарении, древнеардийские рыцарские доспехи с оружием, загадочные растения и музыкальные инструменты с разных уголков мира, картины и странные пазехийские географическое карты – не объемные, как в Ардии, а плоские. В одном зале с пола до потолка гигантскими стеллажами возвышалась даже библиотека с заморскими книгами, где на странных тоненьких страницах чернилами и краской были выведены тысячи разных фактов и историй. Когда-то Рауль глядел на них с тоской, понимая, что, несмотря на зрение, едва ли сможет их изучить. Теперь Марлена немного учила его читать по-пазехийски, также, как когда-то научила названиям цветов. Рауль с нетерпением ждал момента, когда его знаний станет достаточно, чтобы начать осваивать пазехийскую часть библиотеки. Пока он прятал под подушкой тоненький томик детских сказок народов мира на этом языке, каждый вечер сражаясь с причудливыми закорючками, чтобы узнать очередную историю о храбром путешественнике, спасающем свою принцессу рыцаре или наделенном человеческими качествами волке.
Рауль бы не вылезал из «Интересной» части, если бы мог. Однако в какой-то момент он понял: взрослые могут догадаться, что он зрячий, способный оценить все те вещи, которые стоят в прохладных комнатах. Его бы едва ли повесили (довольно двулично, ведь зрячих ардийцев-не-принцев казнят), но отцу сказали бы точно. И ему приходилось делать вид, будто он забрёл сюда случайно или совсем от скуки, и гулять по извилистым коридорам ровно до того момента, пока в них не появится кто-то ещё.
Третья часть была «Рабочей». Только сюда допускали тех, кто не живёт во дворце, здесь же отец Рауля, собственно, служил – то есть правил. Рауль заходил сюда всего пару раз, и больше не горел желанием возвращаться в «рабочую» зону: прямые тёмные коридоры навевали тоску, тихие кабинеты, казалось, насквозь пропахли приглушёнными разговорами, от которых тянуло в сон. Рауль порой с ужасом думал о том, что рано или поздно ему тоже придётся сидеть в одном из залов, выслушивая отчёты министров и принимая решения разных проблем. И вот теперь отец звал его в Зал собраний Учёного Совета – одно из самых главных «рабочих» мест.
- Зачем отец вызывает меня? – спросил Рауль, следуя за Ришаром из гостеприимных комнат Марлены, по-девичьи милых и по-пазехийски обустроенных так, чтобы глаз радовался, в суровую и рабочую середину дворца. В ней Рауль со своими домашними туфлями и без трости чувствовал себя чуждым, как если бы оказался голым посреди полной зрячих улицы. Ришар в своём мундире – напоминании о былой службе – выглядел здесь куда более своим.
- Его Величество полагает, что вас пора приучать к делам политики, - сдержанно ответил Ришар, не сбавляя темпа. – Он сказал, что сегодня на Учёном Совете будут обсуждаться весьма любопытные вопросы.
Рауль скривился, будто съел что-то горькое, и с трудом удержался от зевка. Знал он их, эти «любопытные вопросы». Отец рассказывал ему, что обсуждают на Советах. В Авеле казнено столько-то зрячих; такой-то учёный создал новый вид оружия, поражающий на такое-то расстояние; внешняя разведка передала такие-то сведения, а внутренняя узнала о том-то – конечно, всё это без красочных описаний приключений, и сведения эти звучат как пересказ обыденной жизни совершенно незнакомых Раулю людей; ард поднялся на столько-то процентов, а кинель на столько-то упал; из-за неурожая эти продукты поднялись в цене, а те – опустились, и короне следует купить то-то, чтобы потом выгодно поставлять другим странам. Невыносимая скука. Говорить с Марленой, читать, да даже учить языки с математикой или тренироваться с рапирой и саблей было в сто раз интереснее! Настроение Рауля, чуточку поднявшееся после поцелуя с Марленой, тут же опустилось. Сколько же будет идти этот дурацкий Совет? Час? Два? Больше? И отпустит ли Рауля отец пораньше или будет держать до конца?
В тоскливых мыслях, затуманивших голову подобно тяжёлым грозовым тучам, Рауль не заметил, как оказался перед двумя огромными дубовыми дверями. Два стража в одинаковой по фасону и разной по цвету, потому что ардийцы не следили за этим и покупали у пазехийцев все ткани подряд, одежде стояли по бокам, глядя в пустоту слепыми глазами. Рауль знал их с детства, но идеально-прямые фигуры и длинные, остро отточенные алебарды в крепких руках – дань древности – наводили лёгкий страх.
- Его Высочество Рауль Д'Альвар, Его Сиятельство Жак Ришар, - представил себя и своего ученика-принца Ришар. Стражники с поразительной синхронностью стукнули каблуками. Отвечать людям их ранга было необязательным, хоть и вежливым жестом, который мало кто делал, но Рауль быстро стукнул в ответ. Выражения лиц стражников не изменились, но Раулю хотелось надеяться, что им было приятно уважение принца.
Также синхронно стражники взялись за округлые золотые ручки и потянули их на себя, отворяя двери. Рауль замешкался, но, заметив, что Ришар ждёт его, поспешно вошёл.
Ему открылся вид самого важного кабинета Ардии, в котором Рауль прежде не бывал. Здесь решалась судьба всего ардийского народа.
Рауль уже привык разочаровываться в людях и местах, которые считались великими и всеми обсуждались. На поверку места часто оказывались весьма скучными и ничем не примечательными, а люди – невзрачными, что голосом, что лицом похожими на тысячи остальных. Однако Зал собраний оказался… весьма недурственным. Пожалуй, даже достойным того, чтобы в нём заседали самые умные и талантливые люди Ардии.
Это был длинный, просторный зал с огромными окнами – то ли для воздуха, то ли для иностранных зрячих гостей. На ковре багрового, как кровь или авельское вино, цвета, что покрывал пол, почти во всю длину комнаты стоял огромный стол тёмного дерева. На столешнице в изобилии лежали бумаги, сильно отличающиеся от пазехийских и бумаг других «зрячих» стран – те были плоские, очень тоненькие, почти как ткань, а ардийские представляли собой дощечки с особым веществом, похожим на глину. Одни были свежие и мягкие, для письма, другие – с уже застывшими вырезанными буквами, для чтения. В центре стола возвышались несколько карт, которые сразу приковали любопытный взгляд Рауля. Наверняка редчайшие вещицы, сделанные по заказу отца: большие, не только с объемными буквами ардийского алфавита, но и с узорчатыми крохотными лесами, дворцами, стратегически важными объектами и водоёмами. Любо-дорого не только пощупать, но и посмотреть. Рауль сразу узнал и карту родной Ардии, и мировую, и карты других стран.
Стол окружали стулья с высокими резными спинками. Рауль насчитал двадцать три – на один больше, чем число членов Учёного Совета. Десять с одного бока стола, одиннадцать с другого, и по одному во главе. Сейчас несколько стульев оставались свободными, хотя, судя по всему, Совет уже начался.
Быстро окинув взглядом обстановку, Рауль вгляделся и в лица членов Совета. Несмотря на то, что на собрании он был впервые, большую часть этих людей он уже знал. Видел на всевозможных мероприятий, которые ему приходилось посещать, как принцу. Всякий раз отец представлял ему этих людей, и в конце концов Рауль их запомнил – и по голосам с именами, как следовало, и в лицо, потому что был зрячим.
Во главах стола, понятное дело, сидели король и королева Ардии, отец и мачеха Рауля. Марлена с самого своего приезда говорила Раулю, что он очень похож на отца. Сначала тот не мог взять в толк, почему она так считает: в Ардии схожесть определяли по голосу и телосложению – единственным вещам, которые могли услышать или ощутить чем чувством, что им оставила Слепая Чума и что называлось осязанием на расстоянии. Рауль был долговязый, худой, сколько ни корми, и очень нескладный. Голос же его только-только начинал ломаться с тонкого мальчишеского на мужской. По меркам Ардии его можно было назвать полной противоположностью отца – высокого, широкоплечего, подтянутого мужчины с прекрасной осанкой и идеальной военной выправкой, говорившего мягким бархатным басом, словом, короля в лучшем смысле этого слова.
Однако Марлена потом объяснила ему, что в других странах схожесть по голосу и строению вторична. В первую очередь смотрят на цвет глаз и волос, черты лица. Рауль не сразу научился замечать подобные сходства, но постепенно понял, что юноша, которого он видел в зеркале Марлены, и правда имеет много общего с отцом. Те же большие глаза, только у отца они были пустыми, а Рауля – зелёными, те же тонкие прямые рыжие волосы, тот же лоб, по форме похожий на сердечко, овальное лицо и самую чуточку длинный нос. Отчего-то, когда Рауль это заметил, его разобрала странная гордость. То ли приятно было оказаться похожим на человека, который читал ему в детстве сказки, несмотря на занятость, и всегда был примером для подражания, то ли какая-то часть Рауля все-таки сомневалась в том, что в нём течёт кровь Д'Альваров. Ведь не может же быть в королевской семье такого позора – один наследник, и зрячий! Оказалось, впрочем, что может…
В отличие от ардийских короля и принца, леди Карлотта и Марлена друг на друга не походили по меркам всех стран. Среднего роста, крепкая, загорелая леди Карлотта тридцати четырёх лет от роду, с холодным взглядом чёрных блестящих глаз и носом с горбинкой рядом с дочерью, полностью пошедшей в белокурую голубоглазую породу Русполинни, выглядела, словно могучий дуб, грозно возвышающийся над ромашкой. Рауль быстро отвёл взгляд, стоило только почувствовать, что грозная мачеха, вся в изумрудах и в зелёном бархатном платье, смотрит на него. Отчего-то ему всё время казалось, что именно Карлотта обязательно выдаст его секрет – зрение. И каждый раз, видя её, он молился всем восьми Ликам Зрячего Бога, чтобы этого не случилось. На самом деле, выдать его мог кто угодно, и Рауль удивлялся, отчего этого не сделал какой-нибудь достаточно знатный иностранец-зрячий, но пока все молчали, и он радовался этому подозрительному, вообще-то, милосердию придворных.
По левую руку от отца место было свободно – наверное, оставили для Рауля. По правую же сидел человек, тоже очень схожий с отцом, на сей раз почти по всем параметрам. Их можно было бы счесть за близнецов, только человек этот родился на шесть лет позже, а ещё отращивал усы. Усы эти в Ардии никто не мог видеть, включая их обладателя, а пощупать была бы способна разве только жена, если бы он не был холост, но про них во дворце, где все брились, ходили целые легенды. Отец как-то шепнул Раулю, что правдивой была легенда про Корнерленд. Мол, когда-то за него должна была пойти Её Высочество леди Кэтрин, принцесса Корнерленда, которая страсть как не любила усатых. А потом она вместе со своим отцом-королем взяла, да и отменила свадьбу. И усы были такой вот местью, которую леди Кэтрин, конечно, вряд ли увидит. «Он был в неё влюблён», - догадался Рауль, и отец плутовато, совсем не по-королевски ухмыльнулся. «Когда я ему об этом сказал, он мне чуть челюсть не сломал. Определенно, он был в неё влюблён», - согласился он. Конечно, отцу было лучше знать, ведь усатый человек был префектом Авëля, герцогом Кристофом Д'Альваром, или попросту дядей Крисом, младшим братом короля.
Места дальше занимали министры. Ленивый, толстый, с шевелюрой цвета соломы – Гаспар де Фело, министр иностранных дел. Мрачный, неприятный, черноволосый мужчина с сильным телом и умными, злыми и, самое пугающее, зрячими глазами, – Элиас де Юстус, министр соверии. И ещё министр, и ещё, и ещё.