Журнал «Парус» №92, 2025 г.

Владислав БУДАРИН. Ранняя весна

Ветер низовой толкнулся в дверь

И, открыв её ввалился в сени.

На дворе давно уже апрель,

А дохнуло холодом осенним.

Из сеней открытых по ногам

Тянет сквозняком и обновленьем.

У порога тень от сапога

Разлеглась, опухшая от лени.

Вот вам и весна – пора надежда,

А ведь как пригрело накануне!

А сегодня ветер, хоть и свеж,

Но без всяких мыслей об июне.

Из приблудной тучки мокрый снег

На дорогу падает и тает.

В комнате, как память о весне,

Воздух обновления витает.

Иван КАЛИТА. Морской дьявол

Ей говорили не бегать к морю,

Не выходить на причальный мостик.

Живёт, мол, дьявол в морском просторе

И коль заманит не сыщешь кости.

Ему лицо заменяет рожа,

Хвост вместо ног чешуей покрытый,

И пахнет рыбой от грубой кожи,

Большой плавник словно пик гранитный.

Ей все твердили: «Он – зверь! Он – монстр,

Глубин отродье, дикарь пучины».

Но для нее все слова, как воздух,

Как корабли проплывали мимо.

И снова легкой идёт походкой

Навстречу бризу, на дикий берег,

Где волны дарят песку щекотку,

Увидеть чтобы морского зверя.

И он возникнет фата́-морганой,

В ладони пряча янтарь и жемчуг,

С глазами цвета агар-агара.

И ей на сердце вдруг станет легче.

Нет он не монстр, не зверь, не дьявол,

А все рассказы – чужие страхи…

Одарит солнце улыбкой пьяной

Фрегатов бурки и шхун папахи.

Увидят люди морского беса,

Азарт в момент обратится мантрой,

Под властью разности интересов —

Поймать проклятого «ихтиандра»!

Расставят сети, радары включат,

Зарядят ружья, и выпьют виски…

Как не скрывайся луной за тучей,

Но всё ж окажешься в чьем-то списке.

Дрейфует шхуна, на шхуне – бочка,

Вокруг неё – часовых ватага.

Джон (но не Сильвер) поставил точку.

И берег венчан победным флагом.

Попался монстр морской пучины,

Не будет в водной шнырять саванне,

А будет радовать всех личиной,

За лиры, франки, рубли, юани…

Ей говорили: «Не лезь, не надо,

Он доброты и любви не стоит.

Но нет в девичьей душе услады,

Как в море нет без него прибоя.

Она крадется ночной дорожкой,

К закрытой бочке, к немым помосткам.

Открыв, прошепчет: «Будь осторожен,

Мой недодьявол, мой недомонстр».

Евгений РАЗУМОВ. Вольтеровских кресел…

***

Вольтеровских кресел и чая с морошкой

вчера не хватало беседе, Ирина.

Прости, но сегодня беседую с кошкой

и грустно смотрю на кусок стеарина.

Вчера оплывал он под строфику Данте,

а ныне – под мяу – торчит из латуни.

И я отражаюсь – небритый – в серванте,

такой же, как я отражался в июне.

Сентябрь за окном. В человеке погода,

Ирина, к тоске добавляет капризы.

Кого-то спасла бы и капелька меда,

чтоб вниз не смотреть, огибая карнизы

лунатиком или поэтом, допустим.

Но лунная ночь даже кошке – морока.

Ирина, висит над моим захолустьем

планета, которой (без нас) одиноко.

11.02.2025 г.

Игорь ЕЛИСЕЕВ. Не берите меня на работу поэтом

***

Не берите меня на работу поэтом.

Не невольте меня за деньгу рифмовать.

Нет дипломоff, нет членства с банкетом,

В ЦДЛ вечер памяти вряд ли «поднять».

Ни в родне, ни в сватах, ни в кровати у знати

Не скулил, не стоял, а в назначенный час

По щелчку между рюмками водочки – кстати! —

Сивкой-буркой являлся в двухтысячный раз.

СТОП! Тишина…

___

Выбираю, вдыхаю я рифму до боли.

Руки в стороны – в волны паду!

И не думаю больше о суетной доле,

Ставлю «Парус» – я с ветром уйду!

Николай СМИРНОВ. Запись 27. Страна образов

Ночь весенняя, ночь молодая встала у калитки…

Вот именно: майским вечером уже в лёгких, нежных сумерках вдруг во дворе почувствуешь – пришла и встала – живой тайной ночь.

И от того – душа и улыбнется, и загрустит… И яблоня, и плетень, и рябинка, и серый камень у соседских ворот – всё: слышит и видит твою душу…

И пойдёшь по неприметной тропке в сосняк, там уже по-настоящему стемнело, будто ты идёшь без тела, всё неузнаваемо, даже хруст веток под ногами сухих – другой, нездешний. И вот уже всё ближе тоненькое звучание, неторопливое, детское – это ночная вода в ручье – и ты, заслушавшись, поймешь её древние звуки. Или это просто душа твоя поёт вечная… или сама Родина, Россия?

…На старинном погосте волны-плакальщицы вымывают безымянные серые кости на волжский песок. Медные позеленевшие наперсные крестики, а то и серебряная копейка со всадником в короне и латах, разящим змия копием, заблестит у черного ила перетлевших колод. Деньги на перевоз, на тот свет.

Полонянка… Дочь немых азиатских степей… Не её ли останки видны между скользких камней и обломков позеленевших известковых надгробий?.. Эту полонянку будто бы полюбил некий воевода… Полонянка и воевода явились когда-то в сердечной мечтательной сутолоке мне, пятнадцатилетнему отроку, на этой волжской косе. Я написал о них стихотворение. И теперь не могу его вспомнить.

Слова эти – тоже вымывает мне, выбрасывает память. Из минувшего – вымывает забытые слова, обещая какую-то иную жизнь, где-то там – на невозможных берегах, где и воевода со своей полонянкой, и тот отсвет вечный озаряет и здешний берег и делает просветной, улыбчивой даже эту глинистую мель с размытым погостом.

А ночью во сне – видения древнерусские…

Черные, извилистые ивы, застыло вытянулись вверх, как неотвязные, вросшие в мозг мысли… Большие деревянные терема средневекового города. Светлый вечер, воздух мерцает, трепетно подергиваясь хлопьями сумрака. Вечерний этот воздушный простор будто вкачивают тебя глубоко в пространство.

Видно далеко – чисто, ясно; и предметы все увеличиваются: я миную огромные бревенчатые терема со множеством дверей, переходов, ворот – из-за них виден свет сине-серого снега окраины. Передо мной очерк лица женщины в таких же тенях, и глаза, как из серо-синего камня, и в них твердый, плоский свет. Мы во дворе, на просторном сеновале: долгожданное свидание.

Я её обнимаю, прижимая к бревенчатой стене, она слабо сопротивляется и клонится к сумрачному проёму – заглянуть: боится, что нас могут с улицы увидеть. Черные волосы, маленький белозубый рот, страстные, слегка выпяченные губы, сказочно удлиненный овал лица…

Тот же сине-серый мягкий сумрак, только заключённый под каменные своды и согретый восковым теплом свечей и горящего масла в лампадках. Покой и тень на смугло мерцающем лице священника. Ряса его понизу почти сливается со тьмой – мы подымаемся по узкой лестнице, и он мне показывает большую нишу в стене. В ней светло: на каменном пристолье – большой молитвенник, фиолетово-васильковые и алые туманятся на пергаменте заставки: от листа – желтовато-медовый радостный свет. Я начинаю читать молитвы. Рядом маленький толстый блокнотик, каждый лист тоже – с туманно-алой каймой по пергаменту. Сюда буду переписывать молитвы, начинаю перелистывать, но страницы слипаются, и блокнотик, как жевательная резинка, слипается, тянется в липкие нити, приставая к пальцам.

«Я не могу молиться», – говорю я священнику. Он же – как спит, в живом мерцающем сне… Сквозят тени, сизеют тени; бархатистые воздушные тени; цвета, как заснувшие, тихие; мысль тоже – цветной, вспугнутый и замерший сон, пойманный хитро в силок ума, – образы без лиц, мрачная синета …

А утро – обычное. В огороде раздвинул траву – приветно заблестели рассыпанные в паутине матовые капли прошедшего дождика. В обед пошёл за водой на колодец через кладбищенский ручей и дальше – на окраинную улицу. А по пути, навстречу, встретились похороны. Гнутый нос, как коковочка у клюшки, жалкий, покойницкий воск лица. Обратно с водой шёл – на дороге лапник. За каждой веточкой в мыслях возникала ёлочка. Лес. Вот чья-то душа и идет сейчас по такому темному лесу, переходит из этого света на тот…

Ночью, в глухое одинокое время проснешься после тусклого сновидения и начинаешь думать о смерти. И обнаруживаешь, что думаешь о смерти каждый день, никогда не забывая, только мысли эти, как под водой, как белые камни лежат на дне, и вот ночью становятся яснее. В цветной тревоге мира клином пролегла черная тень, и она всё растет, будто приближается величественная черно-сизая ночь – это мысль о смерти. Растет с каждым годом. И чем больше растет, тем невозвратимее, тем призрачнее становится мир – тускнеет в тумане. И сам становится – как цветная тень мира небесного…

Пошли майские дни, серединные. По-летнему уже тепло, с дождями. Яблони зацвели, в огороде даже ветка яблоневая, в марте ещё брошенная в болото, дала цвет. Вчера и сегодня – огородники сажали картошку, делали плёночные теплицы под помидоры.

Ночью – ливень, гроза. Утром, как обычно, иду на лесную речку за родниковой водой. Теплынь парит. Иду знакомым полем колхозным, заброшенным, похожим теперь на декорацию к киношной сказке – а над сосняком курится сырой странный дымок. Это после дождя тёплый ветер носит пыльцу с сосен и кустов. Вошёл в сосняк – дымок вокруг растаял – оглянулся: теперь уже поле всё слюдянеет дымчатым маревом… Благодатно тепло… а на душе темно: не знаешь, куда себя девать…

Может, я стал суеверным после придавившей меня беды, или попал под влияние дешёвого оккультизма, охватившего народ в больницах, на вокзалах, в магазинах, в «административных зданиях», в деревянных домиках и быстро как-то постаревших силикатных многоэтажках… Или неудачи? Обиды? Да… Но перебираешь их, и из глубины всплывает нечто давнее, тусклое, как тень… Ночь сырая. Морось слезится. Ни звезды вверху. Ты будто лежишь где-то на сырой земле в диком месте, загнанный, как уже в ином мире. То ли это сновидение из детства, то ли набродный странный образ… Но привязчивый, осевший в памяти крепко. Если это – таинственная будущность, то до неё ещё так далеко… Лишь смутное, тоскливое предчувствие. Не от него ли тоска?.. Днём его снова замывает в волнах будней. Но не забывается сердцем.

Завтра Вознесение. Погода стоит жаркая, к тридцати градусам, с утра тянет на воздух. Пошел, как обычно, на родник.

Как входишь в поле, заросшее кустами, так мир точно меняется. Здесь, на опушке сосняка – море птичьих голосов. Тонешь в нём, удивляешься. Сколько радости, перезвона, цветных капель красивых играющих звуков. Два соловья набирают силу: один на опушке перед полем, другой – с противоположной окраины поля, из кустов. А на заднике этого объемного ансамбля кукует кукушка. И звуки все уютные: явственно понимаешь, радостно – это не случайный, мимотекущий хаос, а уклад Божьей квартиры, всё это – для тебя. Кусты и птахи неприметные, и вдруг такой славой возгремели! Сосенки в поле стоят, будто утыканные восковыми игрушечными свечками тоненькими, по три-четыре, а то и шесть в обойме. В серединке – самая высокая, красноватая свечка. У каждого дерева зелень своего отлива и оттенка. Даже заскорузлые, блестящие, как уголь-антрацит, вороны, и те затеяли купание в болоте. Ворона окатывается водой, хлопает крыльями. Глаза стеклянные – навыкате, клюв – корявый, как древесный сучок…

Лето огородное, глазастое от радостных цветов, листвы, и птиц, и лучей – понеслось.

На опушке сосняка – плотная в супеси выбитая тропка, выбеленная солнышком, по бокам кудрявится матово лебеда, а рядом дорога, уходящая в подлесок, с заезженной на колеях, хилой травой, вызывает со дна души, какую-то тайну, недоступное воспоминание. Так и хочется похлопать ладонью примятую колею эту с сосновыми иголками и натрусившейся корой; похлопать по горбу, как спину, которая перенесла столько загадочных, пропавших, будто их и не было, людей – шорохов, слов, колёсных скрипов… Почему всё здесь, как Слово – объемное, предметно-живое – и что-то таит, как закрытый ларец – но запретный. Не о таком ли в сказках говорится: не открывай его, или – если откроешь: унесет твоего милого друга за тридевять земель…

И так прошло лето… И снова – цветут цветы. Люблю глядеть, как всё зацветает, и пышнее становится зелень. У Волги в лугах – тепло, пахнет, как шоколадным тортом: мышиный горошек, клевер, иван-чай, тысячелистники. Я люблю цветы – как будто застывшие детские голоса. Из года в год в июле смотрю, и всё загадочнее они становятся. Всё привычно, а не надоедает за столько лет. Будто о чем-то настойчиво хотят сказать людям, но не пробиться. Время бежит, а мы его торопим. А эти цветы, травы, всё, отделанное таинственным мастером, будто силится сообщить нам что-то главное, что мы пропускаем, только чувствуем какое-то легкое беспокойство.

Думаю про это небо и тёмную зелень – ей очень идёт всё древнерусское: и линии буквиц устава, полуустава, миниатюр – все это вместе с былой жизнью и разлито вокруг, лишь нет киновари, алых заглавных букв – они живут в душе человека. По крайней мере, должны быть там. Чудное тепло бывает от такого ясного дня, от мыслей, забрезживших во мне: как мал человек, он – как живая земля, но и этого много: невидимые побеги, как цветы – и от такой жизни – достают до неба. Святая Русь, её тёплая тайна где-то рядом, в заброшенном поле, в огромном разрушенном храме, в людях безвестных…

Гряды облаков на сини горизонта дымчатые, исчезающие очертания перелесков – будто русская земля превращается в дымку. И это всё говорит о какой-то иной толще жизни, современная же, на поверхности, кажется ненастоящей. Точно город наш стоит на краю земли. Дальше, в сизоватой дымке, начинается уже Божий мир, вечный.

Страна вечных образов начинается прямо у нашего дома, ужасного силикатного дома с плоской крышей, политой гудроном. По знакомым тротуарам из асфальтовой плитки ходят два ангела в белых, отливающих нездешним сиянием одеяниях, и с черными, круглыми, как виноград, кудрями до плеч. Плитка под ногами – наша, ангелы – уже Божии. День солнечный, ясный, сияние, словно из глубины улицы – в нём что-то нематериальное, видно всё вглубь и вдаль, будто я рассеян в пространстве. На поводках у ангелов собаки-бесы с человеческими лицами начальников и судей, скалятся на меня, но ангелы натягивают поводки.

Другие фигуры, плавающие в сиянии, плохо различимы – как от бьющего в глаза солнца. Будто бы это большие цветы: красные и синие.

За пруд – на кладбище, мимо гаражей по скату овражному, к ручью дорога. За мостиком тут белые, как из мороженого молочного – кубы и плиты. Возводится храм. Все это невидимо: в нашем мире здесь гаражи, вонючий ручей с птицефабрики, жирные купыри. Вот храм как раз и строится за гаражами, где свалка, на откосе к ручью. Хлад тонкий, смешанный с тёплым запахом летних цветов. Так ещё пахнет и слепит ароматный наст в марте под сильными лучами весеннего солнца. У стройки этой нездешней пока только белокаменное основание возведено…

Дальше зеленые косматые бугры могил. Они, как столы. Между ними с холмистой середины сбегают люди: старые, благообразные, седые, в белых одеяниях, может, саванах. Но скорее, нет: потому что по воротам и рукавам вышивки красным. Люди сходятся в сильных солнечных лучах и блеске зелени то ли на пир, то ли кого-то встречают.

Ещё дальше, заворачиваю за кладбище. Навстречу – в белой рубашке Иван, крестьянский сын, каменщик, умерший недавно – лицо молодое, светлое, как на древнерусской миниатюре…

Через окружную дорогу – к автодрому. Там, по краям, у свалок шифера и разнокалиберных бутылок, много жёлто-оранжевой, яичной пижмы, татарника, борщевиков. За этими цветами, за кустами осинника и бряда, за полем – начинается невидимая гора – как икона со множеством фигур и цветов, странных кустов и холмиков, вся как бы охваченная сиянием: все фигуры линиями плавно, как язычки свечей, повторяют друг друга. Самого огня нет – гора живет, дышит его теплом. На подошве огромные, в рост человека, бордовые цветы вроде роз. Ещё выше – хороводы людей весёлых, цепями держатся за руки. Воздух в небе изменяется, зацветает розовым, мир становится иным, просветным. Над людьми из миндалевидных пещерок яичного цвета пижмы – колеблются, как созданные дыханием, – схимники. Это гора – Голгофа, такой она будет в Воскресение.

г. Мышкин

Евгений ЧЕКАНОВ. Из Синайской тетради

Акабский залив

Вместе с первым лучом просыпается зной,

Начиная немедля слезиться и плавиться…

Это солнце Синая стоит надо мной,

Или с неба глядит бедуинка-красавица?

Я хотел не спеша разобраться с судьбой,

Оказаться в раю беспечальном… Но где же я?

Бесконечный песок, бесконечный прибой

Да отели убогие вдоль побережия.

Аравийских утесов немая стена

Отторгает догадки усердного зрения.

И вторгается в ноздри мои допоздна

Запах йода, как в первые дни сотворения.

И часами слежу я, с листом и пером,

Вытирая соленые капли испарины,

Как ползет по заливу безмолвный паром,

На глазах пропадая в полуденном мареве.

Фиолетовой кляксой по желтым горам

Расползается тень от пресветлого облака.

…Где-то в этих расселинах прячется храм,

Сберегающий таинство Божьего облика.

Эль-Фанар

Глядеть в окошко бы – и ахать бы…

Но край крыла опять залез

На голубую ленту Акабы,

Отнявшей краску у небес.

Теперь придется c думой тайною

Сидеть и ждать на том крыле,

Когда прильнут колеса лайнера

К богоспасаемой земле.

Прилет, таможня, расселение,

Ленивый ужин, ночь… Но вот

В тиши предутреннего бдения

Мулла невидимый поет.

Теперь – вставать и песней смелою

Шугать египетскую лень,

И мазать кремом тело белое,

Чтоб не сгорело в первый день.

И к маяку путем исхоженным

Тащить пораньше плоть свою,

Чтоб наконец-то ахнуть: «Боже мой,

Я вновь на рифе! Я в раю!».

Стряхнуть заботы, страхи, пагубы

И неурядицы пути —

И в голубые воды Акабы,

Как в кущи райские, войти.

Медуза

Вновь душа моя звонко смеется,

Молодою свободой полна.

Сквозь осколки жестокого солнца

Я ныряю до самого дна.

Открываю глаза под водою:

Сквозь зеленое золото вод,

Гордый купол влача надо мною,

Красота неземная плывет.

Все движенья ее идеальны

И созвучны забытому сну.

И к жемчужному куполу тайны

Я беспечные руки тяну.

Как схватить эту дрожь, прелесть эту?

Но опять понимаю с тоской:

Ничегошеньки общего нету

У меня с этой тварью морской.

Стоит в руки мне взять эту жижу,

Этот скользкий фантом красоты —

Лишь остаток фантазий увижу,

Лишь убогий обмылок мечты.

Засыпаю под вечер… То ль море,

То ль фортуна качает меня.

И опять пропадаю в просторе,

В сновиденьях минувшего дня.

Вновь тянусь к миражам недоступным,

Расколовшим всю жизнь пополам,

И плыву к ним… И руки тяну к ним,

К фосфорическим их куполам.

Просыпаюсь. Ну, что за обуза

Тишь да гладь мою гонит долой?

Руки чешутся. Это медуза,

Это память о встрече былой.

За мелкими водами

Покуда я плавать на рифе своем

Не начал точней и системней,

Всё время я плыл не туда – и о том

Весь берег кричал и свистел мне!

На мелкой воде я вставал на коралл

И делал два шага, пока мне

Идти удавалось. И снова вставал

И падал на скользкие камни.

И раны саднили, и что-то в груди

Скулило. Минуты, как годы,

Тащились… Но вот, наконец, позади

Оставил я мелкие воды.

Сквозь маску прозрачную глянул я вниз,

Качаемый зыбкой волною,

И кущи чудес увидал – и завис

Над их голубой глубиною.

Какие мне чувства в тот радужный миг

Подарены были судьбою!

Какие чертоги подводных владык

Увидел я перед собою!

Над миром таинственным – там, где вода

Качалась, тепла и лучиста,

Висел я… И больше уже никогда

Не слышал ни криков, ни свиста.

За час до завтрака

Египетской луны сияющий бочонок

Над пальмою висит, как в прошлые века.

Я слышу редкий лай далеких собачонок

И неумолчный скрип отельного движка.

Я вижу тихий мир египетской деревни,

В недавние года опершейся на риф

И ставшей городком, что под луною древней

Лежит сейчас в тиши, мне сердце покорив.

Мой благодарный взгляд его приметы копит,

Чтоб унести с собой под русский небосвод…

Но всё бледней луна. Мой ранний кофе допит,

Мой завтрак ждет меня, и риф любимый ждет.

Рыба-петух

Экспромт в Шарм-Эш-Шейхе

Я видел, как мимо прокисших старух

Плыла беспардонная рыба-петух.

И прямо в их сонные рыла

Она, подбочась, говорила:

«Сидели бы дома себе, на печи,

И грели бока об ее кирпичи.

Нет! Дьявол-летун, нам на горе,

Принес вас на Красное море!»

Я видел: вскочили полсотни старух!

И скрылась нахальная рыба-петух.

Но долго носилось над пляжем:

«Мы щас тебя, гада, размажем!»

Утро перед отъездом

Светлячки фонарей заплясали в бассейне,

Ветка пальмы качнулась, нема и темна…

Как, должно быть, сейчас в моей роще осенней

Полыхает, съедая глаза, желтизна.

Как, должно быть, сейчас на пруду моем старом

Утки носятся шумно… С томленьем в душе

Покидаю Египет – и с темным загаром.

Вот и ветер попутный родился уже.

Скат и рыба

Висит над скатом рыба черная,

Встречая рифовый рассвет.

Она – поклонница покорная,

А он, конечно же, поэт.

Он белоснежный, в пятнах вычурных,

И своевольный… А она,

Как мириады обезличенных,

В мечты любви погружена.

Висит фанаткой безответною

Над повелителем своим

И плавниками воду светлую

Тихонько гладит по-над ним.

И, наслаждаясь этой ванною,

Он белой грудью давит дно…

Какая пара элегантная!

Но им расстаться суждено.

Не сможет скат беспечно спариться

С той, у которой жир в крови.