Экономические очерки. История идей, методология, культура и экономика, рынок труда

Обрисовав общие контуры трудовой теории ценности, с одной стороны, и теории предельной полезности – с другой, Уикстид приступает к сравнению их аналитических возможностей при объяснении феномена меновой ценности. Сравнение оказывается явно не в пользу марксистского подхода: на фоне маржиналистского анализа он предстает и как более поверхностный, и как менее универсальный, причем в нескольких смыслах одновременно.

Во-первых, если теория предельной полезности приложима к любым типам хозяйства (хоть первобытному, хоть коммунистическому, хоть капиталистическому), то трудовая теория ценности – только к экономикам, где возможен обмен. Во-вторых, если действие теории предельной полезности распространяется на все виды благ, то в случае трудовой теории ценности оно ограничено лишь одним их классом – свободно воспроизводимыми благами, количество которых (теоретически) можно умножать до бесконечности. Наконец, поскольку теория предельной полезности не отрицает, что при определенных условиях товары действительно будут обмениваться пропорционально заключенному в них труду, она как бы «вбирает» в себя трудовую теорию ценности в качестве своего особого частного случая[64].

Временной (исторический) охват. Базовый принцип «эквивалентности полезностей» действует в экономиках любого типа – как в тех, где обмен существует, так и в тех, где он отсутствует и где, следовательно, феномен меновой ценности невозможен по определению.

1. «Весь мистицизм, – пишет в «Капитале» Маркс, – всего товарного мира, все чудеса и привидения, окутывающие туманом продукты при господстве товарного производства, – все это немедленно исчезает, как только мы переходим к другим формам производства. Так как политическая экономия любит Робинзонады, то представим себе, прежде всего, Робинзона на его острове» [Маркс, 1960, с. 86]. Уикстид принимает приглашение Маркса и проверяет сначала, приложима ли теория предельной полезности к гипотетической «островной» экономике Робинзона.

Тест оказывается положительным: «Робинзону приходится выполнять различные виды полезных работ, такие как изготовление инструментов или предметов мебели, разведение коз, рыбалка, охота и т. д. Хотя он никогда не обменивает эти вещи друг на друга, не имея никого, с кем можно было бы обмениваться, он тем не менее прекрасно осознает эквивалентность полезностей, существующую между определенными продуктами его труда, и, поскольку он свободен распределять свой труд по собственному усмотрению, он будет всегда направлять его туда, где тот сможет принести наибольшую полезность в данный момент» [Wicksteed, 1884, p. 400]. Самая насущная потребность – в пище, поэтому самые первые часы Робинзон посвятит поиску пропитания; обеспечив себя некоторым запасом пищи, он затем затратит сколько-то часов на сооружение грубого жилища, потому что это принесет ему больше полезности, чем если бы он продолжал заниматься добычей пропитания; и т. д. Всякий раз он будет увеличивать производство продукта, которого желает больше всего, до того предела, за которым каждая следующая дополнительная порция этого продукта начнет приносить ему меньшую полезность, чем дополнительная порция какого-то другого продукта, получение которого потребовало бы от него такого же времени. Последовательно действуя таким образом, он достигнет состояния равновесия, когда равные затраты его труда, куда бы они ни направлялись, станут приносить ему равные полезности [Ibid., p. 401].

2. От островного хозяйства Робинзона Уикстид переходит к рассмотрению бестоварного общества, члены которого полностью обеспечивают себя сами, не прибегая к обмену. В иллюстративных целях он предполагает, что любому работающему члену этого общества требуется четыре дня труда на изготовление пальто и полдня на изготовление шляпы и что в существующих там климатических и погодных условиях все они испытывают одинаковый дискомфорт как от отсутствия пальто, так и от отсутствия шляпы. Итак, хотя в настоящий момент шляпа так же полезна, как пальто, на изготовление первой уходит в восемь раз меньше времени, чем на изготовление второго. Очевидно, что в подобной ситуации каждый человек окажется заинтересован в том, чтобы изъять часть своего труда из производства пальто и перенаправить его на производство шляп.

Когда какое-то количество шляп будет произведено, дискомфорт, связанный с их недостатком, ослабнет, тогда как потребность в пальто будет оставаться по-прежнему острой. Допустим, дополнительная шляпа будет тогда лишь вполовину полезна дополнительного пальто. Но поскольку человек может изготовить восемь шляп за то время, которое у него заняло бы изготовление одного пальто, и поскольку каждая шляпа для него вдвое менее полезна, чем пальто, он все равно может доставить себе в четыре раза больше полезности, занимаясь изготовлением шляп, чем занимаясь то же самое время изготовлением пальто. Поэтому он продолжит делать шляпы.

Однако потребность в шляпах начнет быстро убывать, и вскоре наступит момент, когда полезность дополнительной шляпы составит лишь одну восьмую от полезности дополнительного пальто. Теперь за одно и то же время человек сможет производить одинаковую полезность независимо от того, занимается он изготовлением пальто или шляп: хотя на пальто у него будет по-прежнему уходить в восемь раз больше времени, чем на шляпу, тем не менее это пальто, когда оно будет готово, окажется ему столь же полезно, как восемь шляп. Иными словами, одно пальто будет цениться обществом так же, как восемь шляп. Будет достигнуто состояние равновесия, потому что полезность пальто будет соотноситься с полезностью шляп точно так же, как будут соотноситься затраты времени, необходимые для производства первых и необходимые для производства вторых [Wicksteed, 1884, p. 402].

Этот пример позволяет Уикстиду сформулировать общий вывод о разном каузальном значении полезности, с одной стороны, и затрат труда – с другой: «Обратите внимание: пальто ценится в этом обществе в восемь раз больше шляпы не потому, что на его изготовление уходит в восемь раз больше времени, чем на нее (так происходило бы в любом случае, даже когда одна шляпа представляла бы для общества такую же ценность, как одно пальто). Наоборот, это общество готово тратить на производство одного пальто в восемь раз больше времени, чем на производство одной шляпы, потому что когда оно будет пошито, его ценность окажется в восемь раз выше ценности шляпы» [Ibid.; курсив автора]. Распределение ролей, таким образом, очевидно: полезность – причина, затраты труда – следствие. В конечном счете именно относительная полезность выступает регулятором распределения времени, направляемого обществом на производство тех или иных видов благ.

3. Универсальность принципа «эквивалентности полезностей» подтверждается его применимостью не только к изолированному индивидуальному хозяйству (остров Робинзона) или бестоварным экономикам коммунистического и патриархального типа («пальтошляпное» общество), но также к современной индустриальной коммерческой системе, в которой мы живем сейчас. В такой системе, где ничьи желания не подлежат исполнению, пока человек не предложит что-нибудь взамен для удовлетворения желаний других людей, товары А и В будут обмениваться пропорционально их предельным полезностям для покупателя.

Однако в этом случае возникает серьезное усложнение, связанное с ролью фактора предложения[65]. В коммерческом обществе меновая ценность товаров данного вида определяется не просто их предельной полезностью, но их предельной полезностью на пределе предложения (at the margin of supply) [Ibid., p. 403]. Уикстид подробно поясняет это на еще одном условном примере.

Пусть ценность наручных часов определенного качества составляет для меня 15 фунтов стерлингов, то есть они мне полезны ровно настолько же, насколько и все другие предметы, которых у меня нет и которые я мог бы приобрести за ту же сумму. Однако в коммерческом обществе, членом которого я являюсь, часы поставляются на рынок темпом по 50 штук в день, хотя для удовлетворения спроса тех, кто ценит их, как и я, в 15 фунтов стерлингов, было бы достаточно поставлять их на рынок всего лишь по 10 штук в день. В то же время количество тех, кто ценит часы не менее чем в 10 фунтов, как раз достаточно, чтобы каждый день раскупалось ровно 50 штук. Иными словами, ценность, или предельная полезность, часов данного качества при их поставках по 50 штук в день составляет на пределе предложения 10 фунтов и, следовательно, все они продаются и покупаются именно за эту сумму. Хотя есть люди, для которых часы обладают более высокой полезностью (скажем, 15 фунтов), она не влияет на полезность часов на пределе предложения, а значит, не влияет и на их меновую ценность. Из-за этого какой-то части покупателей часы обойдутся в 10 фунтов стерлингов, хотя для них полезность часов будет выше этой величины[66].

Далее Уикстид рассматривает реакцию меновых ценностей на внедрение в часовую отрасль некой трудосберегающей инновации. Пусть при исходных условиях (цена 10 фунтов и темп поставок 50 штук в день) для того, чтобы произвести одну штуку часов, требовалось 12 дней труда, и это была ситуация равновесия (то есть было невозможно перенаправить часть этого труда ни на что другое, что имело бы на пределе предложения полезность выше 10 фунтов). Техническое перевооружение отрасли обеспечивает экономию времени в размере 25 %, то есть одну штуку часов становится возможно производить теперь за 9 дней. Само по себе это никак не меняет полезность часов, так что 9 дней, затрачиваемых на их изготовление, будут теперь приносить такую же полезность, как 12 дней, затрачиваемых на производство любых иных предметов. Тогда всякий, кто вправе свободно распоряжаться своим трудом, конечно же, захочет перенаправить его в часовую отрасль, но часы, которые он станет производить, будут уже не так полезны, как раньше. Теперь их будет производиться больше, и поэтому для того, чтобы все они раскупались, какую-то их часть должны будут купить новые покупатели, для которых часы обладают меньшей полезностью, чем для прежних покупателей, а какую-то – прежние покупатели, у которых появится желание приобрести себе вторые часы, пусть даже они будут обладать для них меньшей полезностью, чем первые (вследствие чего раньше они ограничивались покупкой только одной штуки часов). В результате полезность часов на пределе предложения составит теперь 9 фунтов стерлингов: «Но ценность часов упадет не потому, что они стали содержать меньше труда, но потому, что последние приращения их количества оказываются менее полезными, а <…> полезность самого последнего приращения определяет ценность их всех» [Wicksteed, 1884, p. 405; курсив автора].

Но и в этой ситуации перераспределять труд дальше в пользу производства часов остается по-прежнему выгодным: 9 дней труда, затраченных в любой другой отрасли, будут приносить полезность, эквивалентную лишь 7 фунтам 10 шиллингам, тогда как при его применении в производстве часов – полезность, эквивалентную 9 фунтам. Первоначальная равновесная цена равнялась 10 фунтам. По мере того как поток предложения станет возрастать, она начнет снижаться, пока не установится на отметке 7 фунтов 10 шиллингов: «Когда этот уровень будет достигнут, равновесие восстановится. 9 дней труда станут производить полезность, эквивалентную 7 ф. 10 шил. независимо от того, затрачиваются они на изготовление часов или чего-то другого. Ценность часов соответствует теперь заключенному в них количеству труда, однако они оцениваются ровно в 7 ф. 10 шил. не потому, что в них воплощено ровно 9 дней труда определенного качества, а наоборот: люди потому и захотят затрачивать на их производство ровно 9 дней такого труда, потому что, когда часы будут произведены, их ценность составит 7 ф. 10 шил. и они станут оцениваться в такую сумму как раз благодаря своей полезности на пределе предложения, которая <…> и определит их меновую ценность» [Ibid., p. 406].

Вывод Уикстида: хотя в коммерческом обществе меновые ценности продуктов действительно пропорциональны затратам труда, необходимым для их производства, сами эти затраты пропорциональны предельным полезностям на пределе предложения. По сути относительные затраты труда – это всего лишь промежуточное звено между предельными полезностями (исходная точка) и меновыми ценностями (конечный результат). Иными словами, теория предельной полезности «не только исчерпывающе объясняет все феномены спроса и предложения, но применительно к товарам, количество которых может неограниченно умножаться посредством труда, объясняет также совпадение между относительными величинами заключенного в них труда и их относительными ценностями» [Ibid.].

Пространственный (типологический) охват. Действие трудовой теории ценности ограничено не только во времени, но и в пространстве. Существует многочисленный класс благ, к которому она даже не знает как подступиться. Это – невоспроизводимые блага, количество которых жестко фиксировано и не может быть умножено с помощью труда. Как признает де-факто сам Маркс, предложенное им объяснение ценности товаров имеет в виду только свободно воспроизводимые блага. Однако определение понятия «товар», которое дается в «Капитале», в действительности намного шире, поскольку покоится, по выражению Уикстида, на «голом факте обмениваемости предметов» [Ibid., p. 396; курсив автора].

Хотя из этого определения вроде бы следует, что объектом экономического анализа должны являться любые вещи, участвующие в актах обмена, Маркс произвольно сужает его область, исключая невоспроизводимые блага. С помощью этого приема ему удается уйти от вопроса, чем же определяется ценность таких благ: «Существуют <…> вещи, которые обмениваются обычным порядком (и которые, следовательно, нам следует рассматривать как содержащие в себе то “нечто общее”, что подразумевается каждым уравнением обмена и отказать чему в праве называться “ценностью” было бы верхом произвола), но изменять количество и качество которых труд бессилен, хотя их ценность тоже может оказываться то выше, то ниже. Таковы образцы старинного фарфора, картины умерших мастеров, а также в большей или меньшей степени продукты всех естественных и искусственных монополий. Ценность таких вещей колеблется, потому что колеблется их полезность. Но их полезность меняется не вследствие каких-либо изменений в их количестве или их качестве, а вследствие изменений в желаниях, которые они обслуживают. Я не в силах понять, как анализ акта обмена, сводящий предполагаемое этим актом “нечто общее” к труду, может быть распространен на данный класс явлений» [Ibid., p. 407].

В отличие от трудовой теории ценности теория предельной полезности «применима к любым обмениваемым предметам, независимо от того, можно ли их производить в неограниченных количествах, как, например, семейные Библии или бренди, или же они имеются в строго ограниченном числе, как, например, картины Рафаэля» [Ibid., p. 397]. В самом деле, нельзя не признать, что если носителями «абстрактного труда» могут выступать только воспроизводимые блага, то носителями «абстрактной полезности» абсолютно любые – как те, что могут неограниченно умножаться трудом, так и те, что существуют в строго ограниченных количествах[67].

Сравнительный анализ трудовой теории ценности и теории предельной полезности Уикстид завершает выводом о безусловном превосходстве второй: «Теперь в нашем распоряжении есть теория ценности, которая в равной степени применима к вещам, которые могут, и к вещам, которые не могут умножаться трудом, а также как к рыночным, так и к нормальным ценам и которая <…> плотно, как перчатка, облегает все сложные феномены современного коммерческого общества, показывая в то же время, что все они являются всего лишь особыми частными проявлениями более общих и фундаментальных экономических фактов, поскольку у них обнаруживаются близкие аналоги и в островном хозяйстве Робинзона Крузо, и в экономике самообеспечения патриархальных обществ» [Wicksteed, 1884, p. 407][68].

Заключительную часть статьи Уикстид посвящает обсуждению концепции ценности рабочей силы, или, что то же самое, концепции прибавочной ценности, поскольку последняя определяется Марксом как разность между ценностью произведенного продукта и ценностью рабочей силы, участвовавшей в его производстве. Комментарии Уикстида на эту тему отличаются большей сжатостью и представляют собой практическое приложение общих принципов, установленных им ранее при анализе проблемы ценности [Ibid., p. 408].

По его словам, экономисты практически всех школ сходятся на том, что в современных условиях заработная плата работников простого физического труда стремится к уровню, едва достаточному для выживания их самих и их детей[69], и что единственный способ, как можно добиться ее повышения, – это коллективный отказ работников от того, чтобы продолжать мириться с этим и дальше [Ibid., p. 389]. Изучение «Капитала» убедило Уикстида, что Маркс также принимает это представление, хотя и по совершенно иным основаниям, чем экономисты Старой (классической) школы.

Согласно мальтузианской философии экономистов-классиков, поддержание заработной платы на уровне минимума средств существования есть закон природы, а не общества. Из-за действия принципа убывающей доходности каждый дополнительный работник, чей труд начинает прилагаться к менее плодородным участкам земли, снижает среднюю производительность труда, а значит, объем продуктов потребления в расчете на одного работника также становится меньше. Маркс отвергает (по мнению Уикстида, совершенно правильно) «чудовищные предположения мальтузианства» [Ibid., p. 389] и поэтому должен предложить какое-то иное объяснение данного феномена. Он усматривает это объяснение не в материальных условиях существования человечества, а в экономической и социальной организации капиталистических обществ. Что же в рамках современной системы заставляет работников вступать в сделки с работодателями на столь непривлекательных условиях? Благодаря чему рынок труда всегда оказывается переполнен людьми, добровольно предлагающими свою рабочую силу за плату, едва достаточную для выживания?

Для Маркса очевидно, что раз «рабочая сила» – товар, то, значит, к ней приложимы все те закономерности, которые действуют для «обычных» товаров. Уикстид так передает логику его рассуждений: «Ценность рабочей силы, как и любого другого товара, определяется количеством труда, необходимого для ее производства. Так, количество труда, необходимое для производства, допустим, дневной рабочей силы, – это то его количество, которое требуется для производства пропитания, одежды и т. д., которых хватило бы для поддержания работника в рабочем состоянии в течение суток с поправкой на расходы по содержанию детей в количестве, достаточном для того, чтобы предложение труда не иссякало» [Ibid., p. 391].

Однако, купив рабочую силу в точном соответствии с ее ценностью, капиталист получает возможность использовать ее в течение большего времени, чем нужно для ее (вос)производства, то есть большего, чем нужно для производства минимального объема жизненных средств: «Краеугольный камень, на котором строится эта теория, составляют <…> утверждения о том, что ценность рабочей силы определяется количеством труда, необходимым для ее производства, и что расходование этой же рабочей силы выражается в большем количестве труда, чем необходимо для ее производства, так что, приобретая рабочую силу по ее ценности, покупатель будет способен получить в конце сделки больше труда (и, следовательно, больше ценности), чем было вложено им в начале» [Ibid., p. 407–408].

Таким образом, у Маркса труд выступает универсальным источником ценности, будь то ценность «обычных» товаров или ценность товара «рабочая сила», а в силу этого также и источником «прибавочной ценности»: «Хотя [капиталист], – резюмирует Уикстид его аргументацию, – покупает все необходимое для производства [товара] <…> (в том числе рабочую силу) по их ценности и продает его по его ценности, все же на выходе он получает большую ценность, чем на входе. Это “больше” и есть “прибавочная ценность” <…> Присвоение и производство прибавочной ценности есть, согласно Марксу, имманентный закон капиталистического производства» [Wicksteed, 1884, p. 392; курсив автора].

В первом приближении представленную в «Капитале» концепцию ценности рабочей силы можно квалифицировать как «грубую версию теории издержек производства» (в данном случае – трудовых) [De Vivo, 1987, p. 41][70]. Де-факто Маркс ограничивается тем, что просто постулирует равенство ценности рабочей силы количеству труда, заключенному в определенном наборе средств существования, но никак это равенство не объясняет и, более того, даже не сознает необходимости предложить для его объяснения какой-либо каузальный механизм. Все доказательство – это рассуждения по аналогии: раз ценность «обычных» товаров определяется количеством труда, необходимым для их производства, значит, и ценность товара «рабочая сила» будет определяться количеством труда, необходимым для ее производства; раз для производства рабочей силы (то есть для ее поддержания в состоянии нормальной жизнедеятельности) достаточно определенного объема жизненных средств, значит, количество заключенного в них труда и будет определять ее ценность. Однако никакого объяснения, почему «нормальная» цена рабочей силы должна устанавливаться именно на этом уровне, а не каком-то другом, не предлагается[71].

У классической теории такое объяснение было: это – мальтузианский принцип народонаселения. Заложенный в людях инстинкт размножения неизбежно приводит к тому, что цена труда (равновесная) должна рано или поздно устанавливаться на уровне, соответствующем минимуму средств существования. Маркс отбрасывает мальтузианский принцип (и Уикстид здесь с ним солидарен), но не предлагает вместо него никакого альтернативного механизма, который определял бы «нормальную» цену труда. Какой причинно-следственный механизм, по мысли Маркса, отвечает за «притягивание» ценности рабочей силы к некоему фиксированному «объему жизненных средств», из текста «Капитала» остается абсолютно неясным. Это очевидная концептуальная лакуна[72].

Однако Уикстид идет еще дальше, показывая, что для современных обществ, где работники сами свободно распоряжаются своей рабочей силой, сценарий, который подразумевается марксистской трактовкой, не представим даже теоретически. Он выдвигает тонкое и изящное возражение, которое, похоже, никем из позднейших критиков Маркса не было оценено по достоинству. В простейшей формулировке оно сводится к тому, что аналогия между «обычными» товарами и товаром «рабочая сила», из которой исходит Маркс, является ложной, так как механизм ценообразования, действующий в первом случае, не действует во втором[73].

В предшествующих разделах статьи Уикстид уже показал, что вопреки марксистской доктрине «ценность товара не зависит от “количества овеществленного в нем труда” и не всегда с ним совпадает» [Wicksteed, 1884, p. 408]. Возникает вопрос: при каких условиях такое совпадение происходит и отвечает ли этим условиям товар «рабочая сила»? Это происходит тогда, отвечает Уикстид, когда товары производятся в условиях конкуренции между агентами, принимающими решения относительно их выпуска по своему усмотрению: «Всегда, когда труд может свободно вкладываться в производство A или B на выбор, так что x дней труда можно по желанию преобразовывать либо в y единиц A, либо в z единиц B, тогда и только тогда труд будет направляться на производство дополнительных единиц того или другого до тех пор, пока относительное изобилие или относительная редкость A и B не окажутся такими, что y единиц A будут так же полезны на пределе предложения, как z единиц B. В этот момент и будет достигаться равновесие» [Ibid.].

Однако так происходит не всегда: «Если существует некий товар C, на производство которого человек не может направлять имеющийся в его распоряжении труд по своему желанию, то тогда нет никаких оснований полагать, что ценность этого товара будет находиться в каком-либо определенном отношении к количеству содержащегося в нем труда, поскольку ценность С будет определяться его полезностью на пределе предложения, а по нашему предположению труд не в состоянии сдвигать эту границу вверх или вниз» [Wicksteed, 1884, p. 408].

Соответственно, существует два разных типа экономик – те, где рабочая сила относится к категории товаров А-В, и те, где она относится к категории товаров С. Первый тип представляют рабовладельческие общества, второй – современные индустриальные коммерческие общества: «Именно так обстоит дело с рабочей силой в любой стране, где работники не являются чьими-то личными рабами. Даже если путем сделки или каким-то иным образом я приобрел право использовать определенное количество труда [другого человека] для любой выбранной мною цели, то я все равно не могу решать по своему усмотрению, сколько труда направить мне, скажем, на производство шляп и сколько на производство рабочей силы, если только я не живу в стране, где допускается “разведение рабов” (slave-breeding). Таким образом, не существует никакого экономического закона, действие которого делало бы соотношение между ценностью рабочей силы и ценностью других товаров равным соотношению между овеществленными в ней и в них количествами труда» [Ibid.; курсив автора].