Город-мираж

Бабка поднялась в семь часов. Потоптавшись без дела на кухне с полчаса, она куда-то ушла. Потом зачем-то ненадолго вернулась, и опять торопливо ушла. «За ключами приходила», – догадался Серега, но с постели не встал. Около часа бабки не было, и Серега даже задремал: бессонная ночь взяла свое. Потом бабка ворвалась домой и бесцеремонно начала тормошить Серегу.

– Дай поспать хоть в субботу. Мне же не на работу, – притворился Серега крепко спящим.

– Сережка, беда! Галька сгорела! – бормотала перепуганная насмерть бабка, теребя Серегу.

Из подъезда уже доносились встревоженные голоса соседей: бабка не плотно прикрыла дверь.

– Как сгорела?! – сел Серега на кровати, изображая неподдельный испуг.

– Ох, я вчера, как в воду смотрела… Заснула, видать, с сигаретой, матрас загорелся, всю ночь, наверное, тлел… Угорела насмерть! Давай, Сереженька, вызывай Аиду. Как еще пожар не полыхнул, не знаю. Дом весь мог бы сгореть. Не иначе, Бог нас всех уберег. Давай, давай, звони Аиде-то, я их телефона не знаю. Надежде я уж позвонила – едет, и пожарников вызвала.

– А что, сильно горит?

– Да нет, уже ничего не горит. Соседи помогли. Там дыму было больше. От дыма она, видать, и угорела. Матрас только и обгорел, да диван немного.

– А зачем же тогда пожарников вызывала?

– Да я со страху и пожарников, и милицию вызвала… Ох, беда с этими алкашами! Я пойду, а ты звони, звони Аиде-то…

Серега не стал спускаться к соседям. Ему было страшно идти туда, хотя очень тянуло. Казалось, что он что-то забыл, не так сделал, оставил какие-то следы… Он позвонил Аиде на городской с сотового, оделся, умылся, пошел на кухню, разогрел чайник и сел пить кофе, поглядывая в окно. Наконец-то пошел снег, которого так долго ждали в этом году. Тяжелыми мокрыми комьями он налипал на голые, черные ветви деревьев, кустов, белым скорбным саваном уже прикрыл неприглядные следы человеческой цивилизации. Только кое-где из-под его скатерти-промокашки еще выглядывали бутылки, не собранные утренним рейдом бомжей, да бугрились пакеты. Во двор гигантской радостно-красной божьей коровкой осторожно вползла пожарная машина, с жадностью слизывая с дороги россыпи белоснежной сахарной пудры и оставляя после себя грязно-бурую жижу. «Какая гадость! – уныло подумал Серега. – Почему так устроено, что человек несет в этот мир только мерзость, грязь и разруху?» Следом за пожарными подъехали и менты. «Не пойду, – решил он, – Вызовут, если понадоблюсь. Надо поменьше маячить там». Пожарники вскоре уехали, видно, делать им было нечего. А менты остались. Через полчаса приехала Аида с родителями на старом обшарпанном «Жигуленке», а почти следом за ними – баба Надя – Галькина мать. Серега, немного помешкав, все же спустился вниз. Тетя Галя лежала все там же, на диванчике, но уже с головой накрытая простыней…

– Еще один! Любопытство разбирает? – недовольно пробурчал милиционер. В небольшой квартирке было не протолкнуться.

– Это внук мой, – заступилась за него бабка, как главный свидетель происшествия.

Менты опрашивали перепуганную Аиду.

– Вы проживали с потерпевшей?

– Постоянно не проживала, но часто у них бывала, ухаживала за ними…

– А вчера были?

– Днем была, а в четыре часа уехала.

– Кто это сможет подтвердить?

– Я могу подтвердить, – вскинулась бабка.

Серегины расчеты полностью оправдались. Милиция, опросив соседей и родственников, уголовного дела не стала заводить. Чего его заводить, и так все понятно. Следов поджога не обнаружено, да и кому оно надо? Велика птица, чтобы ее поджигать! Сколько алкашей так сгорают… В квартире ничего не пропало и не сгорело, не считая матраса, одеяла, постельного белья, да дивана. Все же, Сереге пришлось понервничать. Молодой опер, пока старший писал протокол, что-то высматривал в квартире, а потом вдруг спрашивает:

– А чего это у нее на календаре уже 22 декабря? А сегодня только 15. Подозрительно… Для чего она раньше времени листки оборвала?

– Вчера 14 было, я хорошо помню. Сама отрывала листок, – удивилась и Аида.

У Сереги внутри все похолодело и предательски затряслись руки…

– Да не загружайся ты, – беззаботно отмахнулся старший напарник, – для туалета, наверное…

– Странно. И очаг возгорания почему-то в ногах. Она что ногой сигарету держала?

– Во, Пинкертон на мою голову! Да брось ты заморачиваться! Сидела, курила, уронила сигарету, а сама дрыхнуть завалилась, вот очаг в ногах и оказался. Пьяная же была. Все понятно…

Аида все эти беспокойные дни была занята: надо было отмыть и привести в порядок квартиру, готовить поминки. Это и хорошо. Конечно, Серега и не собирался ей ничего рассказывать, но так хоть было время успокоиться и прийти в себя. Особых угрызений совести и вины он не чувствовал Просто было не по себе и какая-то каменная тяжесть давила на сердце, не отпускала. Утешало одно: теперь Аида, наверное, привезет назад старую Матрену. А, может быть, и сама переедет, не будет мотаться на два дома, и все будет, как прежде…

Пашку на похороны матери из зоны не отпустили. Похороны прошли спокойно. Не было ни слез, ни истерик, и валерьянка осталась невостребованной. Одна только баба Надя – мать Галины, словно спохватившись, заплакала, когда гроб опускали в могилу.

Новый год справляли с Аидиными родителями и сестрой Нино. Тогда же и объявили, что подали заявление в ЗАГС. Этому предшествовало какое-то совершенно глупое противостояние. Оказалось, что к этому времени Аида ждет ребенка, но оставлять его не хочет. Серега возмутился: как, убить его ребенка?! Выходит, зря он мечтал о сыне? Может быть, это единственное, что он оставит после себя на этой земле? Нет, так нельзя! Нельзя убивать в человеке мечту! Аида отнекивалась разницей в возрасте, Борисом, неустроенностью…

– Скажи честно, ты Пашку боишься? – вдруг догадался Сергей.

Аида только кивнула в ответ.

– Глупенькая, запомни раз и навсегда: я тебя никому не дам в обиду, а тем более своего сына. Никто и никогда не посмеет обидеть вас даже словом, поняла? И ничего не бойся, все будет нормально!

Новость о браке особо никого не обрадовала.

– А жить как будете? – хмуро спросил Арсен – отец Аиды.

– Как? Нормально жить будем. Я сварщиком на заводе работаю. Зарабатываю вроде бы неплохо…

– Нет, он спрашивает, где будете жить? – продублировала Роксана мужа, плохо говорившего по-русски.

Серега замялся:

– Пока еще не решили. Квартиру снимать, наверное, будем.

Большую свадьбу собирать не стали. Перед самой свадьбой Мать Аиды – Роксана, ошпарилась самогонкой. Стала разливать только что согнанную, еще дымящуюся из трехлитрового баллона по бутылкам, а баллон в ее руках ни с того, ни с сего лопнул. Обварила грудь, живот, руки – смотреть страшно, живое мясо! В больницу, конечно, обращаться не стала: начнут опрашивать что, да как, еще в милицию дело передадут. Лечилась дома сама, как могла. Так что, не до свадебной пышности всем было. Непривычно тихо, без танцев и песен отметили в доме родителей Аиды – бывшем бараке, разделенном на квартиры, это событие. Бабка от своего так и не отступилась: не пришла на свадьбу. «Ну, и ладно, обойдусь и без тебя», – злился на нее Сергей.

Цены за наем квартиры подпрыгнули до заоблачных высот. Пришлось Роксане идти на поклон к бабке Лиде – старухе, над которой они взяли опекунство за то, что та подписала свою квартирку на Аидину сестру Нино. Старуха была разобижена на все семейство. Обещали взять к себе, а вместо этого привезли какую-то чужую старуху. Еле уговорили старую Лидуху пустить к себе на постой Аиду с мужем. Целыми днями обиженная старуха ругала Аиду, на чем свет стоит. Все ей было не так, и не эдак. А уж когда своим полузрячим, но цепким глазом заметила, что Аида ждет ребенка, вообще из себя вышла:

– Вы что же, опекунство надо мной взяли, чтобы издеваться? Мне, старой, покой нужен, а твой выродок будет мне тут день и ночь орать? Ну, уж нет, погодите, устрою я вам! – грозила она, потрясая сухонькими кулачками. – Подожгу себя, как твоя свекровка, люди-то догадаются, что это вы меня довели. Не отмоетесь от позора…

– Баб, ну что ты такое говоришь? Ну, не сердись, мы к маме уйдем, когда я рожу, – пыталась образумить Аида старуху.

Серега, стиснув зубы, молчал, но внутри все кипело: «Выродка, говоришь? Ну, я тебе устрою выродка!». Он уже знал, что у него будет сын. В своих мечтах он учил его первым шагам, носил на закорках, играл в футбол, ездил с ним на рыбалку, за грибами. А самое главное – запускал воздушного змея. Змей обязательно будет веселым, радостным, разрисованным ярко и празднично, с длинным хвостом из цветных тряпочек. Такой, чтобы люди, взглянув на небо, ахнули от его красоты. Он до сих пор помнит, как остро завидовал Шурке, когда дядя Толя – его отец, мастерил змея, а потом неуклюже и смешно бегал с ним по полю, высоко, как цапля, поднимая ноги, а Шурка радостно смеялся над ним. А когда змей взмыл в небеса – застыл с открытым от восхищения ртом. И как потом возвращался домой – гордо неся змея, и всем прохожим хвалился: «Это мой папа сделал!» Сереге очень хотелось, чтобы его сын также гордился им, как Шурка когда-то…

В конце мая у бабы Лиды был день рождения – 90 лет. Такую дату решили отметить, как следует. Аида рано утром ушла к Роксане помогать готовить. Серега остался с бабой Лидой один в небольшой квартирке. День был воскресный, можно было поваляться в постели. Но валяться Серега не стал. Сразу после ухода Аиды, он встал, деловито порыскал по кухонному шкафчику, нашел бутылку с самогонкой, в таблетках отыскал димедрол. Раздавил три таблетки в стакане, и залил самогонкой. Когда димедрол растворился, он осторожно, чтобы не было осадка от таблеток, перелил все в рюмку, а стакан тщательно вымыл. Бумажки от таблеток предусмотрительно спрятал в карман. Заглянул в Лидухину комнатку. Старуха уже не спала. Она, одетая, сидела за столом, словно в ожидании поздравлений.

– Баб Лид, с днем рождения тебя!

Он знал, что Лидуха, хоть и старая, но никогда не откажется от рюмочки. Баба Лида радостно протянула руку:

– Ну, спасибо, сыночек, уважил. Первый поздравил. Эти лентяйки, еще, небось, дрыхнут?

– Да нет, уже на стол готовят. Настоящий праздник хотят тебе устроить. Только ты меня не выдавай. Это сюрприз. На вот тебе колбаски, закусить…

Лидуха выпила, и зажевала беззубым ртом, гоняя колбасу от щеки к щеке.

– Ох, хорошо! – прошамкала она. – Ведь мне же, Сереженька, сегодня 90 годочков стукнуло. Никогда не думала, что столько проживу…

Серега вымыл за ней рюмку. Теперь надо подождать, пока Лидуха заснет. Таблетки разобрали старуху уже через полчаса. Она с трудом доползла до своей кровати, и, как была, не раздеваясь, завалилась на постель. Серега вышел на улицу, постоял, покурил, подождал еще минут двадцать, огляделся. На тихой окраинной улочке в этот час все словно вымерло: ни одной живой души. Погода стояла на редкость теплая, сухая, и все соседи, урывая момент, дружно копались по своим участкам. В доме было тихо, слышно было только, как спокойно похрапывает Лидуха. Серега начал поджигать теплую, синтетическую телогрейку, в которой она ходила и летом и зимой. Она даже не шелохнулась. «Видно, димедрол крепко даванул», – подумал Серега.

Когда телогрейка зачадила вонючим дымом, он вышел, плотно закрыв дверь в комнату, а входную дверь – на ключ.

Посидел во дворе, покурил, унимая дрожь в руках. «Выродок! Ну, узнала теперь, кто выродок? – злобился он на старую Лидуху. – Никому на этом свете не позволю обижать Аиду, а тем более моего сына!.. Нет, ты только подумай, 90 лет старой – и сама не живет, и другим не дает. Как же мне надоели эти старухи! Ну, пожили свое, уступите дорогу, дайте молодым спокойно жить. Так нет ведь, изгаляются, жизнь только отравляют окружающим. Одно зло от этих старух на этой земле. И до чего же они зловредны!» Сереге и в голову не приходило, что эти старухи тоже когда-то были молодыми, веселыми, и так же, как и он, сгорали от любви. Ему казалось, что они и родились сразу старыми, вечно чем-то недовольными, с бесконечными нравоучениями, угрозами, что Бог накажет, если…» Но на душе все равно было неспокойно.

«Да ладно, – принялся он успокаивать сам себя. – Вон, сейчас везде кричат про эту, как ее? Эвтаназию, что ли? Вроде, как помогают умирать. Ну, и я, считай, помог. Зажилась старушка. И сама устала, и других измучила»…

Он не терзался страхом перед неизбежным наказанием за содеянное. И вообще не верил во всю эту ерунду. Считал это бабкиными сказками, чтобы он лучше слушался. «Как зомби» – усмехнулся он. Сейчас он словно вырвался из паутины ее вечных нравоучений, команд, окриков. А в то, что Бог может его наказать, он не верил с 8 лет, когда из бабкиного кошелька стащил 5 рублей на мороженое.

– Не ты спер? – подозрительно спросила его бабка тогда.

– Не, ба, я не брал, – честно глядя в глаза бабке, врал Сережка.

– Смотри, Боженька ведь накажет. И за вранье, и за воровство. И то и другое – грех великий!

– А как он узнает? – поинтересовался Сережка. – Он же на небе.

– Бог он все видит и знает. У него око всевидящее! Каждому за дела его воздаст!

Сережка тогда представил себе такую картину. Сидит Бог за столом. А перед ним на блюдечке катается огромный круглый глаз. А Бог сидит и смотрит на него. Вот глаз катается, катается, а потом как подмигнет Богу! Это значит, что засек он, кто там, на земле грех совершил. И тут же фотографию грешника, как в телевизоре, Богу показывает…

Но Бог, так же, как и бабка в тот раз, не наказали Сережку. Прошлепали, значит, это дело. Грешил он и позже: курить начал в 12 лет, уроки пропускал, выпивал с пацанами, врал бабке, а Бог так ни разу его и не наказал. Видно, не было ему никакого дела до Сереги, впрочем, как и людям. «Видит око, да зуб неймет!» – усмехнулся Серега своим детским воспоминаниям. Он сплюнул, и пошел к Роксане. Идти было недалеко, через два таких же скособоченных, присевших дома. «Теперь, главное, чтобы к Лидухе никто не сунулся раньше времени».

Аидин отец, весь промасленный, сидел в гаражной яме, там же, около него крутился и Борис, колотя молотком по листу железа.

– Помогает? – пошутил Серега.

– Да, помощник растет…

Старая Матрена сидела на кровати и пела про удалого Хасбулата. Она очень любила петь и пела на удивление чистым и сильным для ее возраста голосом. «Вот где таланты пропадают», – усмехнулся про себя Серега.

– Здравствуй, баб Матрена! Все песни поешь?

– Пою, милок, пою. Что мне еще делать-то осталось? Только песни и петь. Гальку-то мою непутевую давно не видал?

– Давно. Я ведь там сейчас не живу.

Старой Матрене про то, что Галина угорела, говорить не стали. Хоть и была Галина пьяницей, и изрядно помучила старуху в свое время, но, видно, так уж устроен человек: ко всему привыкает и привязывается душой. Даже к своим мучителям.

Аида, Роксана и Нино крутились на кухне. Аида пекла торт, Роксана вертела голубцы, Нино строгала салаты. Праздник, видно, задумали нешуточный!

– Вам помочь?

– Нет, мы сами тут справимся, а ты бы вскопал мне грядочку, – попросила Роксана. – Ну, как там наша именинница?

– Спит еще.

– Ты дверь-то закрыл на ключ? А то еще уйдет куда-нибудь…

– Закрыл. – Но ключ Роксане отдавать не стал.

– Аида, – Роксана заговорила что-то на армянском…

– Да забрала, забрала, – ответила Аида.

– Ну, я пошел…

Аида выскочила за ним в прихожую.

– Ты смотри тут без фанатизма, сына побереги… – погладил Серега выпирающий из-под фартука живот. – Ой, смотри-ка, дерется! Что мать-то спрашивала?

– А, – отмахнулась Аида, – забрала ли я спички от Лидухи. Боится, что себя подожжет, спички от нее прячет.

– Да просто пугает, старая…

Серега вышел на улицу подумал немного, вернулся и повесил ключ от Лидухиной квартиры на крючок в прихожей. Если и понадобятся, то найдут не сразу. Он пошел сначала в гараж к Арсену, помог ему снять мотор с «Жигуленка», посидел, покурил с ним, и только потом направился в огород.

Солнце жарило совсем по-летнему, о чем-то радостно и беспечно щебетали птицы. Земля просыпалась от зимней спячки, и, казалось, дышала, как живая. Сладкий дух, исходивший от нее, дурманил и пьянил. От прошедшего ночью дождя парило, и воздух был напоен теплом и покоем. Пряный аромат цветущей черемухи щекотал ноздри и будоражил. А как приятно было вонзаться лопатой в мягкую, податливую, изнемогающую от неги землю, вбирая от нее силу, здоровье, жизнь! Серега разделся до пояса, чтобы еще острее, всем телом ощутить силу, исходящую от земли, солнца, воздуха… Он с каким-то остервенением вонзал и вонзал лопату в животворящее тело земли. На какое-то время он даже умудрился забыть про Лидуху – так безмятежно и радостно было вокруг…

Он перекопал почти половину небольшого огородика, когда вдруг в тишину улочки острым клинком боли вонзился дикий и страшный Аидин крик. Слов было не разобрать, видно, она кричала по-армянски. И от этого гортанного, почти животного крика, было еще страшнее. Серега отбросил лопату.

На Аидин крик из дворов уже высыпали еще ничего не понимающие соседи:

– Что такое? Что случилось?..

Серега бросился в дом.

В зале, украшенном цветами и воздушными шариками, за накрытым к празднеству столом, Аида раненой птицей билась в истерике:

– Почему? Ну, почему? – выкрикивала она, стуча кулаками по столу, застеленному белой скатертью.

Перепуганный Борис жался к матери, виновато заглядывая в глаза:

– Мам, не плачь, ну, не плачь, мамочка, – твердил он, не зная как утешить маму…

Противный запах валерьянки перебивал аппетитные запахи свежей выпечки, жареного мяса, зелени…

– Что, что, что такое? – кинулся Серега к Аиде, отталкивая Нино.

– Ну, почему мы все горим? Почему мы все горим, и горим?… – истерично выкрикивала Аида сквозь слезы. Какой-то животный ужас вуалью опустились на ее почерневшее лицо.

– Успокойся, успокойся, родная, – слегка встряхнул ее за плечи Серега. – Что случилось? Кто горит?

– Ой, мамочка! – Аида вдруг схватилась за живот, судорожно напружинившийся комком живой плоти.

Нино по телефону вызывала пожарников.

– Нино, вызывай скорую! Где Роксана?! – в ужасе закричал Серега, увидев, как гримаса невыносимой боли скомкала Аидино лицо. – Аида, Аидочка, потерпи, сейчас скорая приедет, все будет хорошо. Господи, и зачем только ты туда пошла? – застонал он, помогая Аиде, обмякшей в его руках, удобнее устроиться на диване. И сам испугался своего вопроса.

– Мама у баб Лиды. Там пожар… Отец тоже туда побежал, – сбивчиво объясняла ему Нино.

Аида замолчала, сдерживая боль намертво сцепленными зубами.

– Ей шприц для крема нужен был, лебедей хотела сделать, – подкладывая подушки, торопливо говорила Нино.

– Каких лебедей? – не понял Серега.

– На торт… Она дверь открыла, а на пороге,..ой, мамочка!.. – Нино в ужасе закрыла лицо руками.

– Ну? – поторопил ее Серега.

– Баб Лида обгорелая лежит… мертвая… страшная… глаза открытые, язык вывалился… и телогрейка на ней горит… – зашептала Сереге в самое ухо Нино, боясь перепугать Бориса.

– Ты видела, что ли?..

– Аида сказала…

На улицу с воем ворвалась пожарная машина. Минут через пять подъехала и Скорая.

– Нино, поедешь с Аидой в больницу, Борис – сиди дома, понял? – распоряжался Серега за старшего.

Около Лидухиного дома столпились соседи. Пожар уже был потушен. Дом почти не пострадал, только во дворе валялся мокрый, но все еще дымящийся матрас. Вскоре подъехала милицейская машина, вызванная пожарниками…

И тут все происходило, так, как рассчитывал Серега. Менты не стали заводить никакого уголовного дела. И без старухи дел по горло… Кто будет заморачиваться с выжившей из ума, безродной старухой, которая и так зажилась на этом свете? Тем более что она уже не раз грозила поджечь себя. Одно только смущало милицию: Роксана упрямо твердила, что последнее время спички они от нее прятали, и в доме, действительно не было ни одного коробка, а в кулачке у старой Лидухи были зажаты три обожженные спички. «Е-мое! Как я мог забыть про них?» – испугался Серега. Спички ему попались то ли сырые, то ли некачественные: они с треском вспыхивали и тут же гасли. Серега торопился, и обгоревшие спички бросал тут же, на пол. Только с четвертой спички ему удалось запалить эту пропахшую старым телом, как тленом, телогрейку. «Наверное, подобрала, когда к двери ползла. Ишь ты, как жить хотела! Неужели за 90 лет еще не нажилась?» – искренне удивился он.

Соседи между собой посудачили, и вскоре забыли и про Лидуху, и про ее страшную смерть. У каждого своих забот хватает. Теперь можно было спокойно жить.

Но не все было так хорошо. У Аиды от пережитого стресса начались преждевременные роды. Врачам едва удалось спасти Аиду и ребенка. Денис, родился слабый, недоношенный, но это было еще полбеды. Самое страшное случилось с Аидой. Она, так ждавшая этого ребенка, почему-то не хотела его видеть и даже кормить грудью. Врачи сказали, что это бывает. Послеродовая горячка, что ли. Нужно время и терпение. «На все нужно время и терпение, – горько думал Серега. – Вся наша жизнь только и состоит из терпения. Сколько же можно терпеть? Только и делаем всю жизнь, что терпим и терпим. А жить-то когда?»

Пока Аида и Денис лежали в больнице, Серега не терял времени даром. Навел в доме порядок, сделал ремонт, чтобы выветрить запах гари. С помощью Роксаны и Нино обустроил детский уголок. На работе он теперь чуть не каждый день оставался после смены, чтобы побольше заработать сверхурочных. Он боялся признаться самому себе, но одному ему было жутко оставаться по ночам в этой пустой и чужой квартире. И днем-то было не по себе, а уж ночью… Почему-то тетя Галя ни разу не приснилась ему, а тут… По ночам к нему то ли во сне, то ли наяву приходила старая Лидуха, тянула свои высохшие, морщинистые ручонки, и молча совала ему под нос три обгоревшие спички…

Аида пролежала в больнице почти два месяца. Когда, наконец, пришло время забирать ее с малышом домой, с Серегой в последний рабочий день перед отпуском произошел несчастный случай. В цеху взорвался кислородный баллон. По странной случайности никто, кроме Сереги не пострадал. Зато он… На нем свечой вспыхнула промасленная брезентовая роба, одетая на голое тело из-за жары. Обгорел Серега здорово: руки по локоть, грудь, живот, и самое главное – лицо. Он не помнит, как тушили на нем робу, как грузили на носилки. В себя пришел только на следующий день в больнице. Все тело болело, как один большой чирей. Голова – как пустой котел, и в ней пульсом билась одна только мысль: «Живой! Живой! Живой!». Рядом с кроватью на стуле сидела Аида. Серега сначала даже не узнал ее: так она постарела и осунулась за один день.

– Сереженька, милый мой, живой! – запричитала она по-старушечьи, увидев, что он открыл глаза.

– Живой, – попытался он улыбнуться ей.

Улыбки не получилось. Ожог на пол-лица, прихвативший губы, был чем-то густо намазан, что больно стягивало все лицо. Вместо улыбки получилась жалкая вымученная гримаса боли. При виде ее у Аиды все оборвалось внутри, и она, не выдержав, горько заплакала, уткнувшись в ладони и вздрагивая всем телом.

– Ну, почему же мы все горим и горим?..

Серега не стал ей ничего отвечать, только зло подумал про себя: «Что же она воет по мне, как по покойнику? Не правда, я еще поживу!» Он закрыл глаза, чтобы не видеть Аиду, потому что не мог ее даже утешить. Перед глазами закрутился многоцветный, радужный калейдоскоп. Из кружочков, ромбиков, звездочек он постепенно сложился в веселого, смеющегося воздушного змея, совсем, как из детства. Змей разноцветным радостным столбом стал подниматься все выше и выше в небо. Туда, где за столом сидел Бог и крутил на блюдечке свое всевидящее око. А Серега, проваливаясь в черноту, пытался ухватиться руками за хвост змея. Но хвост, как живой, выскальзывал, не давался в руки… «Все-таки он засек меня! Не врала бабка. Каждому за дела его…», – успел подумать Серега, теряя сознание.