- -
- 100%
- +
Неожиданно водитель Ирий – толстый, добродушный мужчина, толкнул сидевшего рядом с ним около арыка осветителя Юрку:
– Юрка, смотри, вон твоя судьба идет!
– Да иди ты! – беззлобно отмахнулся от него Юрка.
На Телестудии он слыл малым добрым, но непутевым. Любил и выпить, и погулять, а уж девчонок менял, как перчатки.
– Да я тебе правду говорю, иди, а то будешь потом всю жизнь локти себе кусать, что упустил журавля в небе, – настойчиво толкал его Ирий.
– Ты чего, серьезно, что ли? – задумался Юрка. – Где?
– Вон видишь, маленькая такая в магазин заходит, – пальцем тыкал в сторону Гастронома Ирий. – Поверь моему жизненному опыту. Беги… – уже вслед сорвавшемуся Юрке внушал Ирий.
– А если не судьба? – засмеялся, оглянувшись Юрка.
– Вот заодно и проверишь…
Юрка увидел выходившую из Гастронома девушку, и неожиданно для себя самого, оробел, не зная, как начать знакомство, и буркнул первое, что пришло на ум:
– А сколько время, девочка?
Девушка, худенькая, миниатюрная, как Дюймовочка, напоминала подростка и страшно комплексовала, когда ее – 23летнюю, называли девочкой.
– Без четверти два, мальчик! – довольно грубо ответила она, с усмешкой оглядывая его рубашку, завязанную узлом на животе, закатанные по колено штаны и пляжные шлепанцы.
Юрка, сообразил, что чем-то обидел девушку, и, чтобы как-то исправить положение, понес:
– А вы не видели, цыплят еще не привезли?
Это было время, когда у всего населения великой державы было две проблемы: где найти поесть и как похудеть.
– А должны были?
– Ну да. Я за ними и пришел. А Вы, разве не за цыплятами?
– Нет, я за сметаной. – Немного оттаяла девушка, и с живостью подхватила животрепещую тему. – Сметану тоже после обеда обещали завезти, а ничего нет. Сказали, зайти попозже. Но я думаю, что сегодня уже не привезут. Обычно, если что и завозят, то до часу дня.
– Так вы не будете ждать?
– Нет, я же на работе. Добежала узнать.
– А хотите, я Вам позвоню, если привезут? – невинно предложил свои услуги Юрка. – Мы все равно здесь рядом работаем, увидим. Вон, видите, Телевизионная машина стоит? Только Вы мне телефон свой оставьте.
– Так Вы из Душанбе?
– Ну да.
– А я там училась…
И оказалось, что у них масса общих знакомых. Что однажды на Новый год они совершенно случайно не встретились, потому что Ольга – так звали девушку, решила полететь домой на праздник, а ее однокурсницы встречали его в компании с ребятами на курс старше, на котором учился Юркин двоюродный брат. И Юрка тогда тоже был в этой компании…
Они проговорили, пока Юрке не начали сигналить, призывая на съемку. Он наспех записал Ольгин рабочий телефон на пачке от сигарет, послюнявив спичку, и заверил:
– Я Вам обязательно позвоню. Даже если ничего не привезут.
«Ну конечно, – с иронией подумала Ольга, – позвонишь! Сигареты кончатся, и пачку выкинешь». Ей понравился этот веселый и необидчивый парень. Так бывает в жизни: один только раз взглянешь на человека, и понимаешь, что это твое – близкое по духу и почти родное. А на другого глядишь годами, но ничего не видишь и не чувствуешь…
Юрка позвонил через два дня. На первое свидание он пригласил Ольгу в недавно открытое новое кафе.
– Тебе, наверное, руки помыть надо? – первым делом спросил он.
– Ну конечно, я же после работы.
– Тогда тебе сюда, а мне – сюда, я здесь уже был.
На дверях туалетных комнат еще не было обозначений, и Ольга спокойно отправилась туда, куда указал Юрка.
Она открыла дверь в одну из кабинок, и обомлела: к ней спиной стоял здоровенный мужик, занятый своими интимными делами…
«Он специально это сделал?» – первое, что пришло на ум Ольге. Она настолько растерялась, что не сразу сообразила, что надо как можно быстрее уносить отсюда ноги.
По фойе уже метался перепуганный насмерть Юрка:
– Ты извини меня, я все перепутал! – кинулся он к Ольге.
– А что же не зашел? – недоверчиво спросила Ольга.
– А вдруг ты… – засмущался Юрка.
– Ну ладно проехали…
Юрка удивлялся самому себе: «Что это со мной?». У него, пробивного, веселого, с легкостью решающего все проблемы парня, сейчас все не клеилось, получалось как-то смешно и нелепо.
Они просидели в кафе до самого закрытия. Им многим надо было поделиться друг с другом. Когда вышли, оказалось, что Ольге уже некуда идти ночевать. Она была лишняя в доме отчима, и старалась, как можно реже появляться там. Лишней она была и в бывшей когда-то родной квартире, где теперь жил брат с семьей. И потому жила у одинокой троюродной сестры – Нели, которая была старше ее на десять лет. Но в микрорайон, где жила сестра, уже не ходил транспорт. И пока они пешком дошли до ее дома, было 2 часа ночи. И хоть у Ольги были свои ключи, но будить Нелю в такой час было неловко.
– Пойдем, погуляем еще! – понимая ситуацию, предложил Юрка, и Ольга с легкостью согласилась.
Они, уставшие и счастливые, бродили по спящему, остывающему от дневного зноя, городу до рассвета. Забрели на пустынный городской пляж. Юрка, скинув одежду, радостно полез в холодную воду. Ольга наотрез отказалась – не было купальника. Потом, пока Юрка обсыхал, валялись на деревянных лежаках, целуясь до самозабвения. От первых сладко пугающих объятий им было весело. Шутили, что сошлись «лед и пламень». Юрка – мокрый и холодный приятно остужал, а Ольга отдавала ему свое тепло. И когда по городу поехали поливальные машины и первые троллейбусы, им уже казалось, что они знают друг друга всю жизнь. Так легко и уютно им было вместе.
– Пошли ко мне в гостиницу, поспишь хоть два часа до работы, – предложил Юрка, видя, что Ольга валится с ног от усталости.
– Неудобно. Я лучше к Неле поеду.
– А какой смысл? – принялся уговаривать ее Юрка. – Только доедешь, и надо обратно ехать. А так хоть часа два поспишь.
Им повезло: администраторша сладко дремала за стойкой, и даже не подняла головы на их шаги. И сосед по комнате – осветитель Васька, услышав скрип двери, только перевернулся на другой бок.
Юрка, показывая на кровать, едва слышно прошептал:
– Ты ложись.
– А ты?
– Я на полу.
Ольга прилегла, в чем была – не раздеваясь, и минут через пять, сморенная бессонной ночью, уже спала. Юрка, помучившись на полу, решил, что ничего страшного не будет, если он приляжет на краешке кровати. И осторожно, боясь разбудить Ольгу, он прилег рядом, боясь коснуться ее, чтобы не потревожить сон…
Проснулась Ольга от грохота.
– Землетрясение? – испуганно вскинулся Васька.
С пола поднимался сконфуженный до цвета свеклы Юрка.
– Да сон дурацкий приснился, – смущенно бормотал он. – Сестра племянника укладывала спать, и говорит: «А ты чего тут развалился? Подвинься». Ну, я и подвинулся…
Васька ржал совершенно непотребно. И только немного успокоившись, заметил Ольгу:
– А это что за явление? – вытаращил он глаза.
– Потом объясню, – махнул на него рукой Юрка, злясь на его хохот.
Ольга взглянула на часы:
– Вовремя тебя сестра разбудила! – едва успокоившись от смеха, заторопилась она. – Я побежала.
– Я провожу тебя…
В этот же день после обеда они сидели в тенистой аллее. Юрка принес пакет урюка, и, выбирая лучший для Ольги, вдруг грустно вздохнул:
– Тридцать восемь…
– Ты что, считаешь, сколько я съела? – опешила Ольга.
– Нет, я считаю, сколько дней осталось до конца командировки…
Вечером Неля охладила Ольгины восторги по поводу ее нового знакомого:
– Не обольщайся, у командировочных, как правило, любовь закрывается вместе с командировочным листом!
Ольга всегда считалась с мнением Нели, потому что та была старше, да к тому же еще работала врачом психиатром. И сейчас она не стала ей возражать, хоть и подумала упрямо, что в Неле говорит обиженное самолюбие. Когда-то давно, ей изменил муж с ее лучшей подругой. И с тех пор у Нели было довольно предвзятое отношение к мужскому полу.
«Как будто из правил не бывает исключений! Просто она не знает Юрку. Он не такой», – успокаивала себя Ольга.
За тридцать восемь дней Ольга с Юркой сблизились настолько, что уже не мыслили жизни друг без друга. Говорили о свадьбе, о дальнейшем совместном проживании. О любви почти не говорили. Все было понятно без слов. Юрка только просил дать ему время, чтобы решить, где они будут жить в Душанбе.
Расставание, как его не ждали, легло свинцовой тяжестью на сердце. И хоть Юрка звонил чуть не каждый день, но Ольге не хватало его. Она обрадовалась, когда неожиданно в начале осени ей предложили командировку в Душанбе. Казалось, летела туда не на трясущемся АН-24, а на крыльях любви. Юрка встречал в аэропорту, и с первых же минут огорошил:
– А у меня завтра командировка в Шартуз.
– Как командировка? А ты не можешь отказаться? – расстроилась Ольга. – Ведь я только на неделю…
– Это всего два дня. Мы еще увидимся.
Когда через три дня Юрка не пришел, Ольга решила сама позвонить ему на работу.
– Откуда вернулся? – удивились на другом конце провода. – Да он и не уезжал никуда…
И Ольга тихо повесила трубку. Это был не удар – нокаут! До конца ее командировки Юрка так и не появился. И Ольга больше не звонила – и так все понятно…
Родной город стал ненавистным для Ольги. Куда бы она ни шла, все напоминало о Юрке, о прошедшем лете. На работе было невыносимо стыдно от понимающих взглядов коллег, когда она бросалась к телефону на каждый звонок. Дома – от молчаливого сочувствия Нели. Даже деревья в аллее, где они совсем недавно встречались, плакали, роняя пожухлые листья, по ее несбывшимся мечтам, по лету, уходящему в небытие. «Крокодиловы слезы!» – зло думала Ольга. Надо было что-то делать, чтобы уйти из этого замкнутого круга воспоминаний. И она решилась: дядя, живший в Ленинграде, давно звал ее переехать к ним.
Ольга уезжала с надеждой, что новая жизнь, новые люди помогут вычеркнуть из памяти жаркое лето, не понимая, что от памяти, как от самой себя, не убежать. И вот уже сквозь пелену холодных и тоскливых Питерских дождей она искала знакомую фигуру и походку, надеясь на чудо: у Юрки в Ленинграде жила старшая сестра. А суровый город, подыгрывал, насмехаясь над ней. Новая жизнь и новые знакомства не спасали от воспоминаний. В каждом новом знакомом Ольга искала Юрку… И не находила. Оказалось, что он был один-единственный на этом свете. Говорят, что время – самый лучший лекарь. Ольга поняла, что все это неправда. Оно не лечит, а лишь стирает память, но то счастливое лето не отпускало…
Спустя три года Ольга получила письмо. Подчерк на конверте был похож на Нелин – по медицински размашистый и неразборчивый. От первых же строк письма ноги у Ольги подкосились…
«Здравствуй, солнышко! – писал Юрка. – Адрес твой выпросил у твоей подруги Нины. Ты не ругай ее. Чувство вины меня измучило, и как преступника на место преступления, так и меня тянет покаяться, чтобы ты не думала, что я – последняя тварь. Когда мы с тобой расстались в Ленинабаде, я очень много думал о нас. Ты умная, серьезная, у тебя образование, профессия. Ты достойна лучшего в этой жизни. А что я? Я ничего не добился. Что я мог тебе дать? Я понимал, что не смогу сделать тебя счастливой, и потому решил, что не имею права портить тебе жизнь. Поверь, я с кровью вырывал тебя из сердца, и думал, что пройдет время и все забудется. Но ничего не забывается. Наверное, Ирий был прав. Я упустил своего журавля. Будь счастлива за нас двоих».
Ольга никак не могла унять нервную дрожь. Она без конца перечитывала короткое Юркино письмо. А слезы, помимо воли, текли и текли из глаз. И это были слезы, освобождающие от боли и обиды. Счастливые слезы прощения и радости, что все ожидания позади. Ведь для любящего сердца не важно, кто ты в этой жизни, главное, что ты есть.
ЛЕТО В ГРУЗИИ
В один из отпусков мы с мужем поехали в Грузию. Муж мой – наполовину грузин, родни на его исторической родине много, и все давно звали в гости.
Сначала мы остановились у тети Норы в Тбилиси. Я была очарована этим городом. Мы побывали на знаменитом базаре, побродили по узким улочкам старого Тифлиса, перепробовали весь ассортимент воды Логидзе, покатались на фуникулере, любуясь красотами города с птичьего полета. Позагорали на берегу Тбилисского моря, походили по музеям и выставкам…
Когда с культурной программой было закончено, мы, наконец, отправились в главный пункт нашей поездки – в деревню к тете Соне. Туда, где, шумно перекатываясь на камнях, торопится к теплому морю своенравная и гордая Риони. Там, на берегу древней реки в горной деревне недалеко от Мамисонского перевала стоял наш старый родовой дом, оберегаемый второй теткой – Соней. Это была уникальная тетка! Поэтому немного расскажу о ней.
Тетя Соня до пенсии проработала учителем математики в деревенской школе. Высокая, худая, слегка мужиковатая, с гладко зачесанными и собранными в пучок седыми волосами, в старомодных тяжелых очках, всегда в строгом темном костюме она одним своим видом внушала трепет и уважение. Под стать ее наружности, был и характер: своенравный и гордый. Так, повздорив когда-то с сестрой Норой, она запретила переступать порог дома не только ей, но и ее детям. И когда те приехали в деревню навестить нас, то не посмели даже войти в дом. Так и стояли на улице за калиткой, пока Гошка не пригрозил тете Соне, что мы завтра же уедем домой. Только после этого она смилостивилась, и разрешила им войти. Но за стол с нами так и не села.
В деревне тетя Соня, как человек грамотный, почиталась консультантом по всем вопросам, и заниматься хозяйством ей было недосуг. Потому хозяйство ее пребывало в самом плачевном состоянии. День ее обычно начинался с обхода односельчан. Там же она чаще всего завтракала, обедала и ужинала.
Односельчане уважали тетю Соню, и она была неизменным гостем на бесконечных свадьбах, крестинах и панихидах, вместо свадебного генерала. И, надо сказать, не только в нашей деревне и даже районе. Ей слали приглашения со всех концов Грузии.
Тетя Соня знала всех близких и дальних родственников не только в Грузии, но, кажется, и по всему Советскому Союзу. Она могла часами рассказывать, какая семья и от какого пра-пра-пра-… вела свою генеалогическую ветку. Казалось, она отследила всех наших предков еще со времен Адама и Евы. Любимая ее шутка была про Колумба, когда тот сошел на берег Америки, а там его встретил грузин! Я думаю, что она имела в виду, что и он был из нашего рода.
Тетя Соня была настоящим архивариусом нашего рода! У нее хранилось несметное количество фотографий всех родных, о которых мы и понятия не имели! Фотографий было столько, что кроме пяти больших альбомов, предназначенных для самой близкой родни, они едва умещались в двух чемоданах. В особой коробке хранились несколько самых ценных фотографий из ее коллекции. Старинные, пожелтевшие от времени, еще дореволюционной работы. Все на толстых картонных подложках, с витиеватыми надписями на обратной стороне «Санктъ-Петербург, фотография Д.С.Здобнова, Н. Елецкого на Моховой» или «фот. Б. Мищенко г. Тифлис». С них со строгой надменностью взирали далекие предки моего мужа, одетые в черкески с газырями, при кинжалах. На стульях сидели женщины в грузинских национальных одеждах и головных уборах, украшенных кружевами, с маленькими детьми на руках, в которых тетя Соня без труда угадывала двоюродных и троюродных тетей, дядей, чьих-то дедушек… Хранилась у нее непонятно, как попавшая в ее архив и фотография губернатора Тифлиса дореволюционных времен.
Особой ценностью была царская гербовая бумага 1836 года за подписью наместника Грузии, в которой извещалось, что прапрадед моего мужа является свободным крестьянином.
Но самая большая ценность, которую тетя Соня хранила, как зеницу ока – был кинжал в кожаных ножнах, украшенных черненым серебром с позолоченной инкрустацией и кожаная амуниция к нему с различными насадками, бляхами и газырями тоже из серебра и с такой же позолотой. В этой амуниции был даже серебряный кошелек для золотых монет. Он был чуть больше спичечного коробка с защелкивающейся крышечкой. Кожа на ножнах и амуниции от времени высохла и задубела, но это нисколько не умаляло ее ценности. Еще в доме были две серебряные чарки с личным клеймом. Фамилию мастера на клейме было не разобрать, зато год 1812 был виден отчетливо.
Была в домашнем музее тети Сони даже посуда с царского стола! Самый старший из братьев деда моего мужа служил у Николая II поваром и изредка одаривал ею своих родственников. В «запасниках» у тети Сони бережно хранились две хрустальные пивные кружки, шесть стаканов, чайник с серебряным ситечком, молочник и серебряная ложечка. Из чего я сделала вывод, что «несуны» – зло неискоренимое.
Тетя Соня была старой девой. И не потому, что в молодости у нее не было женихов. Просто, по грузинским обычаям хозяином дома мог быть только мужчина из своего рода. Судьба же распорядилась так, что оба старших брата тети Сони – дядя Леня и мой свекор еще в конце двадцатых годов вынуждены были уехать из Грузии. Сразу после ареста их отца. Старших же сестер – Нору и Галину мужья увезли в свои дома. А тетя Соня – самая младшая, после смерти родителей осталась охранять очаг родового дома, чтобы он не погас. Ввести в дом чужого мужчину по законам горцев, она не могла. Так и охраняла нажитое веками для наследников – моего свекра и мужа – единственных мужчин, оставшихся в нашем роду к тому времени.
Из рассказов тети Сони о наших многочисленных предках я запомнила, только, что мы совсем не те, кем себя считаем! Мы, оказывается, не крестьяне, пусть даже и свободные, а исходим из гордого княжеского рода!
Когда-то очень-очень давно в Кахетии жили два брата – князья Виблиани. И один из них полюбил простую девушку-селянку. Но никак не решался сказать об этом отцу. Боялся, что тот не даст ему разрешения на этот брак. И пока он собирался с духом, к отцу то ли погостить, то ли с инспекцией приехал царский наместник. И надо было такому случиться, чтобы эта девушка попалась ему на глаза. А так как девушка была неописуемой красоты, то наместник не удержался, и захотел воспользоваться, если можно так сказать, «правом первой ночи», а помог ему в этом отец молодого князя, ни сном, ни святым духом не знавший о чувствах сына. Он и отправил девушку прислуживать наместнику, строго настрого наказав при этом ни в чем ему не отказывать…
Влюбленный же молодой князь, узнав о произошедшем, не выдержал такой усмешки судьбы, и зарезал наместника, отомстив за честь девушки. После чего отец молодого князя вынужден был отослать обоих своих сыновей из Кахетии, чтобы спасти свой род от царского гнева, а может быть, и от уничтожения. Так два брата Виблиани волею судеб оказались в горной Раче1. И в затерянной в горах деревушке поменяли не только фамилию, но и высокое происхождение. От этих двух братьев, собственно, и пошел наш род.
Потомки этих братьев, я полагаю, были задиристыми ребятами. Потому что лет двести, а может, и триста пребывали кровниками2 с осетинским родом, живущим в соседнем селении. И так долго они поочередно уничтожали друг друга, что даже в начале прошлого века они умудрились попасть в переделку. Дедушка моего мужа, отправившись однажды с младшим братом в лес за дровами, встретили там вооруженного осетина из враждующего рода. Этот осетин по закону гор должен был убить одного из братьев, и благородно предложил им:
– Выбирайте, кто из вас сегодня умрет!
И тогда младший брат сказал старшему:
– Пусть убивает меня!
Наш дедушка возразил:
– Почему тебя? Я – старший, значит, я – глава рода! Пусть убивает меня!
На что младший резонно ответил:
– У тебя четверо детей, а у меня одна единственная дочка. Лучше осиротить одного ребенка, чем четверых.
На том и порешили. С тех пор жена младшего брата с дочкой Галиной жили в доме дедушки, и для нас Галина тоже была родной теткой.
Добрались мы до деревни вечером. По-южному рано и густо темнело. Я была здесь впервые, и была поражена запущенностью сада. Полувековые груши, яблони и сливы видно так устали от тяжести никогда не обрезаемых веток, и никем не собираемых плодов, что завалились, где друг на друга, а где и на дом. Не видно было и огорода, обязательного для деревенского дома. Только на следующий день я отыскала в траве жалкое подобие грядочки, засеянной кориандром. Это и был весь тети Сонин огород.
А когда мы шли по тропинке к дому, на дереве вдруг неожиданно и резко захлопала крыльями какая-то огромная птица, разбуженная нашими шагами.
– Не бойся, – успокоил меня муж, – это курица.
– Кто? – не поверила я. – Курица?! А что она там делает?
– Спит. – Спокойно пояснил муж.
– Ты разыгрываешь? Первый раз слышу, чтобы курицы спали на деревьях.
– У тети Сони еще и не то увидишь, – засмеялся Гошка. – Они у нее живут сами по себе. Спят, где хотят, несутся, где хотят…
– У нее что, курятника нет?
– Есть, только загонять их туда некому.
– А тетя Соня?
– Ей некогда. – Пожал плечами Гошка.
– А зачем же она завела их?
– Они у нее сами разводятся.
– Чудеса в решете…
– Никаких чудес. Нанесут где-нибудь в укромном месте яиц, усядутся на них, а потом выводят на свет цыплят…
Большой двухэтажный дом, с выложенным из камня фундаментом, с железной крышей, опоясанный открытыми террасами из орехового дерева по обоим этажам поразил меня еще больше. Нет, не размерами, а каким-то безрадостно-нежилым видом. Давно немытые, неприлично голые окна, затянутые паутиной с засохшими мухами. Двери, выходившие на открытые террасы, с облупившейся от дождей краской. Какой-то весь неухоженный и сиротливый.
Муж знал, где тетя Соня оставляет ключи, и мы сразу же поднялись на второй этаж, чтобы оставить свои вещи. Потом Гошка устроил мне ознакомительную экскурсию по дому. На втором этаже, куда вела массивная деревянная лестница, были расположены четыре комнаты, а на первом – три. От этой экскурсии чувство угнетенности и сострадания к этому заброшенному дому только усилилось. Нагромождение ящиков, коробок, чемоданов, тюков, рулонов из старых, еще ручной работы ковров, штабеля постельного белья, груды старой обуви и одежды, которые усердно поедались мышами. Наверное, если хорошо покопаться в этих завалах, можно было отыскать даже княжеские наряды братьев-родоначальников. Такое впечатление, что это был не жилой дом, а какая-то костюмерная, совмещенная с бутафорской.
Обжитая комната в доме была одна – центральная на первом этаже, где и обитала хозяйка. Когда я зашла в нее, мне показалось, что я заблудилась не только в другой культуре, но и в эпохе. Огромный выцветший самотканый ковер украшал стену, вдоль которой стояла тахта, застеленная таким же ковром. Вдоль другой стены выстроились в ряд старинный буфет из мореного дуба и два таких же книжных шкафа по бокам. По середине зала стоял мощный квадратный стол, застеленный гобеленовой скатертью, а вокруг него и вдоль двух окон у входной двери – с десяток массивных, грубых стульев с прямыми спинками. За столом, у глухой стены стояла печь, труба от которой, замаскированная под колонну, уходила на второй этаж. Она, скорее всего, выполняла еще и опорную роль. Потому что по площади зал замещал две верхних комнаты. На печи, спрятанной за колонной, обыкновенной, со съемными чугунными конфорками, по ранжиру выстроились три старинных чугунных утюга… Если бы не одинокая лампочка, свисавшая с потолка, да радио на подоконнике, вещавшее что-то на грузинском языке, можно было подумать, что мы попали на съемку исторического фильма.
Буфет и книжные шкафы, наполовину заполненные книгами, были завалены несметным количеством вещей… Чего тут только не было! Фаянсово-медные патроны с выключателями от «лампочек Ильича» времен всеобщей электрификации. Дореволюционные фарфоровые кувшинчики из-под французского коньяка фирмы «Бордо» с шутливыми надписями на крышечках: «Попей, попей – увидишь чертей» и «У каждого полковника жена – генерал». Ржавая металлическая банка из-под кофе Мокко от Товарищества «Сергея Васильевича Перлова» тех же времен… И много-много другого. Настоящий музей!
Гости обычно устраивались в комнатах второго этажа, чем мы сразу же и занялись после осмотра дома. Здесь уже веяло «цивилизацией». Железные панцирные кровати, комоды и шкафы конца 50-х годов, безжизненный телевизор «Рубин» и приемник «Урал». Наше устройство началось с перетаскивания лишних вещей в соседние комнаты.
За этим занятием нас и застала тетя Соня:
– Гогия, наслэдница моя! – бросилась она обнимать мужа. – Какой же ты стал! Я тебя таким хорошим еще никогда не видела!
Гошка всегда был ее самым любимым племянником. Все остальные племянники и племянницы были для нее цветами на древе нашего рода. Красивыми, но искусственными. А он – живая веточка этого дерева, за которой нужен особый уход и забота, которую нужно защищать от буйного ветра, от палящего солнца и лютых морозов, чтобы она принесла плоды.