Как палитра цветов

Из гостиной доносились звуки утренних новостей. И ещё один, более близкий и живой звук — лёгкий стук ножа о разделочную доску и шипение масла на сковороде из кухни.

Карина заглянула в дверной проём. На кухне, у плиты, стояла мать. Спина её была прямая, волосы, уже собранные в тугой узел, открывали тонкую шею. Она помешивала что-то на сковороде, и в воздухе витал знакомый, тёплый, островатый запах кимчи и поджариваемого кунжута. Токпокки? Нет, что-то проще. Возможно, рис с яйцом и остатками вчерашнего кимчи-боккым — её стандартный, быстрый и сытный завтрак.

Сердце Карины на мгновение сжалось — от этой обыденной картины, от запаха детства, от того, как солнечный луч падал на мамину руку, держащую лопатку. Она подошла тихо, сзади, и, прежде чем мать успела обернуться, легко прикоснулась губами к макушку.

— Доброе утро, мам.

Мать слегка вздрогнула, не от испуга, а от неожиданности. Она обернулась, и на её лице — усталом, с едва заметными морщинками у глаз — расцвела настоящая, тёплая, чуть удивлённая улыбка. Та самая, которая почти никогда не доставалась отцу и которая для Карины была дороже любого слова.

— Доброе утро, зайка, — голос у матери был хрипловатым от утренней тишины, но мягким. — Проснулась? Я как раз… — она махнула лопаткой в сторону сковороды, —…делаю наш обычный «спасение от голода». Садись, почти готово.

Карина кивнула и, обойдя мать, потянулась к шкафу за тарелками. В этом простом движении, в этом утреннем ритуале, в запахе жареного кимчи было что-то невероятно целебное. Что-то, что на время затягивало трещины, как смола. Она поставила на стол две тарелки, достала палочки.

— А папа? — тихо спросила она, не глядя на мать.

— В гостиной. Чай пьёт, — ответила мать, и в её голосе не было ни раздражения, ни усталости а факт, плоская, как поверхность стола. — Говорил, что не голоден.

Карина лишь кивнула. Значит, завтрак пройдёт тихо, втроём, но по сути вдвоём. Это было даже к лучшему.

Мать выложила на тарелки золотистый рис с красно-оранжевыми вкраплениями кимчи и хрустящими поджаренными краями, сверху положила по яичнице-глазунье. Просто, дёшево, вкусно. Еда, которая не претендует на большее, но всегда спасает.

Они сели друг напротив друга. Тишина между ними была не неловкой, а наполненной запахом еды и звуком палочек.

Это было утро. Настоящее. И чёрная кровь из сна, и река Хан, и сообщение Юны всё это отступило на шаг, уступив место запаху жареного кимчи, теплу маминых рук и тихому щелчку палочек.

— Вкусно, — наконец сказала Карина, потому что тишину нужно было чем-то заполнить, а ложью это не была.

— Старалась для своей взрослой дочери, — мать улыбнулась уголками губ, в её глазах мелькнула искорка лёгкой, почти забытой игры. — Хотя рецепт, кажется, не менялся лет десять.

— А зачем менять то, что и так идеально? — Карина сказала это чуть более серьёзно, чем планировала.

Мать посмотрела на неё пристальнее. Взгляд стал глубже, изучающим.

— У тебя… всё в порядке, Карин? — спросила она тихо, отложив палочки. — Ты вчера поздно пришла. И была сама не своя…

Вопрос повис в воздухе, пахнущем кунжутом. «Нет, мам. У меня во сне течёт чёрная кровь, наш дружный коллектив распался, а я чувствую себя так, будто стою на краю чего-то очень тёмного». Настоящий ответ горел на языке. Но она лишь сделала глоток зелёного чая, который мать поставила перед ней ещё в начале завтрака.

— Всё нормально, — сказала Карина, и её голос прозвучал ровно, почти убедительно. — Просто устала. Учёба, мысли… Всё как обычно.

Мать знала, что это не вся правда. Но она также знала, что сейчас — за этим столом, в этот хрупкий утренний миг давить нельзя. Нужно просто быть рядом.

— Ладно,— просто сказала мать.

Из гостиной донёсся кашель отца, затем звук передвигаемого стула. Мир за пределами их кухонного островка напоминал о себе. Но теперь этот звук не вызывал прежней тревоги. Он был просто фоном.

Мать встала, чтобы собрать со стола пустые чашки. Карина тоже поднялась, помогая донести своё блюдо до раковины.

— Не забудь захватить что-нибудь с собой, — сказала мать, кивая на вазу с фруктами. В её голосе не было вопроса о планах — только забота. — Яблоко или банан. Чтобы голодной не была до обеда.

И в этой простой, бытовой заботе, в этом предложении взять яблоко, Карина почувствовала прилив странной, светлой силы.

Она взяла ярко-красное яблоко. Его гладкая, прохладная кожура была приятной на ощупь.

— Хорошо, мам.

В этот момент в кухню, шаркая тапочками, вошёл отец. Он был в старом домашнем халате, лицо немного одутловатое после сна, но трезвое.

— Доброе утро, — сказал он хрипловато, обращаясь в пространство между ними. Его взгляд скользнул по Карине. — Как ты?

— Привет пап, все нормально спасибо, а ты как?

— тихо спросила девушка.

— Пойдёт. Хотя, конечно, могло быть и получше, — отвечает мужчина. — Вот. На фонд класса. Классная говорила, к пятнице нужно сдать.

Он протянул деньги. Просто, без лишних слов, как всегда. Не «держи, дочка», не «как дела в школе». Просто факт: есть обязательный платёж, вот деньги.

Карина взяла купюры. Бумага была тёплой от кармана.

— Спасибо, — сказала она, встретив его взгляд. В его глазах она не увидела ничего — ни любви, ни раздражения. Была лишь утренняя рассеянность и, возможно, тень какой-то своей, далёкой от них озабоченности.

— Не теряй, — буркнул он в ответ уже как бы между делом и потянулся к чайнику, чтобы налить себе чаю.

Это было всё. Никакого «удачи». Но в этом простом, обыденном жесте, вот деньги на школьные нужды, была своя, кривая, неуклюжая форма заботы. Он помнил. Он дал. Он обеспечил эту маленькую часть её мира. Этого, как ни странно, в данный момент было достаточно.

Карина взглянула на деньги потом на яблоко. Два твёрдых, реальных предмета: один — сладкий и от мамы, другой — бумажный и от папы. Оба — часть её жизни.

— Я пошла, — сказала она, глядя то на мать, то на спину отца у плиты.

— Береги себя, — сказала женщина, и в её голосе зазвучала лёгкая, живая нота. Отец лишь буркнул и сделал глоток чая.

Карина вышла из кухни, оставив за спиной этот утренний снимок: мать у раковины, отец с чаем, запах еды и тихий звук включённого в гостиной телевизора. Она пошла в свою комнату собираться, с лёгким, почти неуловимым чувством, что этот завтрак, несмотря на всю его обыденность, дал ей что-то важное. Не только яблоко и деньги. А что-то вроде разрешения идти вперёд, не оглядываясь на трещины в стенах родного дома…

Воздух на крыше был другим. Внизу, в коридорах, пахло хлоркой от свежевымытых полов, пылью старых учебников и сладковатым ароматом булочек с бобовой пастой из столовой. Здесь же пахло мокрым бетоном, озоном после ночного дождя и свободой.

Карина сидела на своём привычном месте у самого парапета, Это была её крепость, её смотровая башня. Отсюда город казался не серой безликой массой, а живым организмом: по артериям-дорогам ползли машины, в бесчисленных глазах-окнах отражалось утреннее небо, а река Хан блестела стальной лентой, разрезая бетонное тело Сеула пополам.

Она подтянула колени к груди, обхватив их руками. Утренний завтрак теперь казался чем-то из прошлой жизни. Яблоко съедено, деньги уже превратились из бумажек в школьный фонд, но память об этом жесте и тепло купюр остались с ней. Отец дал. Мать проявила заботу. Это была иллюзия нормальности, хрупкая, как яичная скорлупа. И она только что разбилась.

В голове всё ещё звучали вчерашние слова Джихана. Не те, что он сказал в классе при всех, а те, ядовитым шёпотом брошенные в раздевалке: «…с такими-то родителями… яблоко от яблони…». Карина поморщилась и прижалась лбом к холодному колену. Он просто озвучил то, что она сама думала годами. Её дом — это не крепость, это бункер с протекающей крышей и вечной угрозой обрушения. И она в нём заперта вместе с двумя уставшими, сломленными людьми.

Она достала из кармана смятую пачку сигарет. Сара оставила вчера. Карина повертела её в руках. Курить не хотелось, но сам жест достать сигарету, ощутить её вес успокаивал. Это была материальная вещь в мире рухнувших смыслов.

Подул лёгкий ветер, взметнув её волосы и принеся с собой далёкий гул школьного двора — смех, крики, хлопанье дверей. Там кипела жизнь. Здесь была тишина и пустота.

Пора было спускаться. Пора было идти на урок. Внизу её ждал мир, который она вчера разрушила своим криком. И сегодня ей предстояло встретиться с ним лицом к лицу. Но перед этим у неё было ещё пять минут тишины и одна сигарета. Она просто держала её в пальцах, глядя, как сизый дымок растворяется в холодном воздухе.

Шаги она услышала не сразу — гул двора заглушал всё. Но когда тень упала на плитку рядом с ней, она вздрогнула и резко обернулась.

Сокджун.

Он не сказал ни слова. Его взгляд был тёмным и тяжёлым, лишённым привычной мягкости. Он просто шагнул к ней, решительно сокращая дистанцию. Карина не успела ни отстраниться, ни спросить — он уже был рядом. Одной рукой он крепко обхватил её за талию, а вторую запустил в волосы на затылке, не давая уклониться. Сигарета так и осталась зажатой в её пальцах, забытая.

В следующее мгновение он легко, словно она ничего не весила, приподнял её над землёй. Карина инстинктивно ухватилась за его плечи. Не разрывая зрительного контакта ни на секунду, он сделал два шага вперёд — прямо к краю крыши и посадил её на тёплый бетон парапета. Теперь их лица были на одном уровне. Он встал между её разведённых коленей, прижимая её к себе так, что она спиной чувствовала пустоту за собой. Его губы накрыли её рот требовательно, жадно, без капли нежности. Это был поцелуй-утверждение, яростный и отчаянный одновременно. Его руки скользнули вниз, властно сжимая её бёдра, притягивая её вплотную к себе.

Мир исчез. Остался только вкус его губ, запах его кожи и тепло нагретого солнцем камня под ней. Её сопротивление длилось лишь долю секунды, а затем пальцы, сжимавшие сигарету, разжались. Тонкая белая палочка, потеряв равновесие, медленно соскользнула вниз, описав короткую дугу в воздухе. Она упала на крышу, издав тихий, едва различимый звук, словно сама судьба решила оставить этот момент без свидетелей. Свободная рука обвила его шею, зарываясь в волосы на затылке

Это был не поцелуй. Это было поглощение. Его губы не просто целовали — они требовали ответа, двигаясь против её рта с такой яростью, что в висках застучала кровь. Язык скользнул внутрь, влажный и горячий, на вкус — кофе и что-то горькое, возможно, гнев. Или страх. Карина ответила тем же — встречным движением, укусом в его нижнюю губу, тихим стоном, который был вырван из самой глубины её горла.

Он издал низкий, одобрительный звук, почти рычание. Его руки, в тёмно-синих рукавах школьного пиджака, соскользнули с её бёдер ниже, крепко обхватив её под ягодицами, прижимая её к себе так плотно, что через слои его школьных брюк она чувствовала всё — жёсткий мышечный рельеф его живота, напряжённые бёдра и твёрдый, недвусмысленный силуэт его возбуждения, упирающийся в самое её нутро. Воздух перехватило. Мысли испарились. Остались только ощущения.

Пустота за спиной. Всего пара сантиметров, отделяющих её от свободного падения. Но она не боялась. Потому что он держал её. Его хватка была железной. Он был её якорем и её пропастью одновременно.

Его рука отпустила её пальцы и впилась в её талию под коротким школьным жакетом, под блузкой, касаясь голой кожи. Прикосновение было шокирующим, электризующим.

Резкий, механический звук, громкий и неумолимый, разрезал воздух прямо над их головами. Резкий треск школьного динамика, за которым последовал сухой, официальный голос завуча:

— Всем учащимся немедленно проследовать в учебные классы. Урок начинается через десять минут. Повторяю…

Голос, усиленный до неприличной громкости, прозвучал как ушат ледяной воды.

Сокджун замер. Его губы оторвались от её, тело напряглось. На мгновение в его глазах мелькнула ярость — направленная на это вторжение, на систему, на правила, которые разрывали их хрупкий, нелегальный мир на куски.

Карина почувствовала, как реальность обрушивается на неё с пугающей скоростью. Холодный ветер снова ударил в разгорячённую кожу. Шум с улицы ворвался в её сознание. Она осознала, где они находятся: на крыше школы, на виду у всего мира, если кто-то посмотрит вверх. Её губы, наверное, распухли, а в глазах — дикий, не школьный блеск.

Он медленно, будто через силу, разжал пальцы, высвободил свою руку из-под её блузки. Прикосновение ушло, оставив после себя жгучую пустоту и мурашки на коже. Он отступил на шаг, высвобождая пространство между их телами. Воздух, который теперь заполнил эту пустоту, показался ледяным.

Они молча смотрели друг на друга, оба тяжело дыша, оба пытаясь собрать рассыпавшиеся на части маски. На его лице боролись эмоции: остатки ярости, смущение, что-то похожее на растерянность.

— Иди, — наконец сказал он, его голос был низким и хриплым, но уже без той животной интонации. — На урок.

Карина, дрожа, сползла с парапета, едва удерживаясь на ногах. Она поправила скомканную юбку, дрожащими пальцами.

Он не смотрел на неё, уставившись куда-то в сторону города. Его профиль был напряжённым.

— После школы, — сказал он, не поворачивая головы. — Жди у главных ворот.

Это не было вопросом. Это был приказ. Или обещание. Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к выходу с крыши, его силуэт чётко вырисовывался на фоне голубого неба.

Карина осталась стоять одна. Ветер свистел в ушах. За ним захлопнулась дверь. Её тело всё ещё горело, губы пульсировали, а внизу живота стояло тяжёлое, неудовлетворённое напряжение. Но в груди была ледяная пустота. Магия момента разбилась о суровую реальность школьного расписания.

Девушка не оглядываясь, пошла к двери, за которой его уже не было. Ей предстояло спуститься вниз, в мир, где она должна была быть просто ученицей, и провести несколько часов, делая вид, что её мир не перевернулся с ног на голову за эти десять минут на крыше…

Воздух в кабинете был густым, как остывший кисель. Карина чувствовала взгляды кожей — они касались её лопаток, когда она шла к парте, липли к волосам, пока она доставала учебник. Класс гудел приглушённым ульем, но стоило ей переступить невидимую черту своего ряда, как звук оборвался. Тишина упала тяжёлым занавесом.

Она шла, глядя строго перед собой, на исцарапанную крышку парты. Ей не нужно было видеть их лица, чтобы знать: Пак Джихан ухмыляется своей хищной улыбкой, Чон Усок смотрит в окно с привычной усталостью, а Юна… Юна наверняка кусает губы, разрываясь между желанием подойти и страхом нарушить эту хрупкую тишину.

Карина опустилась на стул. Стул скрипнуло под ней — единственный звук в этом вакууме. Она положила руки на стол, чувствуя холод пластика. Пальцы дрожали. Не от страха — от ледяной пустоты внутри. После крыши, после поцелуя, который всё ещё горел на губах фантомным ожогом, реальность школы казалась абсурдной декорацией.

Тень упала на парту раньше, чем она услышала шаги. Она не подняла головы. Зачем? Сейчас кто-нибудь обязательно отпустит сальную шуточку или бросит в спину скомканную бумажку. Это было бы даже… ожидаемо. Но вместо звука рвущейся бумаги раздался глухой стук. Тяжёлый, мягкий.

На её парту легла книга.

Карина моргнула. Это был не учебник и не тетрадь. Старый том в тёмно-синем переплёте, настолько потёртом, что цвет казался почти чёрным.

Уголки страниц обтрепались, корешок треснул и был аккуратно подклеен пожелтевшим скотчем. Она медленно подняла взгляд. Мин Юнгёк стоял рядом. В руке он держал потрёпанный рюкзак. Парень не сказал ни слова. Просто положил книгу и так же бесшумно, как появился, скользнул к своему месту в дальнем углу у окна.

Карина осталась одна с этим странным подношением под перекрёстным огнём десятков глаз. Она коснулась переплёта кончиками пальцев. Кожа была холодной и сухой. Никаких надписей на обложке, кроме едва заметного тиснения, которое она скорее угадывала пальцами, чем видела глазами: «Les Fleurs du mal». «Цветы зла». Сердце пропустило удар.

Она приоткрыла книгу. Пахнуло пылью и старой бумагой — запахом тайн и забвения. Внутри, на форзаце, выцветшими чернилами была сделана надпись на французском — витиеватая и незнакомая. Но главное было не это. Главное были поля. Они были исписаны мелким, острым почерком, похожим на росчерк скальпеля. Вопросительные знаки напротив строф о тоске, подчёркивания в описаниях городской грязи… Кто-то жил этой книгой. Кто-то дышал ею.

Эта мысль обожгла её. Юнгёк. Конечно, это был он. Это его мир. Не мир ярких красок и глупых школьных сплетен, а мир оттенков, где красота рождается из распада. Он не принёс ей шоколадку, чтобы подсластить пилюлю. Он принёс ей инструмент. Зеркало, в котором её собственная боль отразится не как уродство, а как предмет искусства.

Её взгляд упал на строчку, подчёркнутую тонкой, но уверенной чертой:

«Je suis comme le roi d'un pays pluvieux,

Riche, mais impuissant, jeune et pourtant très vieux…»

«Я словно король страны дождливой,

Богат, но бессилен, молод — и вечно старый…»

Слова, точные как диагноз, легли на её душу холодным, странно успокаивающим пластырем. Он не просто дал ей книгу. Он нашёл для её хаоса точную формулу.

Она перевернула страницу. И тут же фыркнула — коротко, почти неслышно. Прямо в начале, жирным шрифтом, стояло обращение, которое, должно быть, читали миллионы:

«— Hypocrite lecteur, — mon semblable, — mon frère!»

«— Лицемерный читатель, — мой двойник, — мой брат!»

«Ну конечно, — с горькой усмешкой подумала она. — Как же без этого пафоса. Все мы тут братья по несчастью, да? Особенно с такими, как Джихан.» Строка показалась ей напыщенной, дешёвой театральностью. Она мысленно поставила ей оценку «драматизм на троечку» и провела пальцем дальше, к тем строфам, где было меньше пафоса и больше настоящей грязи, больше её собственного отражения.

Она подняла взгляд. Он уже сидел на своём месте, спиной к ней, отгороженный стеной из наушников и своего вечного холода. Он даже не посмотрел в её сторону, чтобы проверить реакцию. Ему это было не нужно. Он сделал свой ход — точный, хирургически выверенный — и снова ушёл в тень. Он видел её насквозь. Видел её серость, её гниль, её отчаяние — и вместо того чтобы отвернуться с брезгливостью, он протянул ей руку. Пусть даже эта рука была холодной, а ладонь пахла типографской пылью и одиночеством. Один дар был неуклюжей попыткой согреть тело. Второй — точным инструментом для описания того, что творится в душе.

Девушка осторожно убрала книгу в рюкзак. Тяжесть этих слов, чужих и таких своих, делала её собственную ношу легче. Теперь у её тоски было имя. И оно было прекрасно…

Карина сидела за своей партой, уставившись в учебник истории. В классе стоял привычный гул, но для неё всё словно происходило за толстым слоем стекла. Она не подняла головы, даже когда почувствовала, как подошла Юна.

— Отличная сегодня погода, — голос Юны прозвучал нарочито бодро, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом.

Карина медленно повернула голову. Её взгляд был уставшим, а губы искривились в усмешке.

— Тоже мне синоптик, — бросила она саркастично, даже не пытаясь скрыть яд в голосе.

Юна на секунду замолчала, будто собираясь с силами. Она опустила глаза на свои сцепленные в замок пальцы.

— Карин… извини меня. Я не хотела… — её голос дрогнул и стал тише, — …от тебя ничего скрывать.

Она так и не закончила фразу, но она прозвучала громче любого крика. Карина смотрела на подругу, и в её глазах читалась целая буря: обида, усталость и что-то ещё, похожее на жалость.

Карина не ответила. Она просто смотрела на Юну, и в этом молчании было больше тяжести, чем в любых словах. Взгляд скользнул по подруге: по её слишком прямой спине, по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край парты, по упрямому подбородку. Карина видела, как Юна борется с собой, как хочет сказать что-то ещё, но боится, что любое слово будет лишним.

— Не хотела скрывать? — наконец произнесла Карина. Её голос был ровным, почти безжизненным. — А что же ты делала? Вязала свитер?

Юна вздрогнула, словно от пощёчины. Она подняла глаза, и в них блеснули слёзы.

— Я… я просто боялась сделать тебе больно. Ты и так… у тебя дома… Я думала, если ты не узнаешь про Джихана сразу, то хотя бы не будешь думать об этом. Не будешь переживать ещё и из-за нас.

— Боялась сделать больно? — Карина горько усмехнулась и наконец захлопнула учебник. Звук получился резким, как выстрел. — А то, что я узнала всё при всех, в кафе, на глазах у всех этих людей — это, по-твоему, не больно? Ты защищала меня от сплетен, устроив публичную казнь?

Юна опустила голову ещё ниже. Плечи её затряслись беззвучно.

— Я знаю, что всё испортила. Я всё испортила. Я не знала, как сказать… Я просто… запуталась.

Карина вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом сиял солнечный день — тот самый, о котором говорила Юна. Свет заливал школьный двор, отражался в лужах после вчерашнего дождя и делал мир снаружи обманчиво ярким и чистым. Внутри же у Карины была «чернота». Густая, вязкая, как смола, она заполняла каждую клетку, заглушая звуки и притупляя чувства. Она снова посмотрела на Юну. В её взгляде уже не было яда, только бесконечная усталость.

— Это не твоя вина, — сказала она тихо, и её голос прозвучал глухо, словно из глубокого колодца. — Во всём виновато наше… лицемерие. Наша проклятая привычка делать вид, что всё хорошо, когда всё катится под откос. Мы все повязаны этой ложью. Джихан просто оказался самым громким трусом, который посмел сказать это вслух.

Она закрыла учебник с тихим щелчком, который показался ей оглушительным.

— Ладно… Иди уже ко мне.

Она шагнула к Юне и, не говоря ни слова, крепко обняла её, притягивая к себе. Юна уткнулась лицом ей в плечо и тихо, судорожно всхлипнула.

Это не было прощением. Это было перемирие. Холодное, хрупкое перемирие после вчерашней войны…

Компашка заняла свой штатный угол в столовой, стол у самого окна. Столешница утопала в подносах, обёртках от шоколадок и стаканчиках с соком. Сквозь мутное стекло лился теплый, пыльный свет, он выхватывал крошки на пластике, жирный отблеск на губах Сары и делал этот уголок похожим на аквариум. Уютным, безопасным аквариумом, где можно было просто дышать.

Ёсу, сидевшая напротив Карины, ловко вертела палочками, подбрасывая кусочки огурца.

— Представляете, — начала она, и голос её звенел, как монетка, — у новенькой папа тот самый, кто влил деньги в ремонт нашего корпуса. Говорят, для неё даже кабинет психолога отдельный сделали.

Сара, развалившись на стуле и закинув ноги на соседний, фыркнула так, что чёлка взметнулась:

— Да пошла она со своим папочкой-инвестором. Надоели уже эти разговоры. Как будто кроме её денег и поговорить не о чем.

Юна, справа от Карины, игриво улыбнулась, пытаясь сгладить угловатую прямоту Сары:

— Эй, не кипятись. Зато теперь в актовом зале проектор, как в кинотеатре. Можно будет фильмы смотреть.

Карина молчала. Их голоса доносились до неё, как из-под толстой воды. Внутри же, чётко и навязчиво, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же плёнка: крыша, его руки, его губы, его команда: «Жди у главных ворот». Губы сами собой искривились в усмешке. «Придурок.» — подумала она.

— Карина, Карина! — Ёсу похлопала её по руке, и девушка вздрогнула, словно её выдернули из глубокой, тёмной воды на яркий свет.

— Ты тут с нами или уже в космос улетела? — с лёгкой, но заметной укоризной спросила Ёсу, отставляя стакан.

— А? Что? — Карина моргнула, пытаясь поймать ритм их разговора, уцепиться за него.

Сара, хитро прищурившись, подалась вперёс, и её тень упала на стол:

— Ты точно не с нами. Ёсу зовёт сегодня к себе. Пижамник. Ты с нами?

Карина замерла. Вечеринка. Пижамы. Дурацкие фильмы и болтовня до утра. Всё это казалось ей сейчас чужой, наигранной жизнью из плохого сериала. Но где-то глубоко, под слоем чёрной, вязкой усталости, шевельнулось что-то маленькое и жадное. Что-то, что хотело этого самого простого смеха, тёплого плеча, чужой, но живой заботы.

— Конечно, я с вами, — выдавила она, и улыбка получилась чуть менее деревянной, чем она боялась.