Как палитра цветов

Ёсу радостно хлопнула в ладоши. Сара удовлетворённо откинулась на спинку стула. А Юна, поймав её взгляд, тихо, но очень чётко сказала, словно давая обет:

— Будет весело. Я обещаю.

Карина кивнула. «Может, там, среди их смеха и глупых шуток, этот голос в голове наконец замолчит?» — подумала девушка. Но в тот же миг в сознании, чёткий, как контур ножа, возник его силуэт. Его голос. Его приказ. «Придурок.»— повторила она про себя, но на этот раз уголки губ дрогнули, выдавая не злость, а что-то другое. Что-то вроде странной, болезненной ностальгии по тому, что едва успело стать реальностью и уже превратилось в проблему.

Свет из окна падал на стол, разделяя его пополам. Одна половина — в тепле и беспорядке дружеского застолья. Другая, где сидела Карина, — уже в тени. И она знала, что эта тень последует за ней куда угодно. Даже на пижамную вечеринку…

День клонился к закату, вытягивая из школы последних учеников. Карина и Юна шли по двору, и асфальт под ногами был тёплым, почти живым, окрашенным в рыжие тона уходящего солнца. Школа отступала за спиной тяжёлой каменной глыбой, но в висках у Карины всё ещё стучало эхом от той тишины, что была на крыше.

— Слушай, — Юна схватила Карину за локоть, её пальцы были холодными. — Давай сегодня устроим потоп. Такой, чтобы смыло всё вчерашнее. Все разговоры, всех этих людей… всё. Забудем. Затопим это всё музыкой и смехом. Обещай.

— Обещаю, — улыбнулась девушка.

После они пошли дальше, улыбаясь друг другу, но улыбки были неестественными, как маски, скрывающие настоящие чувства. Их длинные тени, вытянутые заходящим солнцем, бежали впереди, словно стремясь убежать от самих девушек. Карина смотрела на эту тень, думая, как бы ей хотелось раствориться в этом оранжевом свете, стать частью пыльного вечера, а не пленницей собственных мыслей. Но тень не могла убежать от хозяина, и Карина знала, что ей предстоит ещё долгий путь, прежде чем она освободится от груза, который преследовал её, как неотступная тень.

И тут тень удвоилась. Из-за угла, будто вырастая из самой стены, возник Сокджун. Он не подошёл — он заблокировал путь. Лицо было лишено привычной холодной собранности, в уголках губ дрожали мелкие, неконтролируемые зажимы.

— Я сказал ждать у ворот. Ты что, не расслышала? — его голос был ровным, но в этой ровности сквозило напряжение туго натянутой струны.

Юна, шагнувшая чуть вперёд, вскинула брови с преувеличенной вежливостью:

— О, Сокджун-и! Какая неожиданная… помеха.

Карина даже не повернула головы. Она смотрела куда-то мимо него, сквозь него, и её голос прозвучал плоским, безвоздушным пространством:

— У меня нет оснований с тобой разговаривать. Нет желания что-либо обсуждать.

Он сделал шаг вслед, и теперь шёл рядом, как навязчивый ритм, который нельзя отключить.

— А мне показалось всё иначе, — его голос снизился до опасного шёпота, — Тебе ведь понравилось.

Слова вонзились не в сердце, а в солнечное сплетение. Карина остановилась, и всё её тело стало одним сплошным, негнущимся мускулом. Воздух перестал поступать. Юна насторожилась, её взгляд метнулся от подруги к парню:

— Вы это о чём?

— Ни о чём, — ответила Карина, всё ещё глядя в пустоту. Голос её был чистым стеклом, прозрачным и режущим. — Он просто сегодня не принял свою таблетку пунктуальности. Сокджун, отстань. И забудь. Это не просьба.

Лицо парня исказилось. Это было не просто злость. Это было осквернение ритуала. Его идеальный порядок действий дал сбой, и виновата в этом она, живая, непослушная переменная.

— Забыть? — прошипел он так тихо, что слова едва долетели. — То, что было между нами? Не хочу.

Карина резко развернулась к нему, её глаза сверкнули холодным блеском.

— То, что было, это твоя фантазия. И твоя проблема. Решай её в одиночку. Пока.

Она взяла Юну под локоть, и её хватка была твёрдой, как сталь. Повела за собой, не оглядываясь. Юна, на ходу обернувшись, увидела, как он стоит посреди дорожки, сжав кулаки так, что костяшки побелели. На его лице играли судороги, не эмоций, а сломанного алгоритма.

Юна молчала, но её взгляд говорил всё: «Что это было?» Карина не отвечала. Она просто шла, чувствуя, как по спине ползет холодок от его взгляда, прилипшего к ней, как ярлык. Он не отступил. Он зафиксировал сбой. И теперь она была для него не объектом симпатии, а ошибкой в уравнении, которую нужно исправить. Любой ценой…

Она толкнула дверь квартиры. В нос ударил запах свежевымытого пола и влажной ткани — пахло не чистотой, а тревогой, вылитой ведрами. Бросив последний взгляд в пустой подъезд, шагнула внутрь, в гулкую тишину чужого решения.

— Мам, пап, я дома, — произнесла она, уже наклоняясь к шнуркам.

— Слышим! — ответили они хором, и этот дуэт прозвучал неестественно, как отрепетированная ложь.

Девушка закатила глаза. Сбросила рюкзак в своей комнате так, что тот глухо шлёпнулся о пол, и пошла на голоса. Ноги были ватными.

— Чем вы тут заняты? — спросила она, останавливаясь в дверном проёме. Родители усердствовали с тряпками и пылесосом, сметая не пыль, а следы её прежней жизни.

— Помнишь свою дядюшку Сехо? — вмешалась мать, не отрываясь от протирания полки.

— Сводный брат отца? Конечно же, помню, — равнодушно ответила Карина, плюхаясь на диван. Пружины впились в бока. — Он как никак мой дядя.

— Так вот, — продолжил отец, ставя книгу на полку с преувеличенной аккуратностью, — а помнишь ли ты его дочь?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и несъедобный. Сердце замерло, превратившись в комок грязного снега где-то в груди.

— Причём тут он и она? Что вообще происходит? — её голос стал низким, как скрежет.

— Успокойся, Карин, — мягко произнесла мама, наконец обернувшись. На её лице была та самая улыбка, которая всегда предвещала плохие новости. — Мы хотели сказать раньше, но не знали, как ты отреагируешь на это.

— На что, на «это»? — перебила девушка, и в голосе зазвенели осколки.

— Твоя кузина на время приедет к нам жить, — объявил отец. Слово «жить» прогремело, как обвал.

— Ужас! — вырвалось у неё, и по спине пробежала ледяная волна. Она сжалась.

— Это будет прекрасно, — попыталась убедить её мама, и её голос зазвенел фальшивой медью. — Она твоя ровесница. Будете вместе ходить в школу, веселиться.

Однако девушка лишь зло усмехнулась. Усмешка резанула губы.

— У неё что, своего дома нет? — прошипела она сквозь сжатые зубы, и голос её звенел, как натянутая струна. — Что же, даже у миллионеров, выходит, недвижимость на исходе. Или в Таиланде вдруг кончились все пятизвёздочные отели для почётной родни?

Отец, не обращая внимания на её язвительность, напомнил, и его голос стал твёрдым и каменным:

— Не забывай, что мы в долгу перед ним.

— Перед кем? — с вызовом выпрямилась Карина.

— Перед Сехо, — сказал отец, и его слова падали, как тяжёлые капли, отбивая такт её краху. — Который приобрёл эти стены. Которые теперь наши. Он жил здесь, пока работа не увезла его в Таиланд. Продал мне. Не взяв ни вона сверху. Ты хоть представляешь, Карина, какую цену мы не заплатили?

— Не знаю и знать не желаю. Зачем ей вообще жить с такими отродьями, как мы? — продолжила возмущаться девушка, её голос набирал высоту, срываясь на крик.

— Карина! — рявкнула мать, которая до этого протирала пыль с листьев пальмы. В её окрике трещали нервы.

— Затем, — отец произнёс это слово с ледяной, хирургической точностью, — что её родители разводятся. И он не желает, чтобы его дочь дышала этим ядом, пока они делят обломки.

— Какой заботливый отец, — с сарказмом прокомментировала девушка, вскакивая и начиная шагать по комнате. Пол под ногами казался зыбким. — И до каких пор этот «цирк» будет продолжаться?

— Возможно, до конца первого учебного года, — ответил отец.

Девушка расширила глаза.

— До середины июля? Да в это время можно развести и похоронить пол Кореи, папа ты о чем вообще!? — закричала она, и голос сорвался в визг. Она не села, а с грохотом рухнула на пол, не в силах больше держаться на ногах.

— Ты слишком шумная, Карина, у меня уже нервы тикают, — недовольно тараторила женщина, нервно вытирая руки об фартук.

Карина не ответила. Она сидела на холодном линолеуме, чувствуя, как стены квартиры сжимаются, превращаясь в клетку. Теперь здесь будет жить кто-то ещё. Чужая жизнь, чужие звуки, чужие проблемы. Её последнее убежище ставили на кон в чужой игре, даже не спросив. Воздух пах не свежестью, а предательством.

— Мама, — голос Карины был хриплым от сдавленных слёз. — Скажи отцу. Пусть эта гостья остаётся в своём Таиланде. Нас здесь… вполне достаточно.

Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но в словах не было просьбы — только усталый, горький приговор. Казалось, Карина вот-вот сорвётся на крик, но мать лишь бросила на неё взгляд, холодный и скользкий, как лезвие, и вернулась к уборке, стерла её слова, как пыль с полки.

— Она что, СЕРЬЁЗНО собирается поселиться в МОЕЙ комнате?! — взвыла девушка, вскакивая с пола так резко, что в глазах потемнело.

Родители переглянулись с тем раздражающим, слепым недоумением, которое бывает у людей, впервые увидевших очевидную катастрофу. Их молчание было оглушительным. Девушка схватилась за виски, будто пытаясь сдержать раскалывающуюся голову. Её босая пятка нервно забила по линолеуму — глухо и бессильно. Потом она резко развернулась и швырнулась в свою комнату, захлопнув дверь с треском. Из-за двери вырвался вопль, спрессованный из паники, ярости и полного бессилия:

— Что за безумие?! Они окончательно сошли с ума! Весь мир сошёл с ума!

В наступившей после её крика гробовой тишине телефон в кармане пиджака завибрировал, настойчиво и назойливо. Карина выдернула аппарат дрожащими пальцами. На экране горело сообщение от @peccant1hx:

@peccant1hx : «Я зайду к тебе в 6, потом вместе пойдём к Ёсу, хорошо?»

Карина вздохнула. Сообщение Юны светилось на экране тепло и назойливо, как обещание нормальности, в которую она сейчас не верила. Она пробежала глазами текст, и чувство вины тут же сдавило горло. Глубокий вдох не принёс облегчения. Она сжала телефон, но уже не со злостью, а с усталым раздражением на саму себя. Пальцы привычно выстукали ответ:

@vetoluv: «Извини. Не в этот раз. Не могу».

Отправила. Снизу, под её текстом, тут же всплыло: «Просмотрено только что».

Юна видела. Прямо сейчас читает её отказ. Карина зажмурилась, представив её озадаченное лицо. Ещё одна стена, которую она сама возводит. Резким движением она швырнула телефон на кровать, где тот глухо подпрыгнул на одеяле.

«Не в этот раз. Не могу.»

С этими словами на губах она сорвала с себя пиджак, расстегнула блузку. Школьная форма, пахнущая пылью и чужими решениями, упала на пол бесформенной кучей. Она натянула старые, мягкие спортивные штаны и просторный худи, прячась в их бесформенности. А сверху натянула на себя лёгкую куртку. Одежда для прогулки по парку. Для тишины. Для одиночества, которое сейчас казалось единственным честным вариантом. Мысли путались, но решение было тяжёлым и неподвижным, как камень. Сегодня она не сможет притворяться весёлой. Не сможет выносить взгляды, вопросы, нормальность, которой у неё внутри не осталось. Юна хотела как лучше. Но Карина не могла позволить ей зайти в этот дом на данный момент, на дом который полно запаха предательства и призраков будущей кузины. Не сейчас. Она не пойдёт. Пусть лучше подумает, что она стерва, чем увидит, как она на самом деле разваливается.

@peccant1hx: « Что-то случилось родная моя? Если сегодня ты не пойдёшь то и я не хочу, скажу девочкам что собираемся в другой день. Сойдёт?»

Карина смотрела на экран. Слова Юны расплывались перед глазами, такие тёплые и колючие одновременно. «Родная моя». От этой ласки стало физически больно. Юна готова была отменить всё, из-за неё. Взять на себя вину за её слом, сделать её проблему центром вселенной. Это было невыносимо честно. И именно поэтому, невозможно. Мысль пронеслась острой вспышкой: «Она единственная, кто спрашивает «что случилось?», а не «что с тобой не так?». И это было страшнее любой злости. Пальцы сами потянулись к экрану, набирая горькую, знакомую истину:

@vetoluv: « И все опять из-за меня.

Она устало вздохнула, чувствуя, как эта фраза прожигает дыру в груди. Пауза. Потом ещё одно сообщение, короткое, сдающееся:

@vetoluv: « Делай, как считаешь нужным.»

Она поставила телефон рядом с собой на кровать. Экран погас, и в комнате воцарилась та самая гулкая, всепоглощающая тишина, в которой тонули и разговор родителей, и забота Юны, и она сама.

Карина сидела, уставившись в одну точку на стене — туда, где когда-то висела фотография, её фотография из детского садика, содранная во время прошлой «генеральной уборки». Время потеряло смысл. Она понятия не имела, сколько прошло — пять минут или двадцать. Ощущалось только нарастающее давление. Эта комната, её последний оплот, единственное место, где она могла быть собой, превращалась в ловушку. Воздух стал густым и спёртым. Четыре знакомых стены, которые всегда обнимали её тишиной, теперь неумолимо сдвигались, грозя раздавить. Самый безопасный угол мира стал камерой с мягкими стенками. «Больше ни секунды. Не вдохну, не выдержу», — пронеслось у неё в голове.

Она резко встала, отчего в висках застучало, и вышла в коридор. Воздух здесь пах чужим порядком. Молча, почти механически, она натянула кроссовки и туго затянула шнурки, будто готовясь к долгой дороге. Рука легла на холодную ручку входной двери.

— Ты куда собралась?

Голос матери прозвучал из гостиной ровно и плоско, как фоновый шум. Карина медленно повернула голову. Её взгляд был пустым, стеклянным, будто она смотрела сквозь женщину.

— Никуда. По своим делам, — её собственный голос прозвучал хрипло и плоско, как скрип ржавой двери.

— Ты никуда не пойдёшь.

В этой фразе не было приказа, не было заботы. Была усталая констатация правила, которое даже не стоило обсуждать. В её глазах, наконец, вспыхнул не визгливый, а тихий, тлеющий огонь.

— Хочешь, чтобы я сдохла здесь, в этой клетке? — спросила она так же тихо, почти шёпотом. — Мне уже воздуха глотнуть нельзя? Или гулять? Или ты решила, что раз отдаёшь мою комнату, то заодно и душу мою на цепь посадишь?

Мать замерла с тряпкой в руках. На её лице мелькнуло не понимание, а раздражение — как от внезапного, неудобного шума.

— Не драматизируй. Просто не время сейчас для прогулок. Дома много дел.

— И все эти дела важнее, чем то, что я задыхаюсь? — голос Карины не дрогнул, но в нём послышался лёд, тонкий и опасный.

Она не стала ждать ответа. Не услышала бы его всё равно. Всё её существо было настроено на одну частоту — уйти. Резко дёрнув на себя, она распахнула дверь, и поток прохладного, пахнущего бетоном и свободой воздуха подъезда ударил ей в лицо. Шагнув на лестничную площадку, она даже не обернулась. За спиной прозвучал обрывистый, недоуменный возглас, но он был тут же отрезан громким, финальным хлопком двери, поставившим точку в споре. Тишина подъезда, звонкая и пустая, поглотила её. Она была снаружи…

Вечер в Сеуле, это не просто смена времени суток, это смена кожи. Днём город, деловитый муравейник, бетон и шум, но как только солнце заходит, всё меняется. Воздух густеет, становится плотным, как сироп, и в нём растворяются дневные звуки. Остаются только шорох шин по мокрому асфальту, далёкий смех и тихий гул города, который готовится ко сну.

Карина шла по аллее парка Сонгпа, и мир вокруг неё казался огромной, живой картиной, написанной акварелью в сумерках. Небо над головой было не чёрным, а глубоким, индигово-синим, и в нём уже загорались первые, самые смелые звёзды. Фонари вдоль дорожек ещё не горели в полную силу они лишь робко подмигивали тёплым, желтоватым светом, рисуя на мокром песке длинные, дрожащие тени.

Она не просто смотрела — она впитывала. Вот пожилая пара медленно движется по дорожке, держась за руки. Их фигуры отбрасывают на асфальт единую, вытянутую тень. В этом силуэте целая история о терпении и привычке быть вместе. А вот шумная компания подростков, они смеются так громко, что их голоса кажутся почти нереальными в этой вечерней тишине. Их энергия чистая, необузданная, она бьёт ключом и кажется почти агрессивной на фоне тихой меланхолии парка.

Она видела всё. Видела мать, которая строго, но с нежной усталостью тянула за руку упирающегося малыша. Видела друзей, устроивших пикник прямо на траве; их лица подсвечены экраном телефона или мягким светом фонаря. Карина шла сквозь этот калейдоскоп жизней, и каждый образ оставлял в её душе свой отпечаток. Для кого-то этот парк — место свиданий. Для кого-то — поле битвы за внимание. Для кого-то — просто маршрут домой. А для неё? Для неё это был огромный холст, на котором люди писали свои короткие, яркие или тусклые истории. Она думала обо всём сразу и ни о чём конкретно. Мысли текли ленивой рекой: о ссоре с родителями, о разговоре с Юной, о странном подарке Юнгёка. О том, как легко люди притворяются счастливыми на публике, пряча свои трещины за улыбками. Парк был идеальным зеркалом этого лицемерия.

Аллея сделала плавный поворот, деревья расступились, и перед ней выросла она.

«Lotte World.» Монолит из стекла и стали пронзал индиговое небо. Днём он был властным и ярким, но вечером он преображался. Теперь это был гигантский фонарь. Его грани ловили и дробили не солнечный свет, а огни города и собственное внутреннее сияние. Он казался не приземлённым зданием, а чем-то эфемерным, парящим в воздухе.

Она стояла на границе двух миров: тихого, увядающего парка Сонгпа, и кричащего, искусственного рая Lotte World, чей стеклянный монолит пронзал индиговое небо. Башня не просто возвышалась над ней — она давила, нависала, как немой свидетель того, что было и чего уже не вернуть. Адрес всплыл в памяти сам собой. Она знала это место. Знала эти огни, эти очереди у входа. Но сейчас всё было иначе. Сейчас это был не просто монолит из стекла и стали.

Карина прикрыла глаза. Воспоминание было здесь, совсем рядом, за тонкой плёнкой настоящего. Оно пахло попкорном, звенело смехом и шуршанием пакетов с чипсами…

— Ужастики? — раздался недовольный крик Юны. Она стояла у афиши, скрестив руки на груди, и смотрела на постер с перекошенным лицом призрака так, будто он нанёс ей личное оскорбление. — Нет, я не пойду внутрь. Вы идите, я останусь.

— Как так? — Ёсу тут же подскочила к подруге и крепко вцепилась в её локоть. Её хватка была железной. — Сопротивление бесполезно. Пойдём же, — сказала она, не сбавляя шага.

— Не ты ли вчера говорила, что будешь поддерживать контроль? Что вы без меня пропадёте или что-то в этом духе? — процедила Юна сквозь зубы, пытаясь вырваться.

— Говорила, — легко согласилась Ёсу, волоча подругу ко входу в зал. — Но сегодня можешь о них забыть.

— Я не люблю ужастики, — тянула Юна недовольно.

Карина догнала их, на губах играла лёгкая усмешка.

— После фильма «Психиатрическая больница Конджиам», возможно, будешь ненавидеть их ещё больше, — бросила она.

Остальные парни услышали это и заржали. Смех был громким, немного нервным.

— Не смешно, — бросила Юна, морщинка на переносице стала глубже.

В зале они расселись по своим местам. Это была их территория. Парни заняли один ряд: Джихан, Усок, Хёнджун, Юнгёк и Сокджун. Девчонки сели вместе: Юна, Сара и Ёсу по краям, а Карина — в центре. Сегодня им повезло: зал был пуст. Они чувствовали себя хозяевами кинотеатра. Все, кроме Юны.

Свет погас…

Карина резко выдохнула и открыла глаза. Звонкий смех в ушах оборвался, сменившись гулом вечернего города. Сладкий привкус газировки на языке растворился, оставив после себя лишь сухую горечь. Перед ней снова высился холодный монолит из стекла и стали, безмолвный и чужой.

Она стояла на том же месте, но время сдвинулось. Ветер стал ощутимо холоднее, пробираясь под тонкую ткань худи. Запах попкорна и пластиковых сидений окончательно вытеснил острый аромат мокрого асфальта. Фонари в парке зажглись уже по-настоящему, и их жёлтый свет теперь казался не робким, а одиноким и печальным.

В груди что-то болезненно сжалось — не ностальгия, а скорее ощущение потери. Потери не события, а самой себя. Той версии Карины, которая могла вот так, не думая, смеяться в полупустом зале, чувствуя себя в безопасности в окружении этих голосов, этих споров, этого хаоса. И теперь она понимала: это место навсегда останется связано с другим временем. С другой ней. С той версией себя, которая ещё верила в сказки и могла смеяться над страхами вместе с друзьями. Теперь она была одна. А башня Lotte World, этот сверкающий символ детских сказок и подростковых побегов, смотрела на неё безразличными стеклянными глазами. Она больше не была порталом в прошлое. Она была просто огромным, дорогим памятником тому, что осталось позади.

Карина медленно развернулась, спиной к сиянию. Её тень, отброшенная светом витрин, легла на асфальт длинной и одинокой полосой. Она не оглянулась. Шаг за шагом, она уходила обратно в парк, в царство живых теней и настоящей, неприкрашенной тишины, унося с собой в груди холодный, тяжёлый камень воспоминания.

Карина шла по аллее парка, не разбирая дороги. Ноги несли её сами, а мысли гудели, как разбитый улей. Ветер холодил лицо, но внутри было ещё холоднее, та ледяная, спокойная пустота, которая наступает после бури. Город вокруг жил своей жизнью, но всё это казалось ей декорацией к плохому спектаклю, в котором она отыграла свою роль и теперь могла только наблюдать из-за кулис.

Она остановилась у старой скамейки, облупившейся от времени, и провела ладонью по, холодному дереву. В кармане резко и настойчиво завибрировал телефон. На ослепительно белом экране высветилось: «Бабушка».

Карина на секунду замерла. Бабушка звонила редко — только по самым важным поводам или когда её старое сердце чуяло беду за километры. Сердце Карины пропустило удар.

— Алло? — её голос прозвучал хрипло, чужим.

— Ласточка? Это ты? — в трубке, перекрываемый шумом, пробивался знакомый, дрожащий от волнения голос. — Где ты? Я звонила домой, твой отец… он сказал, ты ушла. Сбежала, говорит. Ты где? Всё в порядке?

Карина закатила глаза. Конечно. Он не мог просто сказать «вышла».

— Ба, я не сбежала. Я гуляю. Он всё драматизирует.

— Гуляешь? Сейчас? — в голосе бабушки послышалось тревога. — Уже ночь!

— Бабуль, ещё нет одиннадцати. Вокруг полно людей. Всё нормально.

— Нормально, нормально… — бабушка зацокала языком, и Карина мысленно увидела её хмурое, осунувшееся лицо. — А голос у тебя… какой-то пустой. Ты точно в порядке?

Карина вздохнула, и этот вздох вышел сдавленным.

— Да, ба. Всё… Всё нормально. Как ты? Принимала таблетки?

— Принимала, — отмахнулась бабушка, будто это было неважно. — Ноги эти проклятые опять ноют, еле хожу. А ты не переводи тему. Почему отец так сказал? Что случилось?

Карина закрыла глаза, прижав телефон так, что от холодного стекла заболела мочка уха.

— Ничего не случилось. Просто… поссорились немного. Я вышла остыть.

— Поссорились… — бабушка протянула слово, наполняя его целой вселенной понимания и усталости. Помолчала. — Ладно. Ты всегда была упрямая. Как я. — В её голосе вдруг появились нотки чего-то далёкого, мягкого. — Знаешь, я сегодня на старые фото наткнулась. На ту, где мы в парке, у того большого дуба. Ты маленькая, а я тебя на руках качаю. И ты смеёшься так, будто весь мир — одна большая игра.

Неожиданная улыбка, хрупкая и горькая, тронула губы Карины.

— Помню. Ты тогда говорила, что у меня смех, как колокольчик.

— Самый звонкий, — бабушка тихо фыркнула. — А потом ты меня спросила… Спросила, почему взрослые всё время ругаются. Я тогда слов не нашла.

Карина сглотнула. Комок в горле стал твёрдым и болезненным.

— А сейчас нашла бы?

В трубке — долгая пауза, наполненная лишь слабым шипением связи.

— Сейчас… Сейчас я думаю, они просто очень устают быть сильными. И забывают, что можно просто помолчать вместе. Или за руки подержаться. Это ведь не сложно.

Тишина, повисшая после этих слов, была тёплой и плотной, как старое одеяло. Карина смотрела на свои кроссовки, на мокрый асфальт, и ей вдруг до физической боли захотелось оказаться в той самой комнате, где пахло лавандой и тёплым пирогом, где время текло медленно и никуда не нужно было идти.