- -
- 100%
- +
Глава 1
Анна Светозарова вновь вдохнула морозный воздух – резкий, как лезвие, обжигающий ноздри, будоражащий кровь. Он ворвался в нее ледяным потоком, заставляя каждую клеточку проснуться. Этот воздух был ее воздухом: в нем сплетались тысячи оттенков запаха – дым от далеких печных труб, сладковатая горечь свежеиспеченного хлеба из пекарни на углу, металлический привкус снега, еще не успевшего пропитаться городской грязью.
Она шла, привычно ощупывая дорогу тростью – той самой, что давно стала продолжением ее руки. Трость была глазами девушки: она рассказывала о мире тише, но точнее, чем могли бы рассказать чужие слова. Вот асфальт с трещиной – знакомая, родная; вот бордюр, чуть сколотый у подъезда; вот россыпь мелких камешков, всегда лежащих в одном и том же месте. Мир Анны состоял из прикосновений, звуков и запахов – из того, что нельзя увидеть, но можно почувствовать.
В детстве Светозарова ходила в обычную школу. Родители хотели, чтобы она росла «как все». Но «как все» не получилось.
«Глаза, как у дьявола!»
«Слепая!»
«Смотри, а то еще оглохнешь!»
Эти фразы врезались в память, как осколки стекла. Анна до сих пор слышала их – не в реальности, а где‑то внутри, в темном углу сознания, откуда они выползали по ночам, царапая душу. В такие моменты девушка зажимала уши ладонями, пытаясь заглушить эхо детских насмешек, но голоса все равно звучали, нарастая, превращаясь в гул, от которого кружилась голова и подкашивались ноги.
– Уйдите! – кричала она тогда. – Оставьте меня в покое!
Сейчас она носила солнцезащитные очки. Не потому, что солнце слепило – оно для нее не существовало. А потому что, люди пугались ее глаз. Бледно‑голубых, почти прозрачных, с неподвижным, немигающим взглядом. Анна не знала, как они выглядят со стороны, но чувствовала: не так. И этого ощущения было достаточно, чтобы мысленно наклеить на себя ярлык – «страшила».
– Мам, почему все так любят Новый год? – спросила она однажды, когда ей было пять.
Мама, тогда еще не понимавшая, как больно ранят простые слова, ответила тепло и просто.
– Ну знаешь, доченька… Все провожают старый год и встречают новый. Украшают дома фонариками, ставят елку, на которую вешают украшения, создают уют и праздник в доме. Оттого и любят.
– Значит, мне его не за что любить? – тихо сказала Анна. – Хотя… он ведь и без моей любви наступит.
Этот разговор она помнила дословно. И каждый Новый год пыталась представить: как выглядят фонарики? Какого они цвета? А елка? Она знала, что зеленая, но какой это зеленый? Темный, как мох, или яркий, как трава в мае? А снег? Она чувствовала его холод, слышала хруст под ногами, но не знала, белый ли он, серебристый, или, может, с легким голубым отливом?
Снег хрустел под ногами – сухо, дробно, словно рассыпанные сухарики. Анна присела, протянула руку и зачерпнула горсть. Холодный. Обжигающий. Быстро тающий на ладони, оставляя влажную дорожку, стекающую к запястью.
– Мне двадцать, а я до сих пор не знаю, какого цвета мир, – прошептала она.
– А хочешь узнать? – раздался голос за спиной.
Мягкий. Низкий. С едва уловимой хрипотцой. Но в нем было что‑то… нечеловеческое. Что‑то, отчего по спине пробежал ледяной ток.
– Вы кто? – Анна не обернулась. Для нее это было бессмысленно.
Она не услышала шагов. Ни единого. Но голос звучал так близко, будто незнакомец стоял прямо перед ней, почти касаясь ее лица своим дыханием.
– Зачем тебе очки? – спросил он с любопытством, почти детским.
– Чтобы не пугать таких, как ты! – резко ответила Анна. Слова вырвались сами, как острие заточенного ножа. Этот вопрос всегда ранил ее в самое сердце.
– Послушай, милая, – в голосе зазвучала легкая наигранность, но без злобы, скорее с каким‑то странным, почти ласковым вызовом. – Я тот, кого невозможно напугать. А вот насчет тебя – поспорил бы.
Злость вспыхнула в ней, как сухая трава от спички. Годы молчания, обиды, одиночества – все это вдруг вырвалось наружу, словно сорвалась плотина. Анна резко сняла очки и уставилась на него – на того, кто стоял так близко, кто говорил с ней так, будто видел насквозь.
– Вот мои глаза! Смотри! Видишь?! – Анна почти кричала на незнакомца, который вовсе не был причиной ее боли. – А я не вижу! Не вижу! Но… говорят, они ужасные. В детстве меня называли проклятой. Так что уходи. Ты мне все равно не поможешь.
Тишина.
Густая, звенящая, и липкая, обволакивающая все вокруг. Анна все еще не слышала шагов, но теперь она точно знала: он ушел. Светозарова сжала трость – свою верную спутницу, свой поводырь в мире, где нет света, только тьма.
И вдруг – прикосновение.
Ледяная рука коснулась ее ладони, не просто коснулась – обхватила, полностью, плотно, будто хотела удержать. Словно этот кто-то не хотел отпускать Анну и желал быть рядом с ней, с такой не совсем обычной.
– Я покажу тебе мир. Но всего на минуту.
Сердце заколотилось. Адреналин ударил в виски, пульс отдавался в пятках, в кончиках пальцев, в каждом вдохе. Ей не было страшно. Наоборот, девушка жаждала этого.
– Но…
– Молчи, – упрямо прошептал голос прямо в ухо.
Анна открыла глаза.
И увидела.
Кристально белый снег, падающий с неба, как миллионы крошечных звезд. Фонарики – красные, желтые, зеленые – мерцали вдоль улицы, бросая цветные блики на мокрый асфальт. Яркие билборды магазинов, сияющие неоном. Елка – высокая, пушистая, увешанная шарами и гирляндами, как в маминых рассказах. И… она сама. Девушка в белой шапке и куртке, в джинсах и черных ботинках, с прямой спиной и каштановыми волосами, падающими на плечи. Одинокая фигура посреди праздничного безумия.
А потом – снова мрак и оглушительная тишина.
Он действительно ушел.
«Кто он?» – подумала Анна.
Она не верила в магию. Не верила в волшебников. Но то, что случилось, было безумием. Может, она сошла с ума? Или умерла на секунду? Или…
Или мир только что показал ей, что он есть – яркий, цветной, живой.
И что она тоже – живая.
***
Холодный ветер кружил снежные вихри над центральной аллеей, превращая городской пейзаж в размытую акварель. Фонари разливали желтоватый свет, и снежинки в их ореоле казались крошечными светлячками, пойманными в стеклянную банку ночи. Дайн шел рядом с Анной – бесшумно, как тень, скользящая между мирами. Он чувствовал, как ее мир – осязаемый, звучный, пахучий – проникает в него, царапает изнутри непривычной чистотой.
Он помнил тот миг, когда нарушил правило.
«Не разговаривать со смертными».
Триста лет послушного служения Тьме. Триста лет, заполненных шепотом чужих страхов, криками боли, сладостным ядом чужой слабости. И вдруг – тишина внутри. Пустота. Вопросы, как черви, разъедающие душу:
«Для чего я живу?»
«Зачем я творю зло?»
«Я хочу умереть».
– Да‑а‑а-й-н, – голос прозвучал из ниоткуда, отразился эхом от невидимых стен между мирами.
– Я здесь, – Дайн даже не пошевелился, а на его лице не отразилось никаких эмоций. Он знал этот голос.
– Ты… как ты посмел? Нарушить главное правило? – в голосе – не просто ярость, а звериная, слепая ненависть, от которой дрожали сами атомы пространства, но только не Дайн.
Он все так же стоял, выпрямившись, с лицом, которое ничем не отличалось от рядом лежащего кирпича. Но внутри – вихрь. Усталость. Отчаяние.
– Мне надоело. Я триста лет был вашим послушным рабом. Не хочу.
Тишина звенела и давила на перепонки, заставляла кровь учащенно стучать в висках.
– Я готов к смерти, – демон опустился на колени, тем самым показывая, что он готов завершить свой неправедный путь.
– А ты уверен, что готов?
– Готов.
– Тогда вот наши условия. Эта девушка, с которой ты заговорил… Ты проведешь с ней ровно неделю. А затем – под последний бой курантов – исчезнешь.
– Вы в своем уме? – впервые за столетия его голос дал слабину, напомнив о том, о чем Дайн поклялся никогда не вспоминать. – Вы предлагаете, чтобы я вторгся в жизнь этой девушки, а потом исчез? Но зачем?
– Узнаешь, Дайн. Это последний урок, который мы тебе преподадим перед забвением. Будь благодарен.
Слова еще висели в воздухе, но он уже стоял на заснеженной аллее, рядом с той самой девушкой. Она шла медленно, но уверенно, трость мягко постукивала по обледенелому асфальту, словно отмеряя ритм ее жизни.
Дайн наблюдал.
Ее движения – точные, выверенные. Пальцы сжимают трость с такой силой, будто она единственная нить, связывающая ее с миром. Волосы – каштановые, как осенняя листва, – выбивались из‑под белой шапки, касались воротника. Он мог бы коснуться их, но не стал. Вместо этого – снова протянул руку, взял ее ладонь.
Инстинктивно. Бессознательно. Он не хотел этого делать, но что-то внутри подсказывало поступить так.
И тут же ощутил: холод кожи – но под ним – жар. Жизнь. Настоящая, не испорченная Тьмой, бьющая ключом, но …потерянная. Сквозь прикосновение демон почувствовал нечто большее, чем холодную ладонь – ее болезненный мир.
«Почему я это делаю? Почему ее ладонь – такая холодная, но обжигает меня изнутри?» – эти вопросы взрывали мысли трехсотлетнего существа.
Анна остановилась. Резко повернула голову – не видя, но осязая его.
– Опять ты? Издеваться надо мной надумал? – Анна одернула руку, словно коснулась огня.
– Нет. Отчего‑то над тобой издеваться мне не хочется. Хотя… я безумно люблю это делать, – Дайн уже давно заметил, что стал другим. Не таким, как все демоны.
– Жалость, значит, – вздохнула Светозарова. – Меня все либо жалеют, либо презирают. И ты такой же, – тяжело выдохнула девушка.
– Как тебя зовут? – спросил он, стараясь, чтобы тон остался снисходительным, но внутри все вибрировало, и это заставило Дайна занервничать.
– Анна. А тебя?
– Дайн, – коротко отрезал демон. – Прости, но мне с тобой придется быть целую неделю.
– Что?! – девушка отпрянула, и ее пальцы на мгновение сжались вокруг трости, как вокруг оружия или же, наоборот, как возле спасательного якоря.
– Ровно через неделю я исчезну… из твоей жизни, – добавил он после паузы.
– Ты меня, конечно, извини. Но я как минимум живу с родителями!
– Это не важно. Они обо мне не узнают.
– Ты кто такой вообще?
– Твой личный демон, – шепнул он ей на ухо, и от этого шепота по спине Анны пробежали мурашки, а в воздухе на миг вспыхнул запах озона – как перед грозой.
Он смотрел на нее, и впервые за триста лет ощущал, что‑то, кроме пустоты. Не жалость. Не насмешку. А… интерес. Живой, острый, как запах весенних цветов после зимы.
Анна стояла, все еще не отпуская его руку. В голове – хаос: вопросы, сомнения, страх. Но где‑то глубоко – искра любопытства.
– Если ты демон, – сказала она тихо, почти шепотом, – то почему ты… теплый?
Дайн замер. Он не знал ответа. Анна была первой, кого он коснулся.
Глава 2
Картинка того мига – ослепительно‑яркого, невозможного – не выходила у Анны из головы. Белый снег, цветные огоньки, елка в гирляндах… и она сама – в белой шапке, с прямыми каштановыми волосами, в куртке, джинсах и черных ботинках. Мир, которого она не видела никогда, но который теперь жил в памяти как шрам: болезненный, но драгоценный.
А рядом – Дайн. Его голос – низкий, с едва уловимой хрипотцой – звучал в ушах, заставляя вздрагивать. Он был здесь, но его не видели другие. Демон шел за ней тенью, повторяя каждый шаг, каждое движение трости по обледенелому асфальту. Родители Анны не замечали его – ни когда он стоял у окна, ни когда садился напротив нее за стол. Это делало Светозарову еще более одинокой. Или… особенной?
«Неужели он и вправду демон?» – Анна сжимала в пальцах край скатерти, а ее пустой взгляд был устремлен в никуда.
И если да, то почему Дайн не причиняет ей вреда? Почему показал ей мир – тот самый мир, который она никогда не смогла бы увидеть?
– Почему неделя? – спросила она однажды, когда они шли по белоснежной аллее, утопающей в снегу.
Он молчал долго. Ветер играл его темными волосами, а глаза – глубокие, как недра земли – смотрели куда‑то вдаль.
– Меня ждет забвение, – наконец произнес он. – Ты мое наказание. Так решили Высшие силы.
Анна усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, а лишь горечь поражения от осознания, что в ее существовании нет никакого толка, кроме как наказывать демонов.
– Даже Высшие силы считают меня ужасной, – вздохнула она, прикрываясь сарказмом. – Да уж…
– Нет, это не так.
– Тогда почему именно я?
В этот момент Анне позвонила мама:
– Анечка, приходи домой. Будем кушать!
Девушка положила телефон в карман куртки и вновь задала вопрос.
– Потому что ты – была нарушением, – демон смотрел в ее глаза, и она, словно чувствуя это, не отводила взгляда, боясь нарушить эту хрупкую связь.
– Что?
– Нам нельзя разговаривать со смертными.
Вернувшись домой в непонятных чувствах, девушка села за стол. Запах борща, теплого хлеба, маминых рук, которые всегда знали, где что лежит. Но внутри – пустота. Анна всем нутром ощущала: он здесь. Где‑то рядом. Но мама молчала и не задавала вопросов. Значит, его видит только она.
«Я причина забвения».
– Ань, осталось два‑три дня до Нового года, но я еще не купила тебе подарок. Что ты хочешь? – мама говорила легко, будто не замечала тяжести в воздухе и камня, висевшего на душе, ее дочери.
Анна задумалась. Что может хотеть человек, который не видит?
– Мам…
– Что такое?
– Я ничего не хочу.
– Но так нельзя! – воскликнула женщина. – Это же Новый год!
– Да, мам. И каждый год я загадываю одно и то же желание. Я хочу видеть. Больше ничего не хочу.
Слова вырвались резко и жестко. Она встала, оттолкнув стул, и вышла из‑за стола. Дом Анна знала наизусть: каждый угол, каждую ступеньку, каждый скрип половицы. Движения – точные, почти грациозные. Захлопнув дверь, девушка повернула ключ в замке, упала на кровать и свернулась калачиком.
Слезы текли сами, горячие, горькие, как расплавленный воск, обжигающий щеки.
И вдруг – прикосновение.
Чья‑то рука осторожно убрала мокрую прядь с глаз Светозаровой.
– Почему ты такой? – прошептала она не обернувшись.
Анна лежала, уткнувшись носом в подушку, поэтому слова, произнесенные ей, казались зажеванными, но демон разбирал ее речь.
– Какой? – Дайн опустился к самому уху Анны, и теплое прикосновение воздуха заставило девушку вздрогнуть.
– Не демонический! – Светозарова села на край кровати и пыталась почувствовать, в какой части комнаты сейчас, находится ее демон.
– А ты хочешь увидеть натуру демона?
– Хочу, – Анна встала с кровати и выставила руку вперед, в попытке найти того, кто так близко, но одновременно далеко.
В этот миг мир закружился и засиял разноцветной палитрой. Она видела лишь яркие вспышки, ее ничего не видящие глаза больше ничего не могли ей показать, но потом Анна увидела перед собой яркий свет и испугалась.
Она не знала, где находится. Вокруг – только пропасть. Но не мрак. Свет – холодный, серебристый, как лунный, – лился откуда‑то сверху, освещая края обрыва. Внизу – бездна, в которую можно падать вечно, не касаясь дна. Она все это видела своими глазами, которые ничего не могли видеть.
А рядом – он.
Дайн. В своем настоящем обличии.
Его черные крылья, огромные, как ночное небо, слегка подрагивали, будто живые. Рога – острые, темные, пробивающиеся из волнистых волос. Торс обнажен, мышцы перекатываются под кожей, словно отлиты из бронзы. На вид ему не больше двадцати семи.
Анна замерла.
Он был… прекрасен.
Нечеловечески, пугающе, но все же – прекрасен. Его красота манила, дурманила, заставляла сердце биться чаще. Светозарова не видела других мужчин, но знала: он эталон. Совершенство, сотканное из тьмы и света.
А потом – картинки.
Они вспыхивали в небе, как кадры из фильма, но без звука.
Вот он подменяет таблетки больному старику.
Вот толкает человека с обрыва – тот не мог решиться сам.
Вот обрезает тормоза у машины.
Вот сводит кого‑то с ума, просто шепча слова в пустоту.
Картины сменялись одна за другой, на бешеной скорости, сливаясь в калейдоскоп боли и отчаяния.
Анна молчала.
А потом снова – тьма.
Снова ее комната.
– Такого демона ты хотела? – спросил Дайн тихо. – Я устал. Через три дня меня не станет.
– Я не хочу, чтобы ты уходил… – Анна нащупала руку демона и крепко сжала, как последнюю надежду.
– Ты же видела, что я творил. Неужели тебе не страшно?
Она промолчала.
– Я так и думал, – вздохнул Дайн. Но в этом вздохе было столько боли, что ей захотелось закричать так громко, насколько могли позволить ее связки.
«Он убил. Сотни раз. Но почему я не чувствую ненависти? Почему мое сердце болит за него? Потому что он устал? Потому что он – единственный, кто показал мне мир? Или, потому что он… не такой, как все так же, как и я? Или…?»
Она подняла руку, словно пытаясь коснуться его лица, но остановилась.
– Если ты исчезнешь, – сказала она тихо, – я снова останусь слепой. Не только глазами.
Где‑то за окном падал снег.
А в голове Светозаровой крутилась одна мысль:
«Я не хочу, чтобы он уходил. Даже если он демон. Даже если ужасен.
Я тоже ужасна».
***
Дайн стоял у окна, глядя на падающий снег. Белые хлопья кружились в воздухе, как безмолвные свидетели его внутренней бури. Он чувствовал – впервые за триста лет. Не холод, не голод, не ярость. А что‑то другое. Что‑то, отчего внутри разгорался огонь, которого он боялся больше всего.
«Я не должен этого чувствовать», – повторял он про себя, но слова уже не помогали.
В нем бушевали два начала.
Одно – древнее, как сама Тьма. Оно шептало:
«Она – ничто. Слабая. Слепая. Ты можешь сломать ее одним прикосновением. Разве не этого ты всегда хотел? Власти? Контроля? Доказательства, что ты – не пустое место?»
Оно тянуло его вниз, к привычному: к разрушению, к наслаждению чужой болью, к тому, чтобы показать, кто он на самом деле.
Другое – новое, пугающе живое. Оно говорило:
«Посмотри на нее. Она не боится. Она видит тебя – не твои крылья, не рога, а то, что внутри. Разве это не стоит того, чтобы попробовать?»
Дайн сжимал кулаки до хруста костей. Его демоническая природа сопротивлялась. Она не хотела отпускать его. Она хотела напомнить, что он – не человек.
Но Анна…
Она была как луч света в его вечной ночи.
Утром демон нашел ее на кухне. Девушка заваривала чай – уверенно, точно, будто видела каждую чашку, каждую ложку. Пальцы Светозаровой скользили по поверхности стола, находя все, что нужно, без ошибок.
– Ты опять здесь, – бросила она куда-то в пустоту.
– А ты бы хотела, чтобы я исчез? – Дайн в ту же секунду оказался так близко к Анне, что услышал ее сбитое дыхание.
– Нет, – просто ответила она. – Но мне страшно.
Он замер.
– Страшно не из‑за тебя. А из‑за того, что я начинаю чувствовать.
Анна повернулась к нему – слепо, но так, будто смотрела прямо в душу.
– Я не знаю, как это объяснить. Но ты… ты как будто заполняешь пустоту, которую я даже не замечала.
Они вышли на улицу. Снег лежал на тротуаре, как мягкий ковер. Девушка шла, опираясь на трость, а Дайн шел рядом – не касаясь ее, но осязая, как тепло девушки проникает в него, растапливая айсберги внутри.
– Расскажи мне, что ты видишь, – попросил демон.
Светозарова заколебалась.
– Я…ты шутишь?
– Расскажи, как ты чувствуешь этот мир.
Анна улыбнулась наивно и тепло.
– Снег… он хрустит под ногами, как сахар. Воздух пахнет морозом и дымом из печных труб. Ветер – он как пальцы, которые трогают лицо. А еще я слышу, как где‑то далеко смеются дети. Это звучит как колокольчики.
Дайн закрыл глаза. Он тоже увидел это – не глазами, а через нее. Через слова, через голос, через то, как Анна говорила о мире, который никогда не видела.
И вдруг понял: он хочет запомнить это. Навсегда.
Демон никогда не задумывался о том, что есть то, что можно именно чувствовать, и теперь ему не хотелось отпускать это ощущение. Очень странное, но навязчивое ощущение, которое заставляло «чувствовать».
Они остановились у скамейки. Анна села, положив трость. Дайн опустился рядом – слишком близко, но она не отстранилась.
– Знаешь, что самое странное? – Анна улыбнулась, и улыбка почти коснулась ее ушей. – Я не боюсь тебя. Даже после того, что ты показал мне.
– Но ты должна.
– Почему? Потому что ты демон? Но ты не сделал мне зла. Ты показал мне мир. Ты… ты слушаешь меня.
Ее рука случайно коснулась его ладони.
И Дайн не отстранил руку, а сделал вид, что ничего не почувствовал, только лишь для того, чтобы это мгновение длилось чуточку дольше.
«Почему? Это против природы демона!»
Это было не просто прикосновение. Это было как удар молнии – мягкий, но проникающий в самую глубину. Он почувствовал, как его демоническая сущность отступает, вытесняемая чем‑то новым. Было страшно от незнакомого чувства.
«Дайн, ты жалок».
– Анна… – Дайн замолчал, а потом, собравшись с духом, продолжил. – Я не могу… я не должен…
– Что?
– Чувствовать это.
Она повернула голову – слепо, но с такой ясностью, будто видела его насквозь.
– А если это и есть наказание? – спросила она. – Если Высшие силы хотят, чтобы ты почувствовал?
«Она права. Они хотят, чтобы я узнал, что такое боль. Не та, которую причиняешь другим, а та, что разрывает тебя изнутри. Они хотят, чтобы я полюбил – и потерял. Потому что любовь – это слабость. А слабость – это смерть».
Но даже понимая это теперь, он не мог отстраниться. Не мог уйти.
Потому что впервые за триста лет он жил. В этот самый момент.
Они вернулись домой. Мама Анны хлопотала на кухне, напевая что‑то себе под нос. Запах яблочного пирога с корицей и мятного чая наполнял дом, создавая уют, которого Дайн никогда не знал.
– Останься, – тихо попросила Анна, когда они зашли в ее комнату.
– Я не могу.
– Можешь. Просто… посиди со мной.
Он сел на край кровати. Девушка легла, свернувшись калачиком, и вдруг потянулась к нему.
– Дай руку.
Он протянул ладонь. Светозарова взяла ее, прижала к своей щеке.
– Так теплее, – прошептала Анна.
«Я не хочу исчезать. Не через три дня. Не когда‑либо».
Но правила не менялись.
Забвение ждало его.
А он… он ждал ее.
Где‑то за окном падал снег, часы тикали, отсчитывая секунды, Анна спала, все еще держа его руку, а Дайн смотрел на нее – и понимал: он уже проиграл.
Проиграл Тьме. Себе. И всему, что когда‑то считал важным. Потому что теперь у него было только одно желание:
«Остаться».
Глава 3
Анна проснулась с ощущением, будто внутри нее зажгли крошечный костер. Не обжигающий, а ласковый – такой, от которого по коже бегут мурашки, а в груди разливается странное, почти забытое тепло. Она потянулась, еще не открывая глаз, хотя это и не имело смысла, и мысленно улыбнулась: он был здесь. Его рука – теплая, твердая, настоящая – лежала в ее ладони всю ночь.
«Дайн…»
Она вспомнила, как перед сном осторожно, будто боясь спугнуть, прижала его ладонь к своей щеке. Тогда демон не отстранился, только вздохнул – тихо, почти неслышно, но так, что этот вздох отозвался в ней, как эхо.
Сейчас в комнате было тихо. Слишком тихо. Ни шороха одежды, ни дыхания, ни даже стука сердца – только биение собственного пульса в ушах.
– Дайн… Ты здесь?.. – ее нежный голос обволакивал пространство, словно теплое стеганое покрывало.
Тишина.
Анна села на кровати, сжимая край одеяла. Пальцы дрожали от странного, острого предчувствия. Она протянула руку, ощупывая пространство рядом с собой. Пусто.
«Ушел?»
Мысль кольнула, но не больно – скорее обидно, как если бы протянуть руку за чем‑то дорогим, а там окажется пустота.
Она взяла телефон, нащупала кнопку активации голосового помощника и тихо произнесла:
– Найди мне информацию о демонах.
– Хорошо, ищу информацию, – откликнулся механический приторный голос. – Слово «демон» восходит к древнегреческому «дух», «божество». В ранней античности демоны не отождествлялись исключительно со злом: они могли творить и добро, и зло, занимая промежуточное положение между богами и людьми. Позже стало считаться, что это падшие ангелы, сошедшие со своего праведного пути, изгнанные из рая и вынужденные присоединиться к Темным…