- -
- 100%
- +
После ужина в маленьком ресторане с видом на реку, мы спускаемся на подземную парковку. В машине темно, пахнет кожей салона и его одеколоном. Он наклоняется ко мне и целует так, будто ждал этого всю жизнь. Медленно. Глубоко. Пальцы запутываются в моих волосах, другая рука скользит под пальто, под платье — и останавливается на внутренней стороне бедра. Не выше. Но достаточно, чтобы я выгнулась навстречу и тихо застонала.
— Ты такая... — шепчет, уткнувшись в мою шею, вдыхая запах моих волос. — Я не могу перестать о тебе думать.
Я верю. Каждому слову. Каждому прикосновению.
Он знает, где у меня самые чувствительные точки. Знает, как провести по ключице — медленно, едва касаясь, — чтобы я задрожала всем телом. Знает, как я люблю, чтобы он взял меня за запястья, поднял руки над головой и удерживал одной ладонью, пока другой рукой исследует каждый сантиметр кожи, а глазами смотрит так, будто я — единственное, что имеет значение во вселенной.
Я растворяюсь в нём. Открываюсь слой за слоем.
Мы проводим ночи у меня дома. Он приходит после работы, снимает галстук ещё в прихожей, целует меня у двери так жадно, что я забываю закрыть замок. Ужинаем на кухне — иногда готовим вместе, иногда заказываем еду и едим прямо из коробок, сидя на полу перед телевизором. Потом он уводит меня в спальню, и там уже нет слов — только дыхание, стоны, шёпот его имени, когда я кончаю, вцепившись в его плечи.
А после — разговоры. Лежим в темноте, переплетя ноги, он гладит меня по спине длинными ленивыми движениями, а я кладу голову ему на грудь и слушаю, как стучит сердце.
Он рассказывает, как в университете чуть не вылетел из-за глупой ставки с друзьями — взломал базу данных деканата, чтобы подправить оценки одногруппнику. Его поймали, но отчислили только условно — отец, крупный чиновник в прошлом, «поговорил» с нужными людьми. С тех пор он ненавидит, когда кто-то пытается манипулировать системой. «Поэтому я и пошёл в кадры, — говорит он тихо. — Чтобы хотя бы здесь всё было честно».
Я молчу. Стыд жжёт изнутри.
Он замечает.
— А ты... Делала когда-нибудь что-то такое... — спрашивает, проводя пальцем по моей груди. — Я про тебя почти ничего не знаю.
Сглатываю. Мне страшно — но будет хуже, если он узнает сам. Тогда не будет ни работы, ни его... И я до сих пор не решила, чего боюсь больше.
— Мой бывший… — голос дрожит. — Он записал нас. Интимное видео. Лица почти не видно, но… меня можно узнать. Особенно по татуировке на запястье. И... он выложил видео в сеть. — вдыхаю побольше воздуха, боясь задохнуться от волнения. — Я узнала случайно — один из общих знакомых скинул ссылку с подписью «это же ты?». Пришлось заплатить ему. Большие деньги. Чтобы удалил. Взять кредит — якобы на учёбу. И теперь... расплачиваюсь каждый месяц. Если служба безопасности узнает… если они докопаются… меня не возьмут. Да?
Он молчит долго. Потом притягивает меня ближе, обнимает так крепко, что я чувствую каждое его дыхание.
— Не бойся, — говорит тихо, целуя меня в висок. — Я никому не расскажу. Никогда. Это остаётся между нами.
— А если он снова… если начнёт шантажировать?
Артём отстраняется чуть-чуть, чтобы я видела его глаза — тёмные, серьёзные, жёсткие.
— Если с твоим бывшим будут проблемы — просто скажи мне. Я разберусь.
В его голосе нет ни капли сомнения. И я верю, что он может всё.
Утыкаюсь ему в шею, вдыхаю запах кожи и одеколона и впервые за долгое время чувствую, что могу дышать спокойно.
Мне звонят ровно через месяц — три-четыре недели, как обещали. Телефон вибрирует на столе — незнакомый корпоративный номер.
Беру трубку дрожащей рукой.
— Поздравляем, вы успешно прошли все этапы. — сбивается с дыхания девушка на другом конце разговора. — Приходите завтра к десяти утра, оформим вас официально. Добро пожаловать в команду.
Секунду я не дышу. Потом хочется закричать так, чтобы весь дом услышал. Счастье бьёт в виски, как открытое шампанское, пенится в груди.
Я прошла. Я — прошла!
Всё, о чём мечтала годами — с тех пор, как сидела ночами над учебниками, представляла себя на их этажах, — теперь реально. Не мечта. Не «когда-нибудь». Сейчас. Завтра в десять утра я подпишу договор, получу бейдж, войду в лифт с надписью как сотрудник — и это будет моя жизнь.
Хочется закричать так, чтобы весь дом услышал, чтобы соседи за стенкой проснулись и подумали, что у меня что-то случилось. Хочется вскочить, закружиться по комнате, разбить что-нибудь случайно от избытка сил — но вместо этого просто сижу, прижимаю телефон к щеке и улыбаюсь так широко, что щёки болят.
Сразу набираю Артёма. Гудки. Один. Два. Три. Автоответчик — вежливый женский голос сообщает, что абонент временно недоступен. Сердце падает чуть-чуть, но я не сдаюсь. Пишу сообщение, пальцы летят по экрану:
«Я прошла!!!! Завтра оформляют! Позвони скорее, пожалуйста, я с ума схожу от счастья!!!»
Отправляю. Доставлено.
Смотрю на экран, жду. Проходит минута. Две. Пять. Но ответа нет. Ни эмодзи, ни «поздравляю», ни даже «рад за тебя».
Улыбка медленно сползает с лица. В груди всё сжимается.
Кладу телефон экраном вниз, встаю, подхожу к окну. За стеклом — вечерний город, огни, машины, обычная жизнь. А внутри меня — смесь эйфории и странной, непонятной тревоги.
Выдыхаю, пытаюсь отогнать мысль. Завтра будет новый день. Завтра я официально стану частью этой компании. А Артём… Артём просто занят. Или телефон на беззвучном. Или…
Я возвращаюсь к дивану, беру телефон снова. Экран всё такой же пустой.
Тишина тянется, как резинка, и я чувствую, как она вот-вот лопнет.
На следующий день вхожу в холл с ощущением, что ноги не касаются пола. Приёмная. Отдел кадров. За столом — женщина лет сорока пяти. Строгая юбка-карандаш цвета мокрого асфальта, идеальный пучок, из которого не выбивается ни одна прядь, взгляд острый, как скальпель.
— Доброе утро. Елена Викторовна, начальник отдела кадров. Проходите, сейчас подпишем договор.
Я застываю на месте. В ушах шумит.
— Простите… а Артём?
Она поднимает одну идеально очерченную бровь.
— Какой Артём?
Пол качается под ногами. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть.
Весь день проходит в каком-то вязком тумане. Подписываю документы — рука дрожит так, что подпись получается чужой. Слушаю объяснения про соцпакет, бонусы, испытательный срок — слова долетают откуда-то издалека. Когда меня наконец отпускают, выхожу в тот же холл, где всё началось. Сажусь на тот же диван. Набираю его номер.
Он отвечает после третьего гудка.
— Поздравляю, — голос спокойный, почти нежный. — Ты прошла.
— Кто ты? — мой голос срывается на хрип.
Долгая, тяжёлая пауза.
— Тот же, кто и ты. Соискатель. На ту же позицию.
Прислоняюсь спиной к холодной стеклянной стене, чтобы не рухнуть.
— Ты... притворялся?
— Да.
— Всё это время?
— Да.
Зажмуриваюсь так сильно, что искры в глазах.
— Зачем?
— Чтобы выиграть, — отвечает. — Узнать твои слабые места. Выяснить, что ты прячешь. Сдать это безопасникам. И остаться последним кандидатом.
Молчу. В горле стоит ком, дышать больно.
— И… сдал? — наконец выдавливаю сквозь зубы.
— Нет.
— Почему?
Вздыхает.
— Потому что примерно на второй секунде знакомства я понял: мне не нужна эта должность. Мне нужна ты. Та, что краснеет, когда я касаюсь её шеи. Та, что шепчет моё имя, когда кончает. Та, что доверила мне свои самые страшные секреты, потому что поверила.
Сглатываю слёзы.
— Ты подонок.
— Да, — соглашается шёпотом. — Но я ничего никому не сказал. А вчера позвонил им и отказался от контракта. Сказал, что снимаю свою кандидатуру. Они выбрали тебя.
Молчу долго. Смотрю на свои туфли. На отражение в стекле — бледная, с размазанной тушью под глазами. На город за стеклом — равнодушный, шумный, огромный.
Сердце стучит так громко, что заглушает все разумные мысли.
— И что теперь? — спрашиваю наконец.
Он отвечает почти неслышно:
— Теперь у тебя есть работа. А у меня… есть ты. Или нет?
Молчу ещё секунду. Две.
— Приезжай, — шепчу.
И слышу, как он выдыхает — резко, будто весь этот месяц задерживал дыхание.
— Уже еду.
___
Дорогие читательницы!
Эта история закончилась — если понравилась, жду ваши лайки, комментарии, подписки! Ваши эмоции очень помогают писать ещё и ещё!
У меня есть и другие рассказы и романы — очень жду вас на их страничках.
С любовью,
Ваша Карин Вааль
3. Убей меня, начальник
Каждое утро я просыпаюсь в 6:37 от звука будильника, который ненавижу так сильно, что уже не слышу его — просто открываю глаза ровно в ту секунду, когда он должен зазвенеть. Лежу три бесконечные секунды, уставившись в белый потолок, который за тысячи повторений стал мне роднее, чем собственное лицо в зеркале. И каждый раз внутри шевелится одна и та же мысль, тихая, почти ласковая в своей безысходности — понимаю, что сегодня снова 17-е марта, и тихо говорю в пустоту:
— Опять.
Я встаю. Двигаюсь по квартире механически: вода из крана, кофеварка, запах молотых зёрен, который уже не бодрит, а только напоминает, что день будет точно таким же. Метро. Толпа. Запах чужих духов и мокрых курток. Я выхожу на своей станции, иду по знакомому маршруту, здороваюсь с охранником, который каждый раз отвечает одинаково. Сажусь за стойку №4. Включаю компьютер. Улыбаюсь первой клиентке — автоматическая улыбка, отточенная до совершенства.
Всё как всегда.
А потом появляется он.
Мой новый начальник — мы его полгода ждали — представлен на утренней планёрке. Имя — Даниил. Фамилию я обычно пропускаю, потому что в тот момент, когда он входит в переговорку, у меня каждый чёртов день перестаёт биться сердце на полсекунды.
Я не знаю, как это описать точнее, чем просто: мир на мгновение теряет звук. Будто кто-то выдернул штекер из реальности, и осталась только картинка — он. Высокий, с плечами, которые кажутся слишком широкими для узкого кроя костюма. Волосы чуть длиннее, чем принято в банковской среде, тёмные, — ему, наверное, тридцать семь, может тридцать восемь, но выглядит он так, будто время его не касается.
А глаза…
Глаза цвета мокрого асфальта после ночного ливня — глубокие, почти чёрные в тени, но когда свет падает правильно, в них проступает стальная синева. Спокойные. Слишком спокойные для человека, который только что стал новым начальником в этом муравейнике. Он не суетится, не пытается всем понравиться. Просто стоит, слушает, как его представляют, кивает. И когда наш заведующий отделом говорит: «Даниил будет курировать операционный блок», он поворачивает голову — и смотрит прямо на меня.
На долю секунды. Может, на полсекунды. Но этого хватает.
В горле становится сухо. Кожа на запястьях вдруг начинает гореть, хотя я даже не пошевелилась. Опускаю взгляд. Как будто это может стереть его из памяти!
Чуть позже он проходит мимо моей стойки к своему кабинету. От него пахнет — едва уловимо — деревом, дождём и чем-то тёплым, как свежезаваренный чай с бергамотом. Не дышу, пока звук его шагов не затихает за дверью.
Я влюбляюсь в него за первые семь минут его существования в моей жизни. Каждый раз. Снова и снова. Не «нравится», не «привлекательный», а именно влюбляюсь — всей кожей, всеми нервами, всем тем, что ещё осталось живым после тысяч смертей. Внутри меня что-то рвётся — тонкая, старая плёнка равнодушия, которой я укрывалась, — и под ней оказывается голое, дрожащее «хочу». Хочу подойти. Хочу, чтобы он посмотрел на меня ещё раз, но уже не случайно. Хочу услышать, как он произносит моё имя. Хочу коснуться его рукава, почувствовать тепло его предплечья под тканью. Хочу, чтобы он улыбнулся мне — не той сдержанной, вежливой улыбкой-уголком-губ, а по-настоящему, так, чтобы я увидела морщинки у глаз.
За первые семь минут его присутствия в моей жизни я проживаю целую жизнь: представляю, как он наклоняется ко мне через стойку и шепчет что-то только для меня; как мы идём вечером по мокрой улице и он вдруг берёт меня за руку; как он целует меня в висок и говорит «всё будет хорошо», хотя прекрасно знаю:
В 17:45 всё кончится выстрелом.
Я молчу.
Всегда.
Опускаю глаза. Начинаю печатать. Делаю вид, что проверяю транзакцию. А внутри всё горит. Всё кричит. Всё умоляет: «Подойди. Сейчас. Пока он ещё есть шанс, что он посмотрит на тебя иначе».
Но я не подхожу.
Потому что знаю: даже если я подойду, даже если он улыбнётся мне — в 17:45 нас всё равно убьют. И я снова проснусь в 6:37. И снова увижу, как он входит. И снова влюблюсь. С той же силой. С той же болью. С тем же безнадёжным восторгом.
Я знаю. Я проверяла тысячу раз...
И это — самое страшное и самое прекрасное, что со мной происходит.
Потому что даже в этой петле, даже зная конец, я всё равно каждый раз падаю в него, как в пропасть, и лечу, лечу, лечу… до самого последнего выстрела.
В 17:45 раздаётся крик.
Женщина у соседней стойки роняет сумочку. Монеты звенят по мрамору, и этот звук кажется оглушительным в наступившей секунду спустя мёртвой тишине. Дверь главного входа распахивается с такой силой, что стекло дрожит в раме.
Двое в чёрном. Маски. Пистолеты. «Все на пол! Лицом вниз! Быстро!» Обычно я успеваю только поднять взгляд на Даниила. Он всегда стоит у стеклянной двери в операционный зал — и всегда делает шаг вперёд. Всегда пытается сказать что-то успокаивающее.
Выстрел.
Громкий, сухой. И следом — треск ломающейся кости.
Первая пуля входит ему в грудь — чуть левее центра, туда, где под белой рубашкой бьётся сердце. Ткань мгновенно темнеет. Его тело дёргается назад, но он не падает сразу. Ещё секунду стоит, удивлённо глядя вниз, на расползающееся пятно.
Я кричу его имя — почти беззвучно, потому что воздуха уже нет.
Вторая пуля — моя.
Она долетает до меня быстрее, чем я успеваю осознать. Жгучая вспышка в животе, будто кто-то вонзил раскалённый прут. Ноги подкашиваются. Пол ударяет меня жёстко, холодно. Я падаю на бок, лицом к нему.
Он тоже уже на полу. Лежит на спине, чуть повернувшись ко мне. Глаза широко открыты — не от боли даже, а от чистого, детского удивления: как так? Как это может быть? В них ещё отражается свет ламп, ещё живёт крошечный кусочек того утра, когда он вошёл в переговорку и посмотрел на меня.
Его рука — большая, с длинными пальцами, с едва заметной старой царапиной на костяшке указательного — тянется ко мне. Медленно. Словно через воду. Пальцы находят мои. Сжимают.
Я пытаюсь сжать в ответ, но тело уже не слушается.
Последнее, что я чувствую — тепло его ладони. И холод, который поднимается от кончиков пальцев ног, как чёрная вода.
Последнее, что я вижу — его глаза. Смотрят на меня, пока зрачки не начинают медленно расширяться.
А потом — темнота. Абсолютная. Без снов. Без боли. Только пустота, в которой даже времени нет.
И снова — 6:37.
Я пробовала всё.
Не прийти вовремя на работу — но тут же представляю, как его убивают одного, без меня рядом. А вдруг, другого 17-го марта не будет?..
Позвонить в полицию — «Девушка, вы уверены, что это произойдёт именно сегодня в 17:45?» — и смех в трубке.
Попытаться обезвредить грабителей — один раз мне удалось вырубить первого, но второй всё равно выстрелил. Даниил умер быстрее, чем обычно.
Я пробовала предупредить его. Говорила прямо:
— Даниил, сегодня в 17:45 банк ограбят. Нас убьют. Обоих.
Он смотрел на меня долго, потом спросил:
— Ты в порядке?
Конечно нет! Мы скоро умрем!
Пыталась увести его. Соблазнить. Один раз почти получилось. Я подошла к нему в 16:20, когда все уже собирались, надела то платье, которое обычно не ношу на работу, — чёрное, облегающее, с вырезом на спине. Сказала, что мне плохо, что мне страшно, что мне нужно уйти пораньше, и я не хочу идти одна.
Он посмотрел на меня. Уголок его губ дрогнул.
— Знаешь… ты странная. Но мне это почему-то нравится.
Мы даже дошли до лифта. Двери закрылись. Я прижалась к нему, чувствуя, как он напрягся, как его дыхание коснулось моей шеи. Повернулась, подняла лицо — и он почти поцеловал меня. Почти.
Лифт открылся на первом этаже.
В холле уже стояли двое в масках.
Он успел только оттолкнуть меня в сторону. Пуля вошла ему в висок — чисто, аккуратно, как точка в конце предложения. Кровь брызнула на стекло лифта. Я даже не успела закричать — только открыла рот, и тишина заполнила всё.
Он упал мне на руки.
Я держала его, пока не прогремел второй выстрел и не наступила моя темнота.
Каждый раз — то же самое.
И каждый раз я всё равно возвращаюсь.
Потому что если не я — то кто будет держать его руку в последнюю секунду? Кто будет смотреть ему в глаза, пока они не потухнут? Кто будет помнить, что он пытался нас спасти — даже зная, что это бесполезно?
Я возвращаюсь.
Каждый проклятый раз.
Сегодня — очередное 17-е марта.
Я сижу за стойкой №4, пальцы лежат на клавиатуре, но не печатают. Экран монитора давно погас в режиме ожидания, отражая только меня — бледную, с тёмными кругами под глазами, которые уже не сходят даже после сна. Часы на стене показывают 16:12. До выстрелов осталось меньше полутора часов.
В зале привычная послеобеденная тишина: шелест купюр, приглушённые голоса клиентов, редкий стук клавиш. Всё как всегда. Всё мертвенно-знакомое.
И тут я вижу её.
Всё вокруг — как всегда. Как тысячу раз до этого.
Клиент в сером костюме подходит к стойке №3, кладёт паспорт, просит выписку — точно такой же, как вчера, позавчера, всегда. Охранник у входа переминается с ноги на ногу, поправляет ремень — те же движения, та же скука в глазах. Кассирша слева вздыхает ровно в ту же секунду, когда обычно вздыхает, и начинает пересчитывать пачку пятитысячных. Даже запах — смесь кофе из автомата, чужих духов и лёгкой пыли от кондиционера — не меняется ни на йоту.
Всё одинаковое. Все одинаковые. Замкнутый круг, в котором даже случайности повторяются.
И тут появляется она.
Уборщица.
Она выходит из служебного коридора с ведром и шваброй — как всегда в это время. Но сегодня… что-то не так. Она идёт медленнее. Спотыкается. Ведро гремит — я поэтому обернулась. Впервые!
Смотрю внимательнее.
Узел волос на затылке растрепался — одна прядь выбилась и падает на висок. Серёжки-гвоздики сегодня не золотые, а серебряные, маленькие, почти незаметные. Халат тот же серый, но на рукаве — свежее пятно от кофе, которого раньше никогда не было.
Она останавливается у моей стойки. Ставит ведро. Звук — громче, чем обычно. Ведро чуть качается, вода внутри плещется. Наклоняется, будто вытирает пол, но тряпка даже не касается мрамора. Просто висит в воздухе.
До меня доходит медленно и неохотно, но я понимаю:
Все остальные — клиенты, охранник, коллеги, даже воздух вокруг — они сегодня точно такие же, как вчера. Как позавчера. Как всегда.
А она — изменилась.
Сердце делает резкий, болезненный толчок. Я встаю так быстро, что стул с грохотом отъезжает назад. Клиентка, которая только что подошла, удивлённо моргает, но мне уже всё равно.
Обхожу стойку. Ноги дрожат. Подлетаю к ней — почти бегу, хотя между нами всего три метра.
— Что происходит? — голос срывается, выходит выше, чем нужно. — Почему вы… другая?
Она медленно выпрямляется. Тряпка падает в ведро. Молчит, только буравит меня своими глазами.
— Вы… вы знаете? Про петлю? Про то, что каждый день…
Она кивает — один раз, коротко.
Я чувствую, как слёзы жгут глаза.
— Тогда скажите. Как выйти? Как это остановить?
— Каждый день ты просыпаешься и ненавидишь эту работу. Хочешь уйти. Но не уходишь. Предаёшь себя. Каждый день.
Замираю.
— Ты можешь уйти.
— Я уходила...
— Одна. — перебивает. — Просто не приходи. Напиши заявление по электронной почте. Собери вещи. Уезжай из города. Петля разомкнётся. Ты будешь жить.
Слова падают медленно, как грязные капли с её тряпки. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Смотрю на неё. В её спокойные, выцветшие глаза. В них нет жалости. Только усталое понимание. Как у человека, который слышал уже тысячу таких разговоров.
Спрашиваю единственное, что имеет значение. Голос выходит хриплым, почти чужим:
— А он?
Она молчит.
Молчит долго. Секунд десять, может пятнадцать. Время в этот момент становится вязким, как сироп. Я слышу своё сердце — громкое, неровное. Слышу, как где-то вдалеке звякает мелочь в чьём-то кармане. Слышу, как тикают настенные часы. Как Даниил разговаривает по телефону у себя в кабинете.
Наконец она отводит взгляд. Смотрит куда-то в сторону, на пустой коридор, на отражение ламп в полированном мраморе.
— Ты узнаешь только после того, как это произойдёт. Когда наступит 18-е марта. И уже ничего нельзя будет изменить. Но ты будешь жить.
Эти слова — как удар под дых. Сижу ещё несколько секунд, не двигаясь. Пальцы холодные. В горле ком. Настенные часы показывают 16:58.
До выстрелов — сорок семь минут.
Медленно встаю.
Стул отъезжает назад с тихим виноватым скрипом — будто извиняется за то, что прерывает тишину. Звук этот кажется громче, чем должен быть, и на секунду все взгляды в зале — или мне только кажется? — поворачиваются ко мне. Но нет. Никто не смотрит. Все продолжают свои маленькие, повторяющиеся движения: клиентка перекладывает документы, охранник зевает в кулак, кассирша слева щёлкает мышкой.
Я обхожу стойку. Ноги тяжёлые, будто по колено в воде — каждый шаг требует усилий, каждый мускул сопротивляется, но я иду. Сердце стучит так громко, что я слышу его в висках, в горле, в кончиках пальцев.
Дверь в кабинет Даниила приоткрыта ровно на ладонь — всегда ровно на ладонь, как будто кто-то наверху решил, что именно так будет красивее. Из щели льётся тёплый жёлтый свет настольной лампы, падает на пол длинной полосой, дрожащей от сквозняка. Я останавливаюсь на пороге. Дышу.
Он сидит за столом, спиной к окну. Экран монитора освещает его лицо — мягкий голубоватый свет, от которого под глазами появляются тени, а скулы кажутся острее. Он поднимает голову. Узнаёт меня. Уголок его рта медленно, как-то неохотно поднимается вверх — та самая улыбка, которую я видела тысячу раз и всё равно каждый раз вижу впервые.
— Что-то срочное? — спрашивает тихо, голос низкий, чуть хриплый от долгого молчания.
Захожу, закрываю дверь за собой. Щелчок замка звучит как приговор. Обхожу стол — медленно, чтобы не спугнуть. Наклоняюсь. Мои волосы падают ему на плечо. Я беру его лицо в ладони — осторожно, будто оно из тончайшего стекла — и целую.
Сама дрожу — от наглости и стыда. И немного от желания не заканчивать этот поцелуй никогда.
Сначала он замирает. Всё его тело — напряжённая струна. Губы холодные, чуть сухие от кондиционера. Я целую его медленно, робко, давая понять: это не шутка, не ошибка, не внезапный порыв.
Его руки ложатся мне на талию. Пальцы сжимаются на ткани блузки. Притягивает меня ближе. Ещё ближе. Я чувствую, как его сердце колотится — быстрое, неровное.
Он отвечает на поцелуй — сначала осторожно, пробуя меня на вкус. Потом жадно. Как будто всё это время ждал именно этого момента, именно этого. Язык касается моего. Вдыхаю его запах — лёгкая горечь кофе, которую он пил утром. Мои пальцы зарываются в его волосы — они мягкие, чуть влажные у корней.
Я отстраняюсь — всего на сантиметр. Наши лбы соприкасаются.
— Я не уйду, — шепчу я, и голос дрожит уже не от страха, а от чего-то другого, огромного и светлого. — Даже если это значит умирать с тобой каждый день. Ты даже... можешь сам меня убить.
В его глазах вопрос. Недоумение. Одними губами шепчет:
— Что?..
Но за дверью уже начинается.
Крики. Топот тяжёлых ботинок. «Все на пол! Лицом вниз!»
Я улыбаюсь. Впервые за всё это время по-настоящему. Слёзы текут по щекам, но я не вытираю их.
17:45.
Выстрел.
Один. Второй.
Боль — короткая, ослепительная.
Тьма.
И снова — 6:37.
_______
Дорогие читательницы!
Эта история закончилась — если понравилась, жду ваши лайки, комментарии, подписки! Ваши эмоции очень помогают писать ещё и ещё!
У меня есть и другие рассказы и романы — очень жду вас на их страничках.
С любовью,
Ваша Карин Вааль
4. Глоток мести
Я открываю дверь офиса плечом, потому что в одной руке у меня сумка, а в другой — стакан с кофе, и если я сейчас попытаюсь открыть дверь нормально, кофе обязательно окажется на полу, а день ещё даже не начался, чтобы так радикально его портить.
Дверь, как всегда, скрипит очень демонстративно.
Этот звук я слышу каждое утро уже семь месяцев, и каждый раз думаю, что надо бы написать заявку в хозяйственный отдел. А потом вспоминаю, что у нас экспериментальный проект, минимальная бюрократия и максимум самостоятельности.