Любовь с девяти до шести. Рассказы

— Вы умная.

— Спасибо.

— Компетентная.

— Это приятно.

Он делает ещё один глоток, и движение кажется таким уверенным, как будто весь ресторан принадлежит ему на этот вечер.

— И невероятно упрямая.

Я пожимаю плечами.

— У всех есть хобби. Андрей пишет эротические рассказы.

Он смотрит на меня долго. Настолько долго, что шум ресторана, музыка и смех коллег уходят куда-то на задний план, оставляя нас в личной сцене напряжения.

— Вы понимаете, что происходит? — спрашивает он тихо, почти шёпотом, но в нём есть сила, которая заставляет меня слушать каждое слово.

— Мы стоим на корпоративе? — отвечаю с лёгкой улыбкой.

— Вы ведёте себя так, будто можете спорить со мной бесконечно.

— Пока не устала, — говорю спокойно.

Он наклоняется чуть ближе, и голос его становится тише, но одновременно более острым, интимным, словно он делится каким-то секретом, который одновременно обязывает и бросает вызов.

— Но вы же понимаете, чем это закончится, — говорит он, и я чувствую, как в этой простой фразе скрыта угроза и приглашение одновременно.

Я медленно ставлю тарелку на стол, делаю вид, что спокойна, хотя внутри всё напряглось.

— Просветите меня, — произношу я ровно, с лёгкой иронией.

Он смотрит прямо в глаза, так пристально, что создаётся ощущение, будто это не корпоратив, а именно та шахматная партия, где каждый ход имеет значение, и любое промедление может обернуться поражением.

— В какой-то момент вам придётся принять решение, — говорит он, делая паузу, чтобы вес слов осел, и даёт мне время осознать неизбежность выбора.

— Либо вы перестаёте дерзить, — продолжает он после короткой паузы, словно ожидая, что я почувствую давление в каждом слоге, — либо вылетаете отсюда.

Я медленно моргаю, ощущая, как воздух будто сгущается между нами.

— Вы мне угрожаете? — спрашиваю, не позволяя голосу дрогнуть, хотя сердце бьётся чуть быстрее.

— Я предлагаю выбор, — отвечает он спокойно, с такой уверенностью, что любая попытка сарказма кажется одновременно смелой и опасной.

— Очень щедро, — произношу я, внутренне наслаждаясь тем, что могу оставаться на плаву, не поддаваться давлению.

Он слегка улыбается, едва заметно, но в этой улыбке есть и вызов, и признание того, что наша игра начинается именно сейчас.

— Вы нравитесь мне, Ксения, — говорит он, и я слышу в этих словах одновременно предупреждение и… удивительную, странную искру признания.

Я тихо смеюсь, чуть наклоняя голову.

— Вы только что сказали, что хотите меня уволить, — замечаю я спокойно, с лёгкой насмешкой, отмечаю абсурдность положения.

— Это не исключает первого, — отвечает он, ставя бокал на стол, и даже этот жест кажется едва заметным проявлением власти, спокойной и уверенной.

— Я люблю людей, которые умеют сопротивляться, — говорит он после паузы, взгляд его неподвижен, но напряжение в нём ощущается отчётливо.

— Но только до определённого момента, — добавляет он, наклоняя голову чуть ближе, и я чувствую аромат виски, смешанный с его одеколоном, запах силы и риска одновременно.

Я скрещиваю руки на груди, делая вид, что уверена в себе, хотя понимаю, что это игра гораздо опаснее, чем любой корпоративный фуршет.

— И какой это момент? — спрашиваю, ровно, но с едва заметным напряжением в голосе.

— Момент, когда они понимают, что сопротивление бесполезно, — говорит он, наклоняясь ещё ближе, и в этих словах слышится не просто предупреждение, а окончательный приговор, который висит между нами, неподвижный и неизбежный.

Я смотрю на него несколько секунд, оценивая и слыша в словах вызов, а затем улыбаюсь, почти провокационно:

— Вы удивитесь, — говорю, и мне самой приятно, что могу позволить себе лёгкую дерзость.

— Почему? — тихо спрашивает он, почти шёпотом, но голос его всё так же наполнен силой.

— Иногда бесполезные вещи оказываются самыми приятными, — отвечаю, позволяя себе небольшую иронию и внутреннюю победу в этой маленькой дуэли.

Он смотрит на меня. В его глазах появляется тот самый холодный, внимательный интерес, который я уже видела в кабинете, и который одновременно завораживает и раздражает.

— Осторожнее, Ксения, — говорит он, едва наклоняя голову.

— Почему? — спрашиваю я вызывающе.

— Потому что люди, которые так разговаривают с начальством… — пауза, лёгкий наклон головы, и его взгляд фиксируется на мне ещё сильнее, — …обычно долго не работают в компании.

Я беру бокал с водой, делаю глоток, ощущая ледяную свежесть.

— Тогда, наверное, мне стоит насладиться корпоративом. Может, он мой последний, — говорю спокойно и разворачиваюсь, чтобы идти к бару, где ждёт меня Андрей.

***

В понедельник утром я стою у автомата, слушаю, как он лениво шипит и выплёвывает первый стакан, и внезапно решаю сменить тактику.

Автомат шипит снова, и я ловко снимаю второй стакан. Запах кофе раздражающе знакомый: горько-сладкий с лёгким оттенком пластика. Я иду по коридору, ощущая, как горячие стаканы обжигают пальцы сквозь картон, и мысленно улыбаюсь. Дверь кабинета скрипит, словно старая собака, которая вот-вот выдаст все наши секреты.

И, конечно, он уже здесь. Всегда здесь. Сидит за столом, погружённый в документы так, будто родился вместе с этим столом и никогда не собирается его покидать. Я ставлю один стакан рядом с его рукой.

— Доброе утро.

Он поднимает глаза, задерживает взгляд на кофе, потом на меня, будто пытается рассчитать мою внутреннюю стратегию.

— Это что?

— Кофе.

— Я вижу.

— Тогда вопрос отпал.

Он молчит секунду, затем берёт стакан:

— Спасибо.

Я киваю и иду к своему столу, чувствуя взгляд Андрея, который смотрит на меня так, будто я только что начала переговоры с террористами. Я пожимаю плечами — что ещё остаётся делать в таких ситуациях?

Во вторник всё повторяется, словно старый фильм с уже знакомым сценарием. Я прихожу, покупаю два кофе, несу их в кабинет, ставлю один на его стол:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — отвечает Воронов, задерживая взгляд чуть дольше, чем нужно, будто пытается измерить силу моей вежливости.

Я спокойно открываю ноутбук, делаю вид, что правила игры внезапно изменились, хотя на самом деле они остаются теми же.

— Вы пытаетесь быть вежливой? — спрашивает он через минуту.

— Я всегда вежливая, — отвечаю, ощущая лёгкую иронию.

— Нет.

— Тогда считайте, что сегодня особенный день, — говорю с едва заметной насмешкой.

Он делает глоток кофе, и я жду комментария. Но Воронов молчит.

В среду я почти забываю про второй стакан, но у автомата вспоминаю его лицо с корпоративного вечера, его спокойное «либо вы перестаёте дерзить, либо вылетаете», и решаю купить ещё один. В кабинете он разговаривает по телефону, и я тихо ставлю кофе рядом. Воронов поднимает палец — мол, подожди — и я стою, как статуя, пока он завершает разговор. Потом смотрит на стакан:

— Вы начали традицию?

— Скорее привычку.

— Интересно.

— Почему?

— Потому что неделю назад вы смотрели на меня так, будто хотели ударить и изрисовать всего маркером вместо доски.

Я улыбаюсь:

— Я учусь контролировать импульсы.

— Похвально, — кивает он, делает глоток и смотрит на меня через край стакана.

— Тяжело даётся? — спрашивает он, и я чувствую, как внутри поднимается привычная волна сарказма.

Нет, Максим, очень легко, думаю я. Но вслух говорю:

— Иногда.

Он улыбается, и в этом движении есть что-то почти человеческое, что заставляет внутреннее напряжение ослабнуть на мгновение.

В четверг Андрей, наконец, не выдерживает. Мы сидим за столами, Воронов что-то печатает у себя, а Андрей шепчет мне:

— Что ты делаешь?

— Работаю.

— Нет. С кофе.

— Ничего.

— Ты его приручаешь?

— Андрей.

— М?

— Заткнись.

Он тихо смеётся, и я понимаю: этот маленький ритуал уже стал моей игрой, почти священной.

К пятнице это превращается в почти церемонию. Я прихожу, покупаю два кофе, иду по коридору, дверь скрипит, он поднимает глаза, я ставлю стакан на стол:

— Доброе утро.

— Доброе утро, Ксения, — говорит он спокойно, слишком спокойно, и внезапно добавляет: — Вы стали удивительно покладистой.

Я медленно снимаю пальто, делаю вид, что это обычное движение, но понимаю, что он наблюдает.

— Я стала профессиональней.

— Разница небольшая.

— Для кого как, — говорю с лёгкой иронией.

Он делает глоток, внимательно смотрит на меня, как будто пытается понять, что именно изменилось.

Я сажусь за стол, открываю ноутбук и печатаю письмо, сдерживаясь от желания сказать: «Наслаждайтесь кофе, Максим. Я ведь так стараюсь».

***

Утро начинается так же, как и все последние тридцать дней, и всё в этом ритуале кажется одновременно привычным и странным: я стою у кофейного автомата, наблюдаю, как он лениво бурчит и шипит, словно задумавшись о смысле жизни, и жду, пока первый стакан падает в поддон. Я беру его, потом автоматически нажимаю кнопку второй раз, не думая, не оценивая, просто повторяю движения, отточенные привычкой, почти как чистка зубов или проверка почты.

Два кофе: один для меня, другой для Воронова.

Стаканы горячие, картон слегка прогибается под пальцами, и я иду по коридору, чувствуя, как тепло кофе обжигает кожу. Дверь кабинета привычно скрипит, и я автоматически произношу:

— Доброе утро.

Только потом понимаю, что отвечать некому: стул пуст, компьютер выключен, на столе нет ни бумаги, ни ручки, ни привычного порядка, который каждый день он поддерживал словно ритуал. Я ставлю второй стакан на край стола, смотрю на него несколько секунд и понимаю: странно. Он никогда не опаздывает. Вообще.

Снимаю пальто, сажусь за стол. Компьютер медленно просыпается, экран моргает, кофе для Воронова тихо остывает, и мир кажется слегка подслеповатым без его зорких глаз, смотрящих в мой монитор. Дверь снова скрипит — на этот раз Андрей входит, стряхивая снег с рукавов.

— Утро?

— Утро, — отвечаю я, и мы оба замолкаем, чувствуя пустоту в воздухе.

Андрей садится, замечает второй стакан и пустой стул. Его глаза округляются.

— А где наш любимый диктатор? — спрашивает, и в голосе слышится смесь тревоги и иронии.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Он смотрит на часы, щурится:

— Он раньше всех приходит.

— Я заметила, — отвечаю, делая вид, что ничего не произошло.

Андрей откидывается в кресле, руки за голову:

— Может, заболел.

— Воронов? — спрашиваю я.

— Тоже человек.

— Теоретически, — добавляю я с едва заметной усмешкой, и мы оба молчим. Минуты тянутся медленно, кофе на его столе уже не дымится.

Вдруг дверь открывается резко, без привычного скрипа, будто кто-то выдрал её из петлей. В кабинет заглядывает Смирнов.

— Доброе утро, гении.

— Доброе утро, — говорим мы складным хором.

Он улыбается, как всегда, затем взгляд скользит по пустому столу.

— А где Максим?

Я открываю рот, почти позволяя себе сказать «Опаздывает» и получить удовольствие от момента, но в последний момент что-то останавливает меня. Закрываю рот, пожимаю плечами:

— Куда-то вышел.

Слова срываются с языка слишком быстро, и Андрей поворачивает голову ко мне так резко, что стул скрипит. Его глаза становятся ещё круглее. Смирнов кивает, машет рукой:

— Ладно, передайте ему, что я заходил.

— Хорошо, — отвечаем мы почти одновременно.

Дверь закрывается, и тишина становится почти осязаемой.

— Куда-то вышел? — шипит Андрей.

Я смотрю на экран, делаю вид, что занята, хотя внутри ощущаю странную пустоту.

— Ну а что мне было сказать?

— Например, что он опаздывает.

— Он может просто… задержаться, — говорю спокойно. — Начальник же.

Андрей смотрит на меня несколько секунд, потом пожимает плечами.

— Ладно.

Минуты идут, кофе на столе Воронова окончательно остывает, офис живёт своими маленькими шумами, но ощущение пустоты остаётся. И вот, спустя час, дверь распахивается так резко, что ударяется о стену, а вместе с ней в кабинет врывается Вичка, секретарша Смирнова. Она бледная, дышит так, будто только что пробежала марафон.

— Вы слышали?! — кричит она.

Мы с Андреем поднимаем головы.

— Что? — спрашивает он.

— Вашего начальника… — пауза. — Ночью увезли в больницу.

На секунду у меня замирают пальцы на клавиатуре.

— Что? — повторяет Андрей, голос становится выше, переходя на писк.

— Скорая приехала прямо к дому, — трагическим голосом заявляет Вичка, спеша выговорить слова. — Ему стало плохо. Очень плохо. Сейчас он в реанимации. Состояние тяжёлое.

***

В отделении больницы, куда меня направил пробегающий мимо санитар, жутко холодно. Не с драматическим дыханием на стеклах, а просто… холодно. Холодно так, что пальцы постепенно теряют чувствительность, даже если прячешь их глубоко в карманы пальто, а дыхание мгновенно конденсируется, превращаясь в тонкие облака пара, которые исчезают прежде, чем успеваешь заметить.

Я стою у стеклянной стойки и произношу:

— Я к Воронову.

Женщина за стеклом, полузабытая в собственной усталости, медленно просматривает список.

— Родственница? — спрашивает она ровным голосом.

— Коллега, — отвечаю я, стараясь держать обычный тон.

Она пожимает плечами, будто «родственница» и «коллега» — приблизительно одно и то же, и тихо добавляет:

— Недолго.

Я киваю. Дверь за моей спиной закрывается мягко, почти уважительно, оставляя меня наедине с длинным, белым, пустым коридором. Лампы гудят над головой, как усталые насекомые, и каждый мой шаг отзывается слишком громко.

Комната в конце коридора открыта. Я останавливаюсь.

Он лежит в паре метров от меня. Белая простыня до груди. Лицо… спокойное. Странно спокойное, как будто он просто решил вздремнуть после бесконечного рабочего дня, где все вокруг, по его мнению, делали всё неправильно.

Я захожу, по новой привычке мягко закрываю дверь — чтобы не раздражать его. В комнате пахнет стерильной прохладой, какой-то больничной чистотой, смешанной с ощущением пустоты.

Подхожу ближе. Становлюсь рядом. Он выглядит иначе. Без движения человек всегда кажется меньше, уязвимее. Я смотрю на него несколько секунд, и в груди поднимается странное ощущение: одновременно тяжесть и ирония, будто мир внезапно перевернулся.

— Ну здравствуйте, Максим, — говорю, и мой голос разлетается по комнате громче, чем я рассчитывала.

Никого. Только холодные лампы. Я и он. И, может быть, ещё два десятка покойников за стенкой.

Я кладу руки на край металлического стола рядом с его лицом. Ледяной.

— Знаете, — продолжаю я, с легкой иронией, — вы были ужасным начальником.

Молчит. Наконец-то ему нечего сказать.

— Серьёзно.

Я слегка улыбаюсь. Хотя мне даже обидно, что ответа не будет.

— Угрожать людям увольнением на корпоративе — это, между прочим, ужасная управленческая стратегия.

Он, конечно, ничего не отвечает. Я смотрю на его лицо, и вдруг понимаю: впервые за месяц он не смотрит на меня, когда я говорю очередную грубость. Странное, пустое ощущение.

— Я, кстати, старалась, — продолжаю, кивая на воображаемый стол, будто мы до сих с ним вдвоем в нашем офисе. — Кофе каждое утро.

Пауза.

— Очень вежливо. Не находите?

Опускаю взгляд на его руки. Они неподвижны.

— Вы даже начали привыкать, — тихо усмехаюсь я. — На самом деле это было несложно. Немного чистящего средства. Совсем чуть-чуть. Каждый день… в кофе.

Тишина становится густой, почти осязаемой. Я выпрямляюсь, делаю шаг назад, словно отступая перед бесшумной трагедией, которая, тем не менее, остаётся частью моей личной игры.

— Сначала я думала, что вы почувствуете, — говорю, с лёгкой усмешкой. — Но вы были слишком заняты тем, чтобы контролировать чужую работу.

Пауза. Ещё несколько секунд я просто стою. Потом вздыхаю.

— Ну что ж. Прощайте, Максим.

Я поворачиваюсь к двери. И вдруг останавливаюсь. Медленно оглядываюсь. Смотрю на его лицо. И тихо, почти ласково, передразниваю его голос:

— Ксения, Ксения…

И слегка наклоняю голову, добавляю с едва заметной иронией:

— Вообще-то мне нравится, когда меня называют Ксюша.

_______

Дорогие читательницы!

Эта история закончилась — если понравилась, жду ваши лайки, комментарии, подписки! Ваши эмоции очень помогают писать ещё и ещё!

У меня есть и другие рассказы и романы — очень жду вас на их страничках.

С любовью,

Ваша Карин Вааль