- -
- 100%
- +
Самостоятельность, видимо, включает и жизнь со скрипящей дверью.
В коридоре пусто.
Свет включён только наполовину, поэтому всё выглядит слегка недоделанным, как будто здание ещё не проснулось и просто лениво приоткрыло один глаз.
Пахнет пылью, бумагой и кофейным сиропом из автомата. Судя по запаху, кто-то вчера снова пытался сделать карамельный латте и проиграл в этой борьбе.
Я толкаю дверь нашего кабинета. Она скрипит ещё громче.
Если однажды здесь произойдёт убийство, эта дверь будет главным свидетелем.
Кабинет маленький: два стола, два компьютера, два кресла, которые пережили, кажется, несколько экономических кризисов и теперь мстят людям за это характерным скрипом пружин.
И ни одного начальника вот уже семь месяцев.
Я ставлю сумку на стол, аккуратно припарковываю кофе рядом с клавиатурой и нажимаю кнопку компьютера. Системный блок глухо гудит, как человек, которого разбудили слишком рано.
Кресло тяжело вздыхает подо мной. Иногда мне кажется, что оно тоже участвует в эксперименте.
Я — главный специалист проекта.
Каждый раз, когда я произношу это вслух, люди сначала смотрят на меня, потом на моё лицо, потом снова на должность, и в этот момент у них в голове происходит тихий внутренний диалог.
Главный специалист.
Двадцать четыре года.
Где подвох?
Подвоха нет. Хотя всем хочется думать, что меня повысили и отправили на этот проект исключительно из-за выреза на блузке.
Но я блузки не ношу уже лет... Я их никогда не ношу! Футболка, сверху пиджак. Снизу плотные джинсы или брюки, в которых моя задница выглядит скорее широкой, чем аппетитной.
Просто наш генеральный однажды решил, что возраст — не самый точный показатель профессиональнизма и свойственном мне дерзости. Идеальный коктейль для экспериментального проекта.
Хотя и я иногда я подозреваю, что генеральный в тот день был слегка пьян.
Делаю глоток кофе.
Он горячий. Слишком горячий.
Я шиплю, ставлю стакан обратно.
Кабинет постепенно начинает оживать: кулер в углу делает своё утреннее бульк, где-то за стеной щёлкает принтер, а вентиляция начинает тихо гудеть, как ленивый шмель.
Дверь снова скрипит.
Я даже не оборачиваюсь.
— Если ты опять проспал будильник, сегодня я не буду делать вид, что не заметила, — говорю я.
— Во-первых, я не проспал, — отвечает Андрей. — Во-вторых, всего-то три минуты.
Я поворачиваюсь.
Он стоит в дверях с привычным выражением лица человека, который только что выиграл спор с общественным транспортом. Куртка на одном плече, волосы слегка растрёпаны, в руках — стакан из автомата.
— Четыре минуты, — уточняю.
Он молча бросает куртку на спинку стула и садится за свой стол.
Андрей старше меня лет на десять и работает здесь достаточно давно, чтобы помнить времена, когда в этой компании ещё пытались внедрять мотивационные плакаты с надписями вроде «команда — это сила».
— Ну что, — говорит он, включая компьютер, — как живётся нашему главному специалисту?
Я медленно поворачиваю голову.
— Если ты ещё раз так меня назовёшь…
— Но это же твоя должность.
Завидует. Он-то всего лишь ведущий.
— Она звучит так, будто я должна быть серьёзной женщиной лет тридцати пяти с привычкой говорить всем «подготовьте аналитическую справку».
Он тоже делает глоток кофе.
— А вместо этого у нас ты.
— Именно.
Он улыбается.
Я тоже.
В кабинете становится немного теплее. Компьютеры тихо гудят, документы лежат ровными стопками, и всё выглядит так, как будто наша экспериментальная система работает идеально.
Иногда мне кажется, что так может продолжаться вечно.
Два человека.
Два стола.
Никакого начальства.
Семь месяцев мы работаем так, будто взрослые люди способны справляться с задачами без надзирателя. И, честно говоря, это подозрительно хорошо работает.
Я делаю ещё один глоток кофе и открываю почту.
И именно в этот момент из коридора доносятся шаги.
Медленно поднимаю голову. Андрей тоже. Мы переглядываемся.
Потому что в наш кабинет обычно никто не приходит.
***
Шаги в коридоре становятся громче — уверенные, неторопливые, такие, какие обычно издают люди, привыкшие, что перед ними открывают двери, а не наоборот.
— Ну вот тут они и живут, — доносится из-за стены знакомый голос.
Я невольно улыбаюсь.
— Это Смирнов, — тихо говорит Андрей, даже не поднимая головы от монитора.
— Я поняла.
Через секунду дверь распахивается без малейшего намёка на стук, и в кабинет заглядывает наш генеральный директор.
Сергей Павлович Смирнов относится к той редкой категории руководителей, которых сотрудники не боятся и не проклинают в курилке, а почему-то искренне любят. Он может запросто зайти в отдел, усесться на край чьего-нибудь стола, полчаса обсуждать футбол, погодные аномалии и несправедливость мирового судейства, а потом между делом подписать пару стратегических решений, от которых зависит половина компании.
— Доброе утро, преступники, — весело объявляет он.
— Доброе утро, — отвечаем мы почти хором, хотя хор получается несколько нестройный: Андрей бормочет это в клавиатуру, а я — в свой кофе.
Смирнов проходит в кабинет, останавливается посреди комнаты и с видимым удовольствием оглядывается вокруг, словно проверяет, не успели ли мы за ночь превратить помещение в археологические руины.
— Ну что, — говорит он, — ещё не разнесли кабинет без начальника?
— Мы стараемся, — отвечаю я. — Но пока держимся.
— Верю, — улыбается он.
И только тогда я замечаю, что пришёл он не один.
Человек, стоящий у него за плечом, сначала кажется просто тенью — высокой, неподвижной, слишком спокойной для обычного посетителя нашего маленького экспериментального царства.
Потом тень делает шаг вперёд.
И кабинет внезапно становится заметно меньше.
Он высокий, широкоплечий, в тёмном пиджаке, который сидит на нём так идеально, будто его не сшили, а аккуратно нарисовали прямо на теле. Белая рубашка, безупречная линия плеч, ни одной случайной детали — всё настолько выверено, что это почти раздражает.
И лицо.
Чёрт.
Такие лица обычно принадлежат актёрам, людям с обложек журналов или, в крайнем случае, тем, кто точно знает, что может позволить себе выглядеть так уверенно. Чёткая линия челюсти, прямой нос, тёмные глаза, в которых нет ни намёка на дружелюбие — только холодное, внимательное изучение.
Он красив.
И это какая-то подозрительная, опасная красота.
Смирнов хлопает в ладони, будто собирается объявить начало спектакля.
— Так, дети, знакомьтесь. Это ваш новый руководитель.
Я слышу, как Андрей рядом тихо выдыхает.
— Дождались, — бормочет он.
— Да-да, — кивает Смирнов. — Я знаю, вы тут семь месяцев живёте как вольные художники.
Он слегка отходит в сторону, освобождая пространство.
— Максим Воронов.
Воронов делает шаг вперёд.
Движение у него медленное, почти ленивое, но в этой медлительности чувствуется точный расчёт — как у хищника, который не торопится, потому что прекрасно знает: если понадобится, он всё равно окажется быстрее.
Сначала он смотрит на Андрея.
Потом на меня.
Взгляд у него спокойный, внимательный и почему-то такой, что на секунду возникает странное ощущение: будто он оценивает не только лица, но и мысли, которые в этих лицах пытаются спрятаться.
— Значит, — произносит он, — это и есть экспериментальный отдел.
Голос у него низкий, ровный.
И при этом удивительно неприятный.
Как холодная вода за воротник.
Смирнов, как человек, которому в принципе нравится наблюдать за людьми в момент лёгкого замешательства, довольно улыбается и, чуть отступив в сторону, делает широкий жест рукой, будто представляет не двух сотрудников, а небольшой, но вполне приличный музей.
— Лучший маленький отдел компании, — говорит он с той тёплой уверенностью, с какой обычно говорят о чём-то своём, давно знакомом и немного любимом.
Воронов не спешит разделять его энтузиазм.
Он смотрит на кабинет так, словно оценивает помещение на предмет возможных нарушений санитарных норм, потом переводит взгляд на нас и лишь после этого отвечает:
— Посмотрим.
Спокойно. Почти лениво. Но в этом коротком слове почему-то слышится больше скепсиса, чем в длинной лекции о некомпетентности сотрудников.
Я смотрю на него чуть дольше, чем, наверное, следует, и впервые ловлю себя на странной мысли: оказывается, человек вполне может выглядеть идеально — безупречно, почти раздражающе идеально — и при этом вызывать желание немедленно закатить глаза.
Он снова обводит кабинет взглядом.
— Я не люблю бардак, — произносит он тем ровным, спокойным голосом, которым обычно объявляют новые правила техники безопасности.
Небольшая пауза.
Такая пауза, в которую человек, обладающий воображением, успевает мысленно представить целый список будущих запретов.
— Не люблю самодеятельность.
Ещё одна пауза.
На этот раз чуть длиннее, как будто он специально даёт словам возможность спокойно осесть в воздухе.
— И особенно не люблю, — продолжает он, — когда люди привыкают работать без контроля.
Рядом со мной Андрей едва слышно двигает стул, и звук этот почему-то кажется громче, чем следовало бы.
Я же, наоборот, чувствую, как уголок моего рта предательски приподнимается. Совсем немного. Настолько, что это вряд ли можно назвать улыбкой — скорее намёком на неё.
Воронов это замечает.
Конечно замечает.
Его взгляд останавливается на мне так спокойно и точно, словно он заранее знал, где именно нужно искать источник потенциальных проблем.
— С сегодняшнего дня, — продолжает он, не отводя глаз, — всё, что происходит в этом отделе, проходит через меня.
Он слегка наклоняет голову, будто уточняет формулировку.
— Все решения.
Пауза.
— Все документы.
Пауза.
— Все действия.
В кабинете на секунду становится тихо.
Смирнов деликатно кашляет в кулак, как человек, который внезапно понимает, что атмосфера начинает напоминать не дружеское знакомство, а лёгкий инструктаж перед военным положением.
— Максим немного… дисциплинированный, — говорит он с дипломатичностью человека, который много лет управляет людьми и потому научился смягчать углы.
— Я просто люблю порядок, — спокойно отвечает Воронов.
И его взгляд снова возвращается ко мне.
Так, будто предыдущий осмотр помещения был лишь разминкой.
— А вы, — говорит он, чуть прищурившись, — надеюсь, любите работать.
Я делаю глоток остывающего кофе, ставлю стакан на стол и улыбаюсь.
— Иногда.
Смирнов тихо смеётся.
А Воронов — нет.
***
Воронов стоит посреди кабинета с таким видом, будто он здесь не гость и даже не новый начальник, а человек, которому это пространство принадлежало всегда, просто мы почему-то об этом не знали. Даже весь воздух, кажется, сначала проходит через него.
Наши столы.
Наш проект.
Наш кабинет, который последние семь месяцев существовал в довольно приятном режиме лёгкой анархии.
И теперь этот режим, судя по выражению его лица, официально закончился.
Смирнов, стоящий рядом, наблюдает за происходящим с довольным видом. В нём есть что-то от человека, который только что привёл домой дворовую собаку и теперь с интересом смотрит, как она знакомится с мебелью, коврами и, возможно, хозяевами квартиры.
— Ладно, — говорит он наконец, слегка хлопнув ладонями, словно закрывая небольшую, но важную организационную сцену. — Я вас оставлю.
Он кивает в сторону Воронова.
— Максим введёт вас… — он делает крошечную паузу, будто подбирает формулировку помягче, — в курс новой жизни.
Потом переводит взгляд на нас с Андреем и добавляет уже почти по-домашнему:
— Постарайтесь не убить друг друга в первый день.
Андрей, не поднимая глаз от стола, спокойно отвечает:
— Мы обычно держимся до второго.
Смирнов смеётся — искренне, с удовольствием, — хлопает его по плечу и направляется к двери. Перед тем как выйти, он ещё раз оглядывается на кабинет, на нас и на Воронова, будто проверяя, всё ли расставлено по местам.
Потом выходит.
Дверь за ним закрывается бесшумно.
И сразу становится заметно тише.
Не потому, что исчезли звуки — компьютеры всё так же тихо гудят, где-то в коридоре проходят люди, — а потому, что в кабинете внезапно появляется странное ощущение холода, как будто кто-то открыл окно в середине зимы.
Воронов несколько секунд не двигается.
Он просто стоит и смотрит.
Сначала на Андрея, внимательно, оценивающе, словно пытается понять, сколько пользы можно извлечь из этого человека и сколько усилий придётся потратить, чтобы заставить его работать так, как нужно.
Потом его взгляд медленно переходит на меня.
И именно в этот момент я вдруг остро осознаю, что всё ещё держу в руке стакан с кофе, который собиралась допить ещё до того, как в нашу спокойную жизнь вошёл этот человек.
Пластиковая крышка под пальцами слегка прогнулась, кофе уже давно остыл и теперь находится в той печальной стадии существования, когда он уже абсолютно бессмысленный.
— Сядьте, — говорит Воронов в пустоту.
Мы с Андреем переглядываемся.
Потом я медленно поднимаю бровь.
— Мы уже.
— Тогда начнём, — произносит Воронов после короткой паузы.
Он разворачивается и подходит к доске с нашим планом проекта.
Той самой доске, на которой последние недели мы с Андреем аккуратно выстраивали всю структуру работы: сроки, этапы, зависимости, стрелки, комментарии маркером, заметки на стикерах — весь тот аккуратный хаос, который на самом деле прекрасно работал.
Воронов несколько секунд изучает её, слегка склонив голову.
Я вижу, как его взгляд скользит по датам, по стрелкам, по нашим комментариям на полях. Он читает быстро, но внимательно, будто собирает из этих кусочков общую картину происходящего.
А потом он протягивает руку.
Берёт со стола Андрея обычную бумажную салфетку.
И спокойно проводит ею по доске.
Я не сразу понимаю, что происходит.
Маркер начинает размазываться под белой бумагой серой грязной кашей, стрелки исчезают, даты превращаются в бледные пятна, и через несколько секунд половина схемы — аккуратно выстроенной, обсуждённой, переделанной десятки раз — просто перестаёт существовать.
Три недели нашей работы растворились в воздухе за какие-то пять секунд.
— Простите, — говорю, стараясь сохранить тон ровным.
Он медленно оборачивается, и на лице — привычная смесь терпения и любопытства.
— Да?
— Вы только что стёрли часть нашего плана, — осторожно, но с явной ноткой раздражения.
— Я вижу.
— Мы над этим работали.
— Я тоже собираюсь работать.
Он кладёт салфетку на стол, как будто это совсем незначительный акт, а не разрушение маленькой вселенной.
Я медленно ставлю чашку кофе на поверхность стола, чувствуя, как горячий пар словно пытается вернуть хоть чуть-чуть тепла утра.
— Это была схема текущего этапа.
— Была, — отвечает он сухо.
— И она работала.
Он смотрит на меня так, будто я только что объяснила ему, как держать вилку. Лицо идеально неподвижное, но в глазах — лёгкая насмешка.
— Ксения, верно?
— Верно.
— Я не люблю схемы, которые рисуют люди без стратегического взгляда.
Андрей тихо выдыхает через нос, словно пытаясь подавить смех или внутреннее удивление.
Я чувствую, как что-то внутри медленно накаляется.
— Семь месяцев эта схема прекрасно работала.
— Семь месяцев вы работали без руководителя.
— И? — отвечаю, не скрывая вызова.
Он делает шаг вперёд, нарушая невидимую границу, теперь он прямо у моего стола. Слишком близко.
— И это видно.
Я скрещиваю руки, пытаясь хотя бы внешне не дрогнуть.
— По результатам?
— По подходу.
Тишина давит, как воздух перед грозой. Я смотрю на него, потом медленно тянусь к доске, как будто не осознавая весь фарс ситуации. Беру маркер. И прямо при нём восстанавливаю стертое. Линия. Стрелка. Дата. Каждое движение преднамеренно подчеркнуто.
В кабинете тихо. Лишь скрип маркера по доске прерывает напряжённую паузу.
Я кладу маркер обратно, поворачиваюсь к Воронову:
— Вот так это выглядело.
Он смотрит на доску, затем на меня. В его взгляде — что-то неожиданное. Не раздражение, скорее… искреннее любопытство.
— Вы упрямая, — говорит он, и в этом признании слышится лёгкая улыбка.
— Я компетентная, — парирую я, с лёгкой иронией.
Андрей рядом тихо кашляет, будто старается спрятать смех, но в его взгляде уже блестит радость от того, что кто-то наконец дерзнул против бюрократического тирана.
Воронов делает паузу. Потом медленно кивает.
— Хорошо.
Он снимает пиджак и, не спеша, кладёт его на спинку стула Андрея. В этом действии — непрошеная демонстрация власти и уверенности.
— Тогда покажите мне, как вы семь месяцев управляли этим проектом без начальника.
Он садится. Откидывается на спинке стула. И смотрит прямо на меня. Не взглядом начальника — взглядом, который оценивает, изучает и… слегка дразнит.
— Раз уж вы явно считаете, что справляетесь прекрасно.
Я ловлю его взгляд.
Он действительно чертовски красив. И ещё... чертовски раздражает.
***
На следующий день он приходит раньше нас.
Это ощущается сразу, ещё до того, как я толкну дверь кабинета. Внутри стоит почти мистическая тишина — словно офис приготовился к чьему-то прибытии и замер в ожидании. И правда: за моим столом сидит Воронов. Не просто на моём стуле. За моим столом.
Мои бумаги разложены в три аккуратные стопки. Ручка лежит строго параллельно клавиатуре. Монитор включён. Всё выглядит так, будто я только что прошла экзамен на идеальный порядок. Я замерла в дверях, как фигура в картине.
— Доброе утро, — говорю, стараясь звучать уверенно, но внутри что-то щёлкает.
Он поднимает глаза.
— Доброе, — отвечает.
Пауза. Долгая. Словно он проверяет, хватит ли у меня смелости переступить порог.
— У вас интересная система хранения документов, — замечает он, словно констатирует феноменальный факт.
Я ставлю сумку.
— Она работает.
— Она хаотична.
— Она живая, — парирую я, и слышу внутренний шёпот: “Да, хаос — это ещё одна форма искусства”.
Он смотрит на меня. Медленно закрывает папку.
— Мы это исправим.
К середине недели я начинаю понимать одну простую вещь: Воронов не просто контролирует. Он контролирует буквально всё. Каждое письмо, каждую таблицу, каждую формулировку. Моё рабочее время и каждую мелочь, которую я все семь месяцев делала сама, без чьей-то подсказки. Даже воздух, которым я дышу, кажется, подчиняется его правилам.
Однажды он возвращает мне отчёт, потому что ему не нравится слово «примерно».
— В бизнесе нет «примерно», — говорит он, будто оглашая закон мироздания.
— Есть реальность, — отвечаю я, пытаясь удержать улыбку.
— Реальность — это точные цифры.
— Иногда реальность — это данные, которые ещё не появились, — не сдаюсь я.
Он смотрит на меня этим холодным взглядом, где есть одновременно и оценка, и лёгкое раздражение, и что-то почти… игривое.
— Тогда вы ждёте данные.
— Тогда вы теряете время.
Андрей за соседним столом делает вид, что внимательно изучает монитор. На самом деле он наблюдает за нами и еле сдерживает смех.
В среду кабинет превращается в мини-лабиринт стратегических манёвров. Воронов переставляет наши столы. Просто приходит утром с техническим сотрудником, и через десять минут пространство меняется.
Мой стол теперь ближе к двери. Андрей — к окну. Стол Воронова — посередине. Как центр тяжести. Наши мониторы повернуты так, что он видит каждую цифру, каждую букву, просто подняв голову.
Я стою среди этого нового порядка, чувствуя себя игрушкой в чьей-то шахматной партии.
— Зачем? — спрашиваю, стараясь не показать раздражение.
— Мне нужно видеть вас, — отвечает он спокойно.
— Мы не дети.
— Нет, — говорит он, не моргнув. — Но вы привыкли работать без наблюдения.
— И это прекрасно работало.
— Это закончилось.
Смотрит на меня так, что слова становятся лишними.
— Привыкайте.
В четверг он впервые повышает голос. Не крик, но каждый звук как ледяной нож.
Случай: презентация, отправленная клиенту без согласования. Потому что клиент просит срочно. Потому что мы всегда так делали. Потому что иногда нужно просто действовать.
Он вызывает меня к столу:
— Вы отправили файл.
— Да.
— Без моего разрешения.
— Клиент ждал.
— Меня это не интересует. В этом отделе решения принимаю я.
Я смотрю на него с недоумением.
— Клиент доволен.
— Случайность.
— Результат, — отвечаю.
Он делает длинную паузу, будто взвешивает каждое слово. Потом тихо говорит:
— Если вы ещё раз будете принимать решения за моей спиной, я переведу вас в отдел внутренней отчётности.
Мои глаза невольно расширяются. Это место — тёмная бездна для офисных душ, где люди медленно умирают среди таблиц и отчётов.
Андрей тихо свистит, едва сдерживая смех.
Я смотрю на Воронова.
— Это угроза?
— Это управленческое решение, — холодно отвечает он.
В пятницу Андрей шепчет мне у кулера:
— Он псих.
Я наливаю воду, ледяную.
— Контрол-фрик.
— Красивый контрол-фрик, — уточняет Андрей, и его улыбка едва сдерживает веселье.
— Это не улучшает ситуацию.
— Ты его бесишь.
— Он меня тоже.
— Нет, — говорит Андрей. — Ты его особенно бесишь.
Я делаю глоток воды. В этот момент дверь кабинета открывается. Воронов стоит на пороге. Долго смотрит на нас, будто оценивает всю сцену.
— Если вы закончили обсуждать меня, — говорит наконец, — вернитесь к работе.
Я ставлю стакан.
— Мы обсуждали воду.
Он слегка наклоняет голову и уходит в кабинет, оставляя за собой тишину, где слышно только, как висит напряжение.
Андрей смотрит на меня.
— Видишь?
— Что?
— Псих.
Я смотрю на дверь и вдруг понимаю странную вещь: за всю неделю он ни разу не улыбнулся. Ни разу. И, кажется, это бесит меня сильнее всего.
***
Корпоратив проходит в ресторане на первом этаже бизнес-центра.
Сразу видно: это один из тех «необязательных» мероприятий, на которые вроде можно не приходить, но пропустить — значит, завтра кто-то обязательно спросит, почему тебя не было. Тон такой, будто речь идёт о похоронах, а не о лёгком вечере с закусками. И ты понимаешь: вариантов нет.
Я стою у длинного стола с закусками, разглядывая маленькие тарталетки. Удобная еда: держишь в руке и создаёшь иллюзию занятости. Никто не узнает, что на самом деле ты оцениваешь, кто где стоит, кто с кем смеётся и кто кого пытается перехитрить взглядом.
В зале шумно. Музыка бьёт по ушам, люди смеются чуть громче, чем обычно, а генеральный директор уже третий раз рассказывает историю про девяностые, размахивая руками так, будто размах — это гарантия смешного финала. Я ловлю взгляд Андрея у бара: он машет мне стаканом, как сигналом бедствия.
Я поднимаю бровь.
Он показывает два пальца — через две минуты.
Я киваю. И именно в этот момент рядом со мной останавливается человек, которого я надеялась сегодня не видеть.
— Вы избегаете людей, — говорит Воронов.
Я даже не оборачиваюсь сразу.
— Я ем.
— Уже десять минут.
— Я медленный едок, — спокойно отвечаю. В голове звучит маленький внутренний смех: “И это всё, что у тебя есть на меня?”
Он тихо хмыкает.
Наконец я смотрю на него. Без пиджака. Рукава рубашки закатаны. Галстук ослаблен. И это… немного несправедливо, потому что он выглядит ещё лучше, чем обычно. И, конечно, я это замечаю.
— Вы не любите корпоративы? — спрашивает он, беря со стола бокал с виски. Делает глоток, смотрит на меня через стекло, как будто проверяет реакцию.
— Люблю.
— Не похоже.
— У нас любовь на расстоянии, — говорю спокойно, поднося тарталетку ко рту.
Он чуть наклоняется, бокал в руке, взгляд почти пронзает меня:
— Вы вообще многое любите на расстоянии, Ксения.
Я беру ещё одну тарталетку, как будто это мой последний щит.
— Например?
— Начальство.
Я улыбаюсь.
— Раскусили.
Он смеётся тихо. Лёгкая ирония в голосе — неприятная, пронзительная, будто музыка сменила тон и теперь играет только для нас. Потом делает шаг ближе, и пространство вокруг меня внезапно сжимается.
— Вы знаете, — говорит тихо, — я наблюдаю за вами всю неделю.
— Звучит обнадёживающе, — парирую я, как будто это шутка.