Соль на ранах

– Если мы найдём то, что ищем… если этот риф действительно существует… то право решать его судьбу будет моим. Только моим. Ты передашь мне все данные, все образцы. Я решу, что с ними делать. Согласна?

Это был неожиданный поворот. Алис ожидала требования денег, ресурсов. Но не этого. Он хотел не наживы, а власти над открытием. Контроля. Зачем? Чтобы продать? Чтобы уничтожить? Чтобы защитить?

– Почему? – не удержалась она.

– Потому что это не игра для архивариусов и не искупление для дочерей корпораций, – его голос стал жестче. – Это… остаток мира, который принадлежал моему народу. Который у нас украли. Если он жив, то его судьба должна решаться теми, кто его помнит. Кто поёт о нём песни. Не теми, кто его убил.

В его словах не было злости. Была холодная, неоспоримая правда. И Алис поняла. Он не доверял ей. Не доверял её семье, её миру. Он видел в ней представительницу сил, уничтоживших его дом. И этот контракт был его способом сохранить контроль, защитить то, что, возможно, осталось, от возможного нового предательства.

Она колебалась. Отдать право решать? После всего, через что прошла Элайра? Но что было альтернативой? Остаться здесь? Или пойти одной и наверняка погибнуть? Элайра доверяла ему. Нарисовала его. Писала о нём с уважением. И сейчас, глядя в его тёмно-янтарные глаза, Алис чувствовала не злобу, а глубокую, трагическую честность.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Согласна. Твоё условие.

Он кивнул, как будто ожидал именно этого.

– Тогда у нас есть договор. Не на бумаге. Слова здесь – это всё. Нарушишь – контракт аннулируется. Поняла?

– Поняла.

– Хорошо. – Он поднялся с ящика, и его рост действительно был внушительным. Он был на голову выше её. Он начал быстро, эффективно собирать свои вещи с ткани, упаковывая их в прочный, походный рюкзак из непромокаемого материала. – У нас есть три дня на подготовку. Тебе нужно снаряжение. Настоящее. Не этот карнавальный костюм.

Он бросил оценивающий взгляд на её плащ и ботинки.

– У меня есть кредиты, – сказала Алис.

– Кредиты здесь мало что значат. Нужны связи. У меня они есть. Будешь делать, как я скажу. Сейчас первое: следуй за мной и не отставай. Держись близко. Здесь есть те, кто срезает торопыг с толпой.

Он закинул рюкзак на одно плечо, раздвинул полог из грубой ткани, который отделял его нишу от основного прохода, и шагнул вперёд, не оглядываясь. Алис, сжав дневник и сделав глубокий вдох, последовала за ним.

Он вёл её вглубь рынка, к ещё более тёмным и узким проходам. Он двигался с уверенностью человека, знающего каждый камень, каждый поворот. Люди расступались перед ним, некоторые кивали в знак уважения, другие избегали встречаться с ним глазами. Он был здесь своей фигурой. Не главарём, но кем-то, чьё присутствие ощущалось.

Алис шла за ним, её чувства были обострены до предела. Она чувствовала запах его – не парфюма, а смеси дыма костра, пота, металла, соли и чего-то чистого, как ветер с пустоши. Видела, как двигаются мышцы его спины под тканью безрукавки, как лёгкость, с которой он нёс свой тяжёлый рюкзак. Она слушала ритм его шагов – твёрдый, неспешный, не суетливый.

И она чувствовала это странное, тревожное узнавание. Не влечение – нет, её тело было слишком напряжено страхом и решимостью для чего-то подобного. Скорее, это было признание. Узнавание в другом человеке того же глубокого шрама, той же пустоты, оставленной утратой целого мира. Он носил свою боль, как носил свой рюкзак – как неотъемлемую часть себя. И она носила свою. И в этой молчаливой, вынужденной близости уже начинала формироваться хрупкая, невербальная связь. Связь не дружбы и не доверия, а необходимости. И, возможно, чего-то большего, чему ещё предстояло прорасти в смертельной тени Равнин.