В начале было Слово. Книга I. Мот

Ыягес нахмурился.

«Разве они не думают о них? Разве они не волнуются? А эти двое бегают. Смеются. Живут, как будто ничего не случилось...».

Он снова вздохнул. Тяжело. Грудь сдавило.

«Все потому, что они маленькие глупые дети!».

Когда ушли взрослые, они почувствовали свободу. Наконец-то вокруг нет тех, кто указывает, что делать. Нет тех, кто заставляет учиться читать или чистить амуницию. Теперь можно делать, что хочешь. С утра до вечера играть. А вечером падать без задних ног и не вспоминать, что вообще-то.

А он взрослый. Умный. И он умеет думать.

Ыягес опустил взгляд обратно к пергаменту. Исписанные страницы лежали стопкой рядом. День за днем. Час за часом. Он записывал все. Все, что видел. Все, что чувствовал. Каждую мелочь. Чтобы они, когда вернутся, знали. Понимали. Ценили.

Перо снова коснулось бумаги.

Когда он перевернул страницу, топот стал ближе. Пока наконец чья-то тень не упала на книгу.

Ыягес внутренне застонал. Захныкал. Но голову поднял.

Перед ним стояла Сага. Прижимала тряпочную куклу к груди. Улыбалась широко, открыто, так, как умела только она. А он смотрел на нее с каменным лицом.

К ним подошел Вороненок. Встал рядом с девочкой. Короткий кивок. Ыягес кивнул ему тоже.

– Что делаешь? – спросила Сага, убирая лезшие в рот волосы.

Мальчик сжал губы и выразительно на них посмотрел. Но они явно не понимали этот взгляд. Ждали ответа.

– Пишу дневник. Для них.

– Это хорошо, – снова кивнул Вороненок и задумался. – Долго их что-то нет.

– Ага, – согласилась Сага, прижимая Ани к груди. – Времени уже много прошло.

– Три луны, – буркнул Ыягес, демонстративно возвращаясь к письму.

– Ага, – Вороненок переступил с ноги на ногу. – Интересно, как они там?..

– Слушайте, – Ыягес резко захлопнул книгу, что Сага вздрогнула. – Я, конечно, все понимаю, но отстаньте от меня. Вы мешаете мне сосредоточиться. Я пишу специально для них. Идите поиграйте в свои странные игры где-нибудь еще.

– Ыягес, – Вороненок нахмурился. – Не ты один волнуешься за них. Мы тоже.

Сага, распахнув глаза, закивала. Это вывело Ыягеса из себя еще больше.

– Да ну? Правда, что ли? А я и не заметил! – он криво усмехнулся. – Вы ведь так мило и весело каждый день играете вдвоем, что я уже начинаю задумываться, а не больные ли вы на голову?

Больные он выделил особенно четко. Как будто посмаковал и выплюнул прямо Саге в лицо.

Она почему-то зажмурилась. Вжала голову в плечи. Прижала Ани к груди, что Ыягесу показалось, что кукла сейчас затрещит по швам. Ткань натянулась. Где-то в плечевом шве что-то едва слышно хрустнуло.

А потом по ее щеке покатилась слеза.

Одна. Медленная. Она скатилась к подбородку, задержалась на мгновение и сорвалась вниз, на траву.

Сага развернулась и побежала. Так быстро, что мальчик не успел даже моргнуть. Только рыжие волосы взметнулись и исчезли за поворотом башни. Топот босых ног стих через секунду. И тишина.

Вороненок проводил ее взглядом. Не бросился следом. Не окликнул. Просто стоял и смотрел туда, где только что была она. Ладони у него медленно сжались в кулаки. Пальцы побелели. Он обернулся к Ыягесу. Медленно. Слишком медленно для того, кто только что видел, как его подруга убегает в слезах.

– Встань.

Это был приказал. Голос прозвучал низко, твердо. Ыягес отчего-то поднялся на ноги. Медленно. Отряхнул колени от грязи и травинок. Одна прилипла к локтю, но он не заметил.

– Зачем?

– Ыягес... – Вороненок начал медленно, словно прожевывая слова. – Ты сейчас сделал очень тупую тупость.

– Я не делаю глупостей, – Ыягес нахмурился.

– Ты обидел Сагу.

– Обидел?

Мальчик удивленно вскинул брови. Не наигранно. Искренне.

– Да. Ты ничего о ней не знаешь. Хотя было столько возможностей узнать. Ты очень обидел ее.

– Ну и как, позволь спросить?

Ыягес демонстративно скрестил руки на груди. Подбородок вздернут. Взгляд сверху вниз, насколько это вообще возможно, когда он на полторы головы ниже собеседника.

Вороненок потер переносицу. Выдохнул.

– Знаешь ли ты, Ыягес, что Сага сирота?

– Ну и? – мальчик пожал плечами. – Я тоже сирота. Как и ты. Мы все здесь сироты. И что с того?

– А то, – Вороненок воззрился на него, и в глазах у него был уже не просто гнев, а что-то темнее. – Что ее в приюте обижали другие девочки. Называли больной. Странной. А нянечки…

Он запнулся. Сглотнул.

– Нянечки просто выкинули ее в лес. Как сломанную игрушку. Девятилетнюю девчонку. Одну. В ночной лес.

Ыягес молчал. Складки у переносицы никуда не делись, но что-то в лице изменилось. Чуть дрогнула губа. Или показалось.

– Она боится этого слова, понимаешь? – Вороненок шагнул вперед. – Больная. Ей каждый день в приюте тыкали им в лицо. Каждый день! А теперь приходишь ты, умный, гениальный, все-понимающий Ыягес, и говоришь ей то же самое. Ты хоть представляешь, что она сейчас чувствует?

– Я не знал... – начал он.

– Конечно, не знал! – Вороненок почти кричал. – Ты же сидишь у своего драгоценного камня и пишешь в своей драгоценной книжке про то, как ты волнуешься за взрослых. А про живых людей, которые рядом с тобой, ты подумал? Про тех, кто каждый день пытался с тобой подружиться? Про тех, кто ждал, что ты хоть раз посмотришь на них не как на маленьких глупых детей?

Ыягес дернулся. Как от пощечины. Он слышал. Слышал его мысли.

– Ты не понимаешь…

Голос мальчика стал тише. Он смотрел куда-то вбок, на камень с трещиной.

– Чего я не понимаю?

– Каково это... ждать.

Вороненок замер.

– Каково это, знать, что твой брат там, – Ыягес кивнул головой куда-то в сторону горизонта. – И ты ничего не можешь сделать. Совсем ничего. Только сидеть и ждать. И думать. Думать постоянно. А они... А вы с Сагой смеетесь. Каждый день. Как будто вам все равно.

– Думаешь, нам все равно?

Ыягес поднял глаза. Вороненок смотрел на него в упор. Теперь они стояли близко. Слишком близко. Между ними было от силы полметра.

– Думаешь, Сага не ждет? – Вороненок говорил тихо. – Она каждую ночь сидит у окна и смотрит на море. Каждую ночь. Ты хоть раз выходил из своей комнаты ночью? Нет. Ты пишешь. Ты всегда пишешь. А она смотрит и ждет Сольдена. И спрашивает у своей Ани, вернется ли он. А Ани не отвечает, потому что она кукла. Ты это понимаешь?

Ыягес опустил взгляд. Смотрел на свои ботинки. На траву под ними. На муравья, который полз по травинке. Куда угодно, только не в лицо Вороненку.

– Я не знал, – на этот раз тише повторил он.

– Теперь знаешь.

Вороненок разжал кулаки. Медленно. Пальцы все еще дрожали. Он развернулся, собираясь уйти. Туда, куда убежала Сага. К восточной башне.

Но Ыягес вдруг вскинул голову.

– А ты сам-то? – голос его зазвенел. – Ты с ней играешь, защищаешь ее, носишься, как с сестрой. Но ты хоть раз спросил ее, почему ее называли больной? Или ты просто делаешь вид, что все хорошо, потому что так удобнее?

Вороненок остановился. Спина напряглась. Лопатки проступили через рубаху.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – бросил он через плечо.

– Может, и не знаю, – Ыягес шагнул к нему. – Но я хотя бы пытаюсь разобраться. А ты просто играешь роль хорошего друга. Удобно, правда? Никаких сложных разговоров. Никаких вопросов. Просто катать ее на лошадке и покупать булочки.

Вороненок развернулся. Резко. В один миг.

– Заткнись.

– Или что?

Вороненок ударил.

Кулак врезался Ыягесу в плечо. Другой прямо в глаз.

Мальчик отшатнулся, запнулся о корень и рухнул на землю. Удары вышели не сильными. Скорее неожиданным. Перед глазами поплыло. В ушах зазвенело. Он попытался встать, но Вороненок уже навалился сверху, вдавил плечи в траву.

– Думаешь, – прохрипел Вороненок, тяжело дыша. – Мне легко? Думаешь, я не боюсь? Я каждую ночь лежу и думаю, а что, если они не вернутся? Что, если Бернира убили? Что, если Сольден уже мертв? Что тогда? Кто о ней позаботится? Ты?

Ыягес дернулся. Попытался сбросить его. Не вышло. Вороненок был тяжелее.

– Но я не могу, – продолжал Вороненок, и голос его вдруг надломился. – Сидеть и плакать. Я не могу, как ты, зарыться в книжки и делать вид, что мир подождет. Потому что если я остановлюсь... если я перестану ее отвлекать... она вспомнит лес. И приют. И все то дерьмо, через которое она прошла. И что тогда?

Ыягес перестал вырываться. Лежал, тяжело дыша, и смотрел в небо. Там все так же кружили птицы. Им не было дела до двух мальчишек в траве.

– Я не знал, – сказал он в третий раз.

И теперь это прозвучало не как оправдание.

Вороненок слез с него. Встал. Отряхнул колени. Протянул руку.

Ыягес посмотрел на нее. На шершавые, сбитые костяшки. На грязь под ногтями. На ладонь, которая только что вдавливала его в землю. А теперь протянута в знак мира.

Он взялся. Поднялся. Плечо ныло. Затылок саднил. Где-то на спине наливался синяк. И под глазом тоже...

– Иди к ней, – сказал Вороненок, отпуская его руку. – И не вздумай извиняться. Просто будь рядом. Она поймет.

Он развернулся и пошел к стойлу. К привычной работе, которая всегда помогала думать. Плечи у него все еще были напряжены, но походка стала другой. Тяжелой. Усталой. Будто этот разговор вытянул из него все силы.

Ыягес остался один. Стоял, смотрел в землю. Потом поднял взгляд туда, где за восточной башней скрылась Сага.

И вдруг понял, что не знает, где она прячется. Не знает, что ей сказать. Не знает, как вообще разговаривать с девятилетними девчонками, которые от чего-то боятся слова больная.

Он знал карты. Знал тактику. Знал, как переводить жесты Сильвии с закрытыми глазами. Но он понятия не имел, как быть другом.

И это было страшнее всего.

Ыягес вздохнул. Поднял голову к небу. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая облака в розовый. Птицы куда-то исчезли. Может, улетели на ночевку. Может, просто надоело смотреть на него.

– Вороненок прав... – пробормотал он себе под нос. – Делать нечего.

Он снова вздохнул, потер шею. Синяк на спине начал пульсировать. Поднял книгу, бережно отряхнув ее. Положил перо в карман и пошел искать.

Искал Сагу везде, где только можно. За восточной башней пусто, только тень от стены да примятая трава. У конюшни тишина, несколько кобыл, запах сухого сена и старого навоза. Вороненок сидел на перевернутом ведре в дальнем углу, чистил щеткой черную сбрую и смотрел в одну точку. Ыягес замер на пороге, встретился с ним взглядом. Долгая секунда. Молчаливая. Потом развернулся и вышел.

Спрашивать не стал. Не только из-за обиды, плечо все еще ныло, да и глаз распух напоминая о недавнем разговоре. Просто потому, что с этим он должен был справиться сам. Сам найти. Сам подойти. Сам сказать... что?

Он все еще не знал.

Он даже заглянул в окно пекарни дяди Мило, чем изрядно удивил самого пекаря, который как раз вынимал из печи последнюю партию булочек. Запах корицы и дрожжевого теста ударил в нос, теплый, густой, почти осязаемый. На мгновение захотелось забыть обо всем и просто стоять здесь, вдыхая этот запах. Но Саги там не оказалось.

А потом нашел ее.

Сага сидела у фонтана. Того самого, в центре внутреннего двора, где вода журчала тихо и размеренно, как дыхание спящего. Она поджала ноги под себя, поставила Ани рядом, Кукла сидела, прислонившись тряпичной спиной к каменному бортику, и водила рукой по воде. Медленно. Туда-сюда. Пальцы рассекали поверхность, оставляя за собой расходящиеся круги. Брызги летели в стороны и опадали мелкими каплями на камень.

Ыягес остановился в нескольких шагах. Она его не заметила. Или не хотела замечать.

Губы ее шевелились. Беззвучно. Чуть слышно. Она что-то шептала. Не ему, не себе. Воде. Или тому, кого слышала только девочка. Ыягесу показалось, что она жалуется. На все в этом мире. На приют. На девчонок. На нянечек. На него.

На него в первую очередь.

Он замер. Стоял и смотрел на ее узкую спину, на острые лопатки, проступающие через тунику, на рыжие спутанные волосы. В них запутался маленький сухой листок. Наверное, еще с тех догонялок.

И вдруг понял, что не знает, с чего начать.

– Привет...

Голос прозвучал глухо. Чуть громче, чем журчание фонтана. Сага медленно подняла голову.

Она больше не плакала. Глаза покраснели, но лицо не опухло. Детское, круглое лицо с россыпью веснушек на носу. Слезы высохли, оставив на щеках две тонкие дорожки. Она смотрела на него синими глубокими глазами и не улыбалась. Вообще. Даже уголками губ. Непривычно было видеть ее такой. Без смеха. Без улыбки до ушей. Без ладошки, которой она всегда зажимала рот, когда смеялась.

«Серьезная. Почти чужая...».

Ыягес сделал шаг вперед. Потом еще один. Рука дернулась к шее и замерла там, потирая кожу. Пальцы были холодными, хотя солнце еще грело. Другая ладонь медленно сжалась в кулак. Ногти впились в мякоть. Он отводил взгляд. Смотрел куда угодно. На воду, на Ани, на мокрый камень у ее ног. Только не на нее. Только бы не встречаться глазами с ее глазами.

Потому что если встретиться, придется что-то говорить. А он до сих пор не знал что.

Она молчала. Ждала. Вода журчала за ее спиной. Тихо, равнодушно.

Тишина затягивалась, как петля.

– Что у тебя с лицом? – тихо, почти не слышно спросила девочка.

Ыягес понял, что она о глазе. Рука сама невольно дотронулась до опухшей кожи и скривился от боли.

– Упал.

– Понятно…

Сага вернулась к воде, но тут же снова посмотрела на Ыягеса.

– Короче... – выдохнул Ыягес и все же посмотрел в глаза Саги. — Вороненок говорил, что извинятся не надо, но я так не могу. Прости меня, а? Я был дураком. Я не знал... Хотя это и не освобождает от ответственности...

Он замолчал. Слова кончились. Те, что он репетировал по дороге к фонтану, куда-то исчезли, растворились, как будто их и не было. Осталась только тишина и журчание воды.

Сага молчала. Смотрела на него. Синие глаза, серьезные, совсем не детские, изучали его лицо. Она будто что-то искала там. Может, искренность. Может, что-то еще, чего он пока не понимал.

– Ты правда не знал? – спросила она тихо.

Ыягес дернулся. Вопрос был простым, но бил сильнее, чем кулак Вороненка. Прямо под ребра.

– Не знал, – он покачал головой. – Правда. Я думал… Я думал, вы просто играете. Что вам все равно. Что вы маленькие и глупые. А оказалось, что это я...

Он не закончил. Отвел взгляд. Ладонь снова дернулась к шее, но он усилием воли опустил ее обратно.

– Это я маленький и глупый, – договорил он в траву. – Умный, а простых вещей не понимаю.

Сага моргнула. Потом еще раз.

– Ты не глупый, – мягко, но без улыбки сказала она. – Ты просто много думаешь. Слишком много. И не видишь того, что рядом.

Ыягес поднял голову. Теперь они смотрели друг на друга. Он. Растерянный, с краснеющей от собственных пальцев шеей. Она. Спокойная, но все еще серьезная.

– Можно я сяду? – спросил он хрипло.

Сага кивнула.

Он опустился на каменный бортик фонтана. Вода холодила спину через рубашку. Капли от фонтана долетали до плеч и оседали мелкими брызгами. Это помогало не думать о ноющей скуле. Особенно после дня на солнцепеке.

Некоторое время они молчали. Просто сидели. Он смотрел на воду. Она на него.

– Мне было обидно, – сказала Сага вдруг. – Очень.

Ыягес сжал челюсти. Приготовился.

– Но я не злюсь...

Она посмотрела на воду, а губы едва заметно сжались.

Он моргнул.

– Не злишься?

– Нет…

Она покачала головой. Рыжие волосы качнулись туда-сюда, и тот самый сухой листок наконец выпал и приземлился ей на колено. Она не заметила.

– Я сначала убежала, потому что... потому что вспомнила. Как там, в приюте. Они всегда так говорили. И я думала, что ты тоже так думаешь. Что я больная. Что со мной что-то не так.

Ыягес открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Я не думаю, что ты больная. Я вообще не знаю, какая ты. Я просто… Я просто испугался.

– Испугался?

– Да, – он с шумом выдохнул. – Я испугался, что они не вернутся. Взрослые. Что Делио не вернется. И Сольден. И все. И тогда... тогда что? Кто будет за нами присматривать? Кто будет решать, что делать? Я не могу. Я не умею. Я только книжки читать умею и карты чертить. А когда я смотрю на вас, на тебя и Вороненка, и вижу, что вы смеетесь, мне кажется, что вам все равно. Что только я один тут схожу с ума от страха. А это... это злит. Понимаешь?

Сага поджала губы. Посмотрела на свои руки. Пальцы все еще были мокрыми от воды. Она вытерла их о тунику.

– Я тоже боюсь, – сказала она тихо.

Ыягес замер.

– Я каждую ночь боюсь, – продолжила она, не поднимая глаз. – Я сижу у окна и смотрю. И жду. И мне кажется, что если я перестану смотреть, то они совсем не вернутся. Что надо обязательно смотреть. Что это помогает. Я знаю, что это глупо, но все равно смотрю. А днем…

Она подняла голову и посмотрела на него.

– А днем Вороненок придумывает всякие игры и таскает меня за собой, и я смеюсь. Не потому что мне все равно. А потому что если я не буду смеяться, я просто расплачусь и не смогу остановиться. Понимаешь?

Она повторила вопрос, который задавал ему Вороненок. Тем же тоном. Ыягес почувствовал, как внутри что-то перевернулось.

– Понимаю, – сказал он.

И это было правдой.

Они помолчали. Вода журчала. Фонтан продолжал свою бесконечную песню, не обращая внимания на двух детей, которые впервые за три полных луны говорили друг с другом по-настоящему.

Сага вдруг чуть улыбнулась. Самую малость. Уголками губ.

– А знаешь. Мне кажется, мы бы могли стать друзьями. Если бы ты не сидел все время у своего камня.

Ыягес неловко хмыкнул.

– Я не умею дружить, – признался он. – У меня никогда не было друзей. Только книги.

– Это ничего, – Сага пожала плечами. – У меня тоже не было. До того как я встретила Вороненка. А теперь есть. И ты тоже можешь.

Она сказала это так просто. Так легко. Как будто дружба это не сложная наука, которую надо изучать годами. А что-то, что можно просто решить. Просто взять и сделать.

Ыягес посмотрел на нее. На лицо. На красные, но уже не грустные глаза. На Ани, которая все так же сидела у бортика. И вдруг почувствовал что-то странное. Что-то, чего не чувствовал давно. С тех пор, как ушел Делио.

Спокойствие.

– Благодарю… – сказал он.

– За что?

– За то, что не злишься. И за то, что рассказала. Про окно. Про страх. Я... – он снова потер шею, но тут же убрал руку. – Я больше не буду так говорить. Никогда.

– Я знаю, – кивнула Сага.

И улыбнулась. По-настоящему. Не широко, не заливисто, не так, как смеялась на лошади. Но искренне. Тепло. И у Ыягеса отлегло от сердца. Как будто камень, который давил на грудь все это время, вдруг треснул и начал рассыпаться.

А потом он заметил в ее глазах, как будто что-то изменилось.

Что-то, чего он до конца не понимал и, наверное, никогда не поймет.

– Можно тебя кое о чем попросить? – спросила Сага, спуская ноги с бортика.

– О чем?

– Мне нужно рассказать вам кое-что. Тебе и Вороненку. Обоим. Это важно. Это тайна.

Ыягес нахмурился, но не от раздражения. От любопытства.

– Тайна?

– Да, – она взяла Ани на руки и прижала к груди. – Я хотела раньше рассказать. Но не знала как. А теперь... теперь чувствую, что пора. Вы должны знать. Вы двое.

– Почему мы?

– Потому что, – Сага посмотрела на него серьезно. – Вы все, что у меня есть. Кроме Ани. Но Ани не умеет слушать.

Ыягес сглотнул. Поднялся с бортика. Плечо, по которому пришелся удар Вороненка, отозвалось тупой болью. Да и глаз ныл. Может быть, именно поэтому он не обратил внимания на тень, стоящую около Конклава.

– Тогда пойдем, – сказал он.

– Он, наверное, все еще в стойле, – Сага спрыгнула с бортика и поправила тунику. – Идем.

Она протянула ему руку. Маленькую, с обломанными ногтями и все еще влажными от воды пальцами.

Ыягес посмотрел на нее. На эту руку. Потом на лицо Саги. Потом снова на руку.

И взял.