Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II

© Ермаков С., подготовка текста, предисловие, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

К изданию 2025 г.

Перед вами уникальное в своем роде исследование, написанное и изданное незадолго до Второй мировой войны одним из представителей русской эмиграции. Вольно или невольно люди, бежавшие от революции 1917 г., сравнивали себя с эмигрантами, покинувшими родину вследствие другой революции – Великой французской. Именно этим в значительной степени обусловлено внимание к теме, ставшей предметом интереса автора, о котором в целом до нас дошло не очень много сведений.

Карл Карлович Миллер (1874–1943) – не профессиональный историк. Выпускник Александровского лицея, служил по «статской» части, он был камер-юнкером, чиновником министерства торговли и промышленности. После революции жил в Париже, был членом правления лицейского объединения во Франции и членом-соревнователем объединения л. – гв. Преображенского полка. Умер 15 октября 1943 г.

Невзирая на «неакадемичность» подготовки автора, его труд вполне обстоятелен, он охватывает большое количество документов и исторических свидетельств, на основании которых К.К. Миллер постарался подробно осветить отношения между Россией и французской эмиграцией вообще. Он рассматривает, как возникла эмиграция, состав французской эмиграции и как эти люди жили и в России, и в других странах Европы. Особое внимание автор уделяет деятельности графа Луи де Сегюра, который был посланником при российском дворе, отношениям России и Франции до революции.

Читатель узнает о судьбах известных французских политиков и аристократов, о том, как относилась к ним Екатерина II, каково было их положение в России и как менялось отношение к эмигрантам на протяжении времени, познакомится с попытками создания коалиции европейских держав, целью которой было восстановление во Франции королевской власти силовыми методами. Автор стремится оценить также и влияние эмигрантов на жизнь русского общества, на моды и предпочтения дворянства.

Широта охваченных тем и обстоятельный подход автора делают книгу не только информативной, но и увлекательной, поскольку всякий читатель, интересующийся историей и влиянием Великой французской революции на судьбы России и всего мира, несомненно, найдет для себя в этом труде много интересного и полезного.

С. Ермаков

От автора

В годы изгнания, в годы вынужденной оторванности от родины мысль, обращаясь к прошлому, невольно останавливается с особым пристрастием на тех эпохах, которые представляют известное сходство с переживаемым нами историческим моментом. Именно это частичное сходство, пусть далеко не полное, пусть обманчивое, придает в наших глазах этим эпохам, когда другим народам пришлось переживать нечто подобное тому, что теперь выпало на нашу долю, какую-то особую, исключительную значительность и делает изучение их необычайно заманчивым. Наибольшей притягательной силой обладает в этом отношении, как самая к нам близкая по времени, история французской эмиграции конца XVIII века, о событиях которой их участники и наблюдатели оставили нам столько воспоминаний. Поддавшись соблазну, я стал изучать эти свидетельские показания, и в результате этих занятий постепенно назрела мысль о настоящей работе.

Конечно, для нас, русских эмигрантов, наибольший интерес представляет судьба той части французской эмиграции, которая направилась в Россию. Однако, по мере ближайшего ознакомления с этим предметом, передо мною стала выдвигаться и другая его сторона, заслуживающая, как мне кажется, не меньшего внимания, – стала все яснее вырисовываться громадная, временами преобладающая роль, принадлежавшая России, русской политике в историй всей французской эмиграции, в какие бы страны она ни направлялась. Поэтому мне захотелось осветить отношения между Россией и французской эмиграцией вообще, а не ограничиваться лишь описанием того, как жилось французским эмигрантам в России. При этом пришлось коснуться вопросов и о том, как возникла эмиграция, кто были эти эмигранты и как складывалась их жизнь в других странах Европы до тех пор, когда они впервые обратились за помощью к русской императрице, а с другой стороны, остановиться на том, какое впечатление произвело в России начало французской революции и какое, под влиянием этого впечатления, создалось там отношение к эмиграции. Все это составило содержание введения и первых двух глав настоящего очерка, на первый взгляд, быть может, не имеющих непосредственного касательства к теме, но, тем не менее, необходимых для правильного понимания дальнейшего хода событий. Таким образом, рамки работы несколько расширились, а соответственно этому изменилось и ее заглавие: «Французская эмиграция и Россия», а не «Французская эмиграция в России», как первоначально намечалось. Вместе с тем обширность темы заставила ограничиться в настоящее время пределами царствования Екатерины II.

Материалы по истории французской эмиграции имеются, как известно, в изобилии, в особенности французские, даже если иметь в виду только материалы, уже изданные и, следовательно, известные, хотя, быть может, отчасти и позабытые. История французской эмиграции послужила темой нескольких научных трудов на французском языке, но, насколько мне известно, ни на французском, ни на русском языке не существует исследования, специально посвященного всей совокупности взаимоотношений между Россией и французской эмиграцией и судьбам французских эмигрантов в России. Настоящий очерк является попыткой до некоторой степени заполнить этот пробел. При его составлении я, по условиям жизни за границей, принужден был прибегать преимущественно к иностранным источникам, но, по мере возможности, старался использовать также и русские материалы: воспоминания, письма, частью разбросанные в старых исторических журналах, а также и отдельные статьи и исследования, посвященные рассматриваемой эпохе. Разумеется, русские архивы были для меня, к сожалению, недоступны.

Есть, несомненно, известные общие черты, свойственные всякой политической эмиграции, но под поверхностным сходством скрывается глубокое внутреннее различие. История не повторяется и в бесконечном разнообразии своего течения не позволяет уложить себя в твердые рамки математических формул, дающих раз навсегда определенные ответы, равно пригодные во всех одинаковых случаях. В историческом процессе именно одинаковых случаев и нет: предпосылки вечно меняются, и ответ, извлеченный из данных одной эпохи, оказывается уже не применимым к другой. Поэтому проводить какие-либо параллели между французской эмиграцией конца XVIII века и нынешней русской эмиграцией – дело, быть может, и соблазнительное, но, несомненно, крайне рискованное. Как состав эмиграции, так и в особенности вся политическая обстановка, вся духовная атмосфера слишком различны. Многие понятия совершенно переменились, даже слова имеют теперь иной смысл, иное значение. Такие понятия, как например, «нация» или «патриотизм», получили свое теперешнее содержание именно лишь во время и под влиянием революционных и Наполеоновских войн. Считаю своим долгом во всяком случае оговорить, что я лично имел в виду лишь беспристрастно рассказать о чужом прошлом, имеющем, бесспорно, кое-что общее с нашим настоящим; делать же какие-либо сопоставления между этими двумя эпохами, а тем более вносить в свое изложение какие-либо намеки на нынешние события, в мои намерения совершенно не входило: я писал исторический очерк, а отнюдь не политический памфлет.

Париж

Февраль 1931 г.

Введение

N'ai aucune inquietude sur mon compte; la Russie est l'endroit de la len e où les Français bien pensants soni le plus considérés et le plus en sûrelé.

В июле 1789 года, когда во Франции вспыхнула революция, французским посланником при русском дворе был граф Луи Филипп де Сегюр. Блестящий представитель французской знати, пользовавшийся большим успехом в версальских придворных кругах, изящный и остроумный, не лишенный литературного дарования, граф де Сегюр сумел не только приобрести выдающееся положение в петербургском обществе, но и снискать исключительное расположение императрицы. Петербург был его первым дипломатическим постом – до этого времени он служил в войсках. При назначении в Россию, в 1784 году, ему было всего лишь тридцать два года.

Сегюр принадлежал к той части французского дворянства, которая увлекалась передовыми, либеральными идеями и для которой новые тогда слова «равенство» и «свобода» заключали в себе особый, манящий, чарующий смысл. «Мы, молодое французское дворянство, – пишет он в своих записках, – весело шли вперед без сожаления о прошлом, без опасений о будущем, по цветочному ковру, скрывавшему от нас пропасть».

Не довольствуясь светскими развлечениями, молодой Сегюр усердно посещал литературные салоны, где собирались известные писатели, дружил с д'Аламбером и Лагарпом, с благоговением слушал Вольтера, бывавшего в доме у его родителей, и сам пробовал свои силы на литературном поприще.

Известно, какое воодушевление вызвала во Франции война за независимость английских колоний в Северной Америке. Маркиз Лафайет, виконт де Ноайль и граф де Сегюр были первыми из среды французской молодежи, вызвавшимися ехать добровольцами в Америку сражаться в рядах североамериканской армии. Однако одному лишь Лафайету, девятнадцатилетнему юноше, удалось тогда же, несмотря на запрещение семьи и противодействие двора, тайком выбраться из Франции и достигнуть Америки на снаряженном им самим корабле. Отец Сегюра, старый военный, отличившийся во время войн Людовика XV, – впоследствии он был назначен военным министром, а затем удостоился звания маршала, – решительно воспротивился отъезду сына. Лишь несколько лет спустя, после того как Франция признала независимость Соединенных Штатов и объявила войну Англии, молодой Сегюр смог осуществить свое намерение. Будучи назначен полковником Суассонского пехотного полка, действовавшего в Америке в составе отряда, находившегося под начальством знаменитого Рошамбо, он весной 1782 г. отплыл из Бреста вместе с целой группой молодых представителей французской аристократии, многим из которых суждено было играть видную роль в первые годы французской революции и затем во время эмиграции. Характерным для настроения этой молодежи является письмо, которое Сегюр написал своим родным при отъезде из Франции. «Произвольная власть меня тяготит, – пишет он, – свобода, за которую я буду сражаться, внушает мне живой энтузиазм, и я хотел бы, чтобы моя страна могла наслаждаться такой свободой, которая совместима с нашей монархией, нашим положением и нашими правами».

Граф Луи Филипп де Сегюр. Неизвестный художник

Когда Сегюр прибыл в Америку, участь войны, в сущности, была уже решена, и ему не пришлось принять участия в значительных военных действиях. Но все же год, проведенный среди народа, восставшего против угнетавшей его власти, где, по его словам, ему ежедневно приходилось наблюдать «скромную и спокойную гордость независимого человека, видящего над собою только закон и не знающего ни чванства, ни предрассудков, ни раболепства наших европейских обществ», произвел на него неизгладимое впечатление.

Вскоре по возвращении во Францию, осенью 1783 г., Сегюр, назначенный тем временем командиром драгунского полка, переименованного в драгунов Сегюра, получил знак отличия американского дружественного сообщества имени Цинцинната. Посылая эти ордена графу Рошамбо для раздачи французским офицерам, участникам Войны за независимость, Вашингтон писал ему, что американские офицеры, в стремлении сохранить на долгие годы ту временную дружбу, которая между ними возникла за время пережитых ими общих опасностей и общих невзгод, решили, перед тем как разойтись по домам, объединиться в общество имени того римского героя, жизнь и деятельность которого должны служить им образцом. Таким образом, орден не был обычным знаком отличия, а знаменовал собой принадлежность к известному кругу единомышленников, связанных не только воспоминаниями о совместном участии в походах, но и некоторою общностью идей[1]. Самый орден представлял собой золотого орла на голубой, окаймленной белым, ленте; на одной стороне был изображен Цинциннат, покидающий свое сельское уединение и вооружающийся, чтобы стать на защиту отечества в качестве диктатора, а на другой был виден тот же Цинциннат, снимающий свои доспехи и снова принимающийся за плуг. Как показательно для настроений и идей того времени самое создание подобного содружества и избрание в качестве его патрона не святого, не христианского мученика, как в большинстве феодальных орденов, а полулегендарного героя Римской республики!

Орден Цинцината

«Подобный орден, – писал впоследствии Сегюр, – столь новый, столь республиканский, сверкая в столице великой монархии, мог навести на многие размышления, но, по-видимому, подобные мысли никому не приходили в голову. Одно из монархических правительств в Европе допустило в свою армию, без всяких опасений, знак отличия, знаменующий победу над королем»[2].

Молодой Сегюр ценил орден Цинцинната чуть ли не выше, чем королевский командорский крест Ордена Св. Лазаря Иерусалимского, который он получил немного спустя, причем обряд посвящения был производен самим Великим магистром этого ордена, графом Прованским, будущим Людовиком XVIII, с соблюдением всего старинного рыцарского церемониала. Орел Цинцинната и крест Св. Лазаря… – соединение, характерное для самого молодого Сегюра и для других представителей этого поколения: передовые идеи, туманные мечты о свободе и справедливости, с одной стороны, и старые феодальные традиции, все наследие старой придворной культуры, с другой!

Вернувшись в Париж из похода в дальние страны, Сегюр оказался героем дня: в обществе все им интересовались, его ласкали при дворе; королева встретила его с особой благосклонностью. Его донесения из Америки обратили на себя внимание министра иностранных дел графа Вержена. Вскоре последний предложил ему перейти на дипломатическую службу, заявив, что он прочит его на один из важнейших постов, а именно: на пост французского посланника в Петербурге. Помимо оценки личных качеств Сегюра, по-видимому, Верженом до некоторой степени руководило и желание угодить его отцу, маршалу, пользовавшемуся расположением короля. Для самого Сегюра эго совершенно неожиданное предложение было, разумеется, весьма лестным, но, с другой стороны, он не без сожаления расставался с военной службой и мечтами о военной славе.

Возникшие было в лице другого кандидата препятствия были быстро устранены благодаря личному вмешательству Марии Антуанетты, и осенью 1871 г. полковник граф де Сегюр был назначен полномочным министром при российском дворе. «Я отнюдь не был подготовлен, – пишет он в своих воспоминаниях, – чтобы с успехом выступать на той сцене, где должны были обсуждаться важнейшие вопросы европейской политики». Желая пополнить свои знания, он принимается за изучение архивов министерства иностранных дел, разбирает там корреспонденцию по русским делам, кроме того, беседует с Бретелем, занимавшим пост французского посла в России во время восшествия иа престол Екатерины, а также и с другими дипломатами и государственными деятелями, от которых он может надеяться получить полезные сведения. Тогда же он сближается с Гриммом, постоянным корреспондентом Екатерины, который снабжает его рекомендательными письмами к императрице и непосредственно дает ей о нем лестный отзыв. В довершение всего он даже совершает поездку в Лондон, чтобы ближе ознакомиться с политикой английского кабинета, влияние которого в России усилилось в ущерб интересам Франции. Английские порядки, английское государственное устройство приводят его в восхищение; он с чувством зависти наблюдает «эту систему законности и эту счастливую комбинацию королевской власти, аристократии и демократии», на которых зиждется могущество Англии. Наконец, в декабре 1874 г., получив от Вержена обстоятельный и подробные инструкции, от своего отца – мудрые советы, от министра финансов – щедрые обещания, а от короля и королевы – лестные доказательства их расположения, Сегюр простился «со своими драгунами, со своим домашним очагом и со своей семьей» – жена его оставалась во Франции – и через Берлин и Варшаву отправился к месту своего нового служения. Таков был молодой дипломат, призванный представлять интересы отживающей королевской монархии при дворе самодержавной императрицы.

Отношения между Францией и Россией были в то время довольно натянуты, хотя за последние годы до назначения Сегюра в них и произошло известное улучшение. Политика Франции издавна была направлена на создание среди государств Восточной Европы противовеса против преобладания центральных держав: монархии Габсбургов, а впоследствии Пруссии. Не решаясь еще сблизиться с Россией, если не считать отдельного эпизода Семилетней войны, Франция опиралась на Швецию, Польшу и Турцию, т. е. как раз на те государства, которые стояли на путях исторического роста России. Таким образом, во всех своих стремлениях к расширению своих границ Россия сталкивалась с враждебной ей политикой Франции. В Швеции с самого начала царствования Екатерины II шло соперничество между французским и русским влиянием. Шведские политические партии, боровшиеся за преобладание, получали крупные субсидии от французского и русского дворов. Франция, желая иметь в лице Швеции сильного союзника, поддерживала все попытки укрепления монархической власти; переворот 1772 года, ограничивший права дворянства, был проведен Густавом III при прямой поддержке Франции и при содействии французского золота. Русская же дипломатия, наоборот, ставила себе целью поддержание сословных привилегий, расшатывавших государственный порядок в Швеции. В Польше французское влияние было совершенно оттеснено. Первый польский раздел, которому Франция не смогла и не сумела помешать, рассматривался ею как поражение ее политики. Встревоженная ходом событий в Польше, Турция по наущениям Франции в 1768 году объявила России войну. Во время этой первой турецкой войны французская дипломатия всячески противодействовала успехам России. «Наши враги французы теперь мечутся, как угорелые кошки, – писала императрица Алексею Орлову после Чесменской победы, – однако в противность их желания Бог благословит наше дело счастливым и скорым окончанием». Заключение Кючук-Кайнарджийского мира, увенчавшего победы русского оружия, вызвало неудовольствие и зависть во Франции. Раздражение еще усилилось после присоединения Крыма. Французский посол в Константинополе, Шуазоль-Гуффье, которому впоследствии пришлось искать убежища при русском дворе, возбуждал турок против России, и еще в 1783 году французский министр иностранных дел граф Вержен составлял план помощи Турции в предстоящей борьбе с Россией с целью обратного отторжения Крыма и думал навязать петербургскому и венскому дворам посредничество Франции в их распре с Портой.

Инструкция, данная Сегюру при его отъезде, не заключала в себе никакой определенной политической программы; французское правительство при данных обстоятельствах не выражало никаких надежд на возможность сближения между обеими державами. «Король убежден, – говорится в этой инструкции, – что все усилия, которые он мог бы сделать, чтобы приобрести дружбу Екатерины, были бы тщетными и что при жизни этой государыни его, т. е. посланника, личное поведение по отношению к ней должно ограничиваться простым проявлением вежливости… Тем не менее само собой разумеется, что граф де Сегюр должен изыскивать все способы, чтобы быть приятным Екатерине II и приобрести, если возможно, доверие лиц, приближенных к этой государыне. Как ни мало имеется, по-видимому, оснований рассчитывать, что настоящее положение вещей изменится, все же всегда нужно быть готовым воспользоваться благоприятным моментом». Целью французской дипломатии, в случае если бы такой момент представился, являлось заключение торгового договора: «Граф де Сегюр должен быть всегда готовым вступить в переговоры по этому поводу, – говорится далее в инструкции, – заявляя, что мы не требуем ничего другого, как только чтобы к нам относились так же, как к Англии, и что мы можем предложить России в силу тех условий, в которые поставлена торговля во Франции, такие преимущества, какие та держава никогда не в состоянии будет ей предоставить». Казалось, как писал впоследствии Сегюр, что его задача должна была свестись главным образом к наблюдению за ходом событий. Сам он, однако, отнюдь не намерен был довольствоваться такой чисто пассивной ролью и решил не останавливаться перед затруднениями, вызванными неблагоприятной политической обстановкой. «Легко добиться политических успехов при любом дворе, – пишет он в своих воспоминаниях, – если личность того, кто уполномочен вести переговоры, нравится государю». Это служит как бы руководящей нитью всей его деятельности в России: на личных успехах строил он все свои дальнейшие планы.

Чесменский бой. Художник А.Д. Кившенко

Прибыв в Петербург в марте 1785 года, Сегюр быстро убедился, что из числа дипломатических представителей первое место при дворе и в петербургском обществе занимают австрийский посол и английский посланник, тогда как представитель Франции оказывается оттесненным на второй план. При первом же представлении императрице Сегюр, как ловкий царедворец, находчивый и остроумный, сумел произвести на Екатерину самое благоприятное впечатление. Между прочим он рассказывает, что в рассеянности он в последнюю минуту позабыл текст составленной им официальной речи, которая была заранее известна государыне, – впрочем, может быть, это было сделано и нарочно, – но, не смутившись, тут же произнес блестящую импровизацию. Свою внезапную забывчивость он поспешил объяснить тем, что слишком был поражен блеском и величием императрицы. В дальнейшем Екатерина имела возможность оценить остроумие, придворный такт, образованность и литературные таланты Сегюра, и вскоре он был допущен в состав избранного кружка приближенных к императрице особ. В июне 1875 г. Екатерина писала Гримму: «Если Франция обладает многими людьми, подобными г. де Сегюру, то я ее поздравляю: достоинства, ум, таланты и знания соединяются в нем с благородством чувств и любезностью; это справедливость, которую ему следует отдать».

С другой стороны, и Сегюр всецело подпал под обаяние императрицы. Он восторгается живостью ее ума, ее разносторонней образованностью и кипучей деятельностью. «Величественная на торжественных приемах, она могла быть обворожительно любезна и даже проста в небольшом обществе», – пишет Сегюр. Вот как он, между прочим, описывает в своих воспоминаниях свое первое посещение Царского Села: «Я прибыл в Царское Село; Екатерина II была столь необыкновенно добра, что сама показала мне красоты этого дивного загородного дворца, где прозрачные воды, свежие рощи, изящные павильоны, благородство архитектуры, драгоценная мебель, комнаты, отделанные порфиром, ляпис-лазурью и малахитом, производят впечатление какой-то феерии и напоминают восхищенным странникам дворцы и сады Армиды… Полная свобода, веселый разговор, отсутствие всякой скуки и всякого принуждения могли бы заставить меня подумать, если бы я отвернул свой взор от мощного величия Царскосельского дворца, что я нахожусь на даче у самой любезной хозяйки». Эти и другие подобные же отзывы, которых много можно найти на страницах его воспоминаний, особенно интересны в устах человека, избалованного блеском и изысканной роскошью версальского двора.

Двумя ближайшими коллегами Сегюра при дворе императрицы были граф Кобенцль[3], представитель союзной с Францией Габсбургской монархии, и Фитц-Герберт, представитель Англии, политический соперник Сегюра, с которым он, впрочем, лично оставался до конца в самых дружественных отношениях. Это дипломатическое трио постоянно окружает императрицу. Они гостят у нее в Царском Селе, бывают на всех эрмитажных собраниях, сопутствуют ей в ее путешествиях.

Продолжая свои воспоминания о Царском Селе, Сегюр пишет: «Екатерина работала почти все утро, и каждый из нас мог в эго время писать, читать и гулять, словом, делать, что ему угодно. Хороший, простой обед, не отличавшийся ни большим количеством блюд, ни числом приглашенных, подавался без всякой торжественности. После обеда время проводилось в играх и разговорах. Вечером императрица рано удалялась в свои апартаменты, а мы – Кобенцль, Фитц-Герберт и я – собирались тогда либо у одного из нас, либо в апартаментах князя Потемкина».