Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II

Теперь, когда он явился со своим планом спасения королевства, к нему отнеслись с недоверием. Король и в особенности королева не решились принять его услуг, опасаясь с его стороны каких-либо честолюбивых или даже, быть может, преступных замыслов. Граф Прованский также высказался против отъезда короля и против применения насильственных мер. Увидев, что его предложение отвергается, Конде решил, что ему во Франции больше делать нечего. Если король идет на уступки Национальному собранию, если он предпочитает отдаться в руки врагов монархии, отвергая услуги принцев королевской крови, то «честь повелевает им все покинуть». «Мы не можем более служить делу монархии, оставаясь в стране, – говорит он королю в последнем разговоре, – мы постараемся действовать более плодотворно извне». Склоняясь на его доводы, Людовик XVI, подавленный событиями, дает и ему приказание выехать из пределов Франции. Герцог Конде с семейством и небольшой свитой также направляется в Валансьен, куда он прибывает на несколько часов позже графа д'Артуа; не останавливаясь, он едет дальше в Бельгию.

Так началась французская эмиграция, начался великий исход, которому суждено было принять столь широкие размеры, затянуться на долгие годы и оказать роковое влияние на весь дальнейший ход событий. Начало эмиграции было положено, таким образом, первыми принцами крови, ближайшими родственниками короля, которые к тому же удалялись из Франции по непосредственному приказанию монарха. Только старший из двух братьев короля, граф Прованский, рассчитывая на свою популярность среди парижан, предпочел пока остаться во Франции. Он эмигрировал значительно позже, в июне 1791 года, одновременно со злополучным бегством королевской семьи в Варенн.

В Валансьене графу д'Артуа нужно было окончательно решить, куда же двинуться дальше. После некоторых колебаний выбор принца остановился на Брюсселе. Там его, однако, ожидало первое разочарование. Австрийскими Нидерландами, столицей которых был Брюссель, управляла в то время сестра императора Иосифа II[7], эрцгерцогиня Мария-Христина. Первоначально она встретила графа д'Артуа с обычными почестями; однако император, получив ее донесение о прибытии принца, поручил ей, в предупреждение возможных осложнений с французским правительством, предложить графу д'Артуа и всей его свите немедленно покинуть Бельгию.

Получив это известие, граф д'Артуа решил прибегнуть к гостеприимству своего тестя – Виктора-Амедея III, короля Пьемонта и Сардинии[8], и в ожидании его ответа небольшими этапами через Германию направился в Швейцарию.

Ответа пришлось ждать довольно долго. В Турине обращение принца вызвало некоторое замешательство. Старый король, зная беспокойный нрав своего зятя и опасаясь, как бы его пребывание при пьемонтском дворе не повело к ухудшению отношений с Францией, которыми Пьемонт очень дорожил, постарался сперва отклонить предложенную ему честь. Он попросил свою дочь повлиять на мужа, чтобы он избрал другую резиденцию. Ввиду неуспеха этой попытки вопрос был представлен на обсуждение министров; все единогласно высказались в том смысле, что в силу родственных связей[9] король не может отказать в гостеприимстве графу д'Артуа и состоящим при нем лицам. Доводы министров казались убедительными, но, прежде чем отвечать принцу, осторожный король счел нужным заручиться согласием Людовика XVI, а также негласно узнать, как отнесется к подобному шагу Национальное собрание. Лишь после этого было послано приглашение, обставленное к тому же двумя условиями: чтобы принц со своей семьей и свитой жил инкогнито вне столицы и чтобы он не устраивал никаких заговоров на территории Пьемонта. Граф д'Артуа не затруднился дать требуемые от него обещания и поспешил выехать в Турин. Новые затруднения возникли в связи с маршрутом; ввиду явно недружелюбного отношения некоторых стран, пришлось избрать кружный путь через Тироль; все же в Милане, в опере, принц не избег неприязненной демонстрации публики, вызванной, по-видимому, надменным поведением его свиты. Словом, с первых же шагов эмигрантской жизни граф д'Артуа мог убедиться, что нигде он не является особенно желанным гостем и что даже при родственных дворах к принцу-эмигранту относятся с известным опасением. Но эти первые уроки прошли для легкомысленного принца совершенно даром. Впрочем, когда он прибыл в Турин, то ему был оказан вполне радушный прием, обставленный к тому же подобающей пышностью.

Вскоре там к нему присоединились его супруга, временно остававшаяся в Париже; туда же прибыл герцог Конде, с сыном, дочерью и внуком, а вслед за ними стали приезжать из Франции и многие другие. Постепенно там образовался целый кружок знатнейших французских семей. И граф д'Артуа, и герцог Конде, имели каждый как бы свой двор: в свите графа д'Артуа состояло 82 лица, при герцоге Конде – 45 лиц. Таким образом, Турин стал первым центром французской эмиграции.

Поток эмиграции с течением времени усиливался. Жизнь высших классов во Франции становилась действительно нестерпимой. «Никогда еще более богатая добыча не была предложена победителям: сорок тысяч дворцов и замков – две пятых богатств Франции – будут наградой доблести», – провозгласил 12 июля в саду Пале-Рояля новый кумир парижской толпы, 20-летний Камиль Дюмулен. И «доблесть» не заставила себя ждать. Из Парижа волна грабежей и погромов разлилась по всей Франции. Подстрекаемые агитаторами, выставившими лозунг «война замкам», возбуждаемые самыми нелепыми слухами, охваченные стихийным страхом, толпы крестьян, к которым присоединялись шайки разного преступного сброда, разбойников и бродяг, бросились поджигать и грабить усадьбы и замки, монастыри и аббатства. Грабежи сопровождались иногда зверскими убийствами, издевательствами, мучениями. Местные власти, не получая из столицы ни поддержки, ни определенных указаний, растерялись и не смели, а во многих случаях и не могли, противодействовать бесчинствам, преследовать и наказывать виновных. «Подобно потоку, не сдерживаемому никакими заграждениями, – пишет один из современных наблюдателей, – революция, не встречая никаких преград, сметала на своем пути и старинные власти, и вековые учреждения». На войска нельзя было полагаться: дисциплина была совершенно расшатана. Во многих частях солдаты бунтовали, расхищали полковые кассы, преследовали и избивали своих офицеров.

Луи-Жорж де Бурбон, герцог Конде. Художник А.Ф. Каминад

В этот первый период революции мелкое поместное дворянство преимущественно ищет убежища в ближайших провинциальных городах, высшая знать эмигрирует за границу. При этом особенно грозные вспышки революционного движения во Франции немедленно вызывают усиление эмиграции. Так, поток эмигрантов сразу же расширяется после октябрьских дней, когда ворвавшаяся в Версальский дворец толпа заставила короля и королевскую семью переселиться в Париж. После разгрома парижской чернью отеля де Кастри[10] из Парижа сразу уезжают за границу более 100 человек. «Дороги в Швейцарию и в Савойю запружены беженцами. В города прибывают целые вереницы карет, гербы которых исчезают под слоем пыли и грязи… Местные жители стоят у окон и порогов домов, наблюдая за их проездом. Большинство внушает мало симпатии. Они шумны и веселы».

Да, они уезжали весело, несмотря на все пережитые ужасы. Они были веселы и беспечны, в уверенности, что во Франции скоро восстановится порядок, прежний порядок, и что им можно будет вернуться и продолжать прежнюю жизнь. Недаром некоторые французские историки этот первый период эмиграции так и называют «веселой эмиграцией» (l'émigration joyeuse). Большинство эмигрантов считали точно так же, как и граф д'Артуа, что изгнание не может продолжаться дольше нескольких месяцев, и даже склонны были смотреть на эмиграцию, почти как на интересную поездку, прерывающую однообразное течение обыденной жизни. Поэтому они мало заботились о средствах, считая, что небольшой суммы хватит на тот короткий срок, который придется провести за границей, и не думали об устройстве своих дел и обеспечении судьбы своего имущества, оставляемого во Франции.

Первое время в эмиграции жили беззаботно. На водах в Спа, где поселилась между прочим блестящая княгиня де Ламбаль, друг Марии-Антуанеты, и несколько других дам высшего общества, эмигранты, по словам современников, танцуют с увлечением, в то время как во Франции грабят и жгут их замки. В Брюсселе жены эмигрантов появляются в парке в изящных туалетах; балы и ужины заполняют вечера. «Брюссель, – пишет в своих мемуарах Шатобриан, – был главной квартирой эмиграции высшего полета: самые элегантные женщины Парижа, самые модные мужчины, из таких, которые в походе могли бы быть только адъютантами, ожидали среди удовольствий момента победы. У них были новенькие, изящные мундиры, в которых они красовались с полным легкомыслием. Значительные суммы, на которые можно было бы существовать несколько лет, они проедали в несколько дней, да и стоило ли экономить, если в ближайшем будущем предстояло вернуться в Париж». В своих воспоминаниях об эмиграции барон Гюилерми рассказывает, что в сентябре 1790 года маркиз де Фурнес, один из агентов по вербовке добровольцев для армии принцев, уверял его, что если он захватит с собою то, что нужно, чтобы прожить в течение трех месяцев, этого будет более чем достаточно.

В Турине придворные приемы, балы, обеды следовали один за другим; в честь приезжих гостей устраивались охоты, загородные прогулки. Старый король, поддавшись обаянию своего зятя, быстро забыл про обещания, которые он у него вынудил. Графу д'Артуа был предоставлен один из лучших дворцов в Турине, а другой дворец, по соседству от первого, был нанят герцогом Конде. Что касается заговоров, то король не только смотрел сквозь пальцы на политические интриги эмигрантов, но постепенно сам был в них втянут и даже стал оказывать покровительство их попыткам борьбы с революцией.

Первоначально эмигранты руководствовались главным образом заботой о своей безопасности, однако уже вскоре по прибытии в Турин у принцев и среди окружавших их лиц, под влиянием известий об ужасах революционного движения, является мысль о возмездии, о борьбе с революцией и насильственном ниспровержении нового строя. Все надеялись, что с восстанием можно будет быстро справиться, но в отношении средств для достижения этой цели единодушия не было, и сразу же наметилось два течения: одни считали необходимым обратиться к содействию иностранных держав в расчете на чувство солидарности, связывающее всех монархов; другие опасались, что вмешательство иностранных войск, вместо того чтобы привлечь всех «истинных французов», только возбудит нацию против поборников монархии. Один из самых близких к графу д'Артуа лиц, граф де Бодрель, писал ему из Венеции: «Всякое постороннее вмешательство будет лишь способствовать объединению всей нации и усилению того стремления к свободе, той любви к независимости, которые уже и так получили слишком широкое распространение от одного края королевства до другого. Кроме того, я прихожу в ужас при мысли об опасности, которой подверглись бы король и королевская семья, плененные в своей столице, в случае вмешательства иностранцев в наши внутренние дела». Сторонники этих взглядов полагали, что нужно главным образом вызвать восстание в тех французских провинциях, в которых замечается неудовольствие Национальным собранием и введенными им новыми порядками.

Во всяком случае, было ясно, что, какой бы путь ни избрать, необходимо прежде всего располагать известной реальной военной силой. Поэтому решено было воздействовать на французское дворянство, убеждая его эмигрировать, чтобы за границей создать отряды, которые могли бы быть использованы для подавления революции. В Париже от имени Конде действовали в этом направлении специальные агенты. Но первоначально эти призывы большого успеха не имели: явилось лишь около сотни добровольцев. Ввиду невозможности сейчас же воспользоваться их услугами их пришлось разместить по окрестностям Турина, и они, таким образом, только увеличили собой число праздных эмигрантов. Лишь впоследствии значительно усилился приток лиц, желавших стать под знамена принцев. В июле 1790 года Конде, который особенно увлекался мыслью о походе во Францию для спасения короля и восстановления королевской пласта, мечтая «сыграть крупную роль, достойную его мужества, его военной репутации и его имени», обнародовал воззвание, в котором он открыто заявлял о целях, преследуемых эмигрировавшими принцами. «Год тому назад я покинул свою родину, – говорится в этом воззвании, – и должен перед глазами Европы изложить мотивы, заставившие меня уехать. Французский народ введен в заблуждение мятежниками; но он раскроет глаза, этот добрый народ, и будет краснеть при мысли о преступлениях, совершенных им под влиянием козней и честолюбия его главарей. Собственными руками он восстановит престол своих королей, или я буду похоронен под развалинами монархии. Дворянство священно. Я защищаю дело всех монархов, всех дворян; они объединятся под славным знаменем, которое я разверну перед ними. Да, несмотря на ужас, который естественно должна внушить потомку Людовика Святого мысль обагрить свой меч французской кровью, я пойду во главе дворянства всех наций, а за мною пойдут все подданные, верные своему королю, которые объединятся под нашими знаменами. Я пойду сделать попытку освободить этого несчастного монарха». Красноречие этого воззвания, по-видимому, понравилось королеве, но более осторожные сторонники монархии нашли это выступление несвоевременным.

Примечания