Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II

Прогулка императрицы Екатерины II в парке Царского Села. Художник М.Ф. Дамам-Демартре

Сент-Бев в одном из своих очерков рассказывает, будто успех Сегюра у Екатерины зашел даже дальше, чем он сам того желал, настолько, что ему будто бы пришлось в очень тонкой форме дать понять императрице, что он не претендует на роль фаворита. Едва ли, впрочем, этот рассказ соответствует действительности; скорее можно думать, что это одна из легенд, сложившихся вокруг имени молодого дипломата, который действительно в свое время пользовался репутацией неотразимого донжуана. Во всяком случае рассказу этому, казалось бы, противоречит то, что расположение Екатерины к Сегюру оставалось неизменным до самого конца его пребывания в России. Сегюр был незаменимым собеседником, он развлекал государыню своими стихотворными экспромтами, сочинял пьесы для Эрмитажного театра, пытался даже обучать Екатерину правилам французского стихосложения – впрочем, совершенно безуспешно: по словам Сегюра, трудно было бы найти ухо, менее чувствительное к гармонии стиха. Известна, между прочим, надгробная надпись в стихах, сочиненная им для Земиры, любимой собачки императрицы, и вырезанная на камне в Царскосельском парке за гранитной пирамидой, на так называемом Собачьем кладбище. Восхищаясь поэтическим даром Сегюра, Екатерина писала Гримму, что, по ее мнению, Сегюр после смерти Вольтера является первым поэтом Франции.

Труднее было приобрести расположение второго из действующих лиц на русской политической сцене – князя Потемкина-Таврического. Потемкин считался убежденным сторонником Австрии и Англии и, наоборот, недоброжелательно относился к Франции, политика которой, направленная к охранению целостности Турецкой империи, в его глазах являлась одним из главных препятствий к осуществлению его знаменитого «греческого проекта». Ко времени приезда Сегюра в Россию Потемкин, хотя и замененный в роли фаворита другим лицом, продолжал пользоваться неограниченным влиянием в государственных делах. Всесильный князь Таврический быль окружен всеобщим поклонением: все перед ним заискивали; все, не исключая и иностранных представителей, покорно сносили его причуды и капризы. Сегюр постарался выделиться тем, что сразу настоял на соблюдении по отношении к себе, как представителю великой державы, соответственных внешних форм. Расчет его оправдался: его самостоятельное поведение, видимо, понравилось Потемкину. Далее Сегюр, по его словам, сумел воспользоваться слабостью князя к богословским вопросам; в этой области Потемкин считал себя знатоком, он любил изучать творения Отцов Церкви и постановления Вселенских соборов и особенно интересовался вопросом о причинах разделения Восточной и Западной церквей. Сегюр обладал достаточными познаниями, чтобы поддерживать разговор на эти темы, и постепенно Потемкин привык обмениваться с ним своими мыслями по этим предметам. Другой, более практический вопрос способствовал дальнейшему сближению. Потемкин, как наместник новоприобретенного южного края, отлично сознавал, какое значение могло иметь для развития Новороссии и Крыма установление непосредственных торговых сношений между черноморскими портами и Марселем. В этом отношении его желания вполне совпадали с мыслями Сегюра. Умело пользуясь общностью интересов, последний скоро приобрел доверие князя и стал одним из наиболее приближенных к нему лиц. «Дружественные, доверчивые отношения, установившиеся между главным сотрудником Екатерины и представителем двора, против которого предубеждения его были известны, поразили всех. Дипломатический корпус не знал, что думать об этом сближении, – пишет Сегюр, – князь Потемкин, вероятно, сообщил императрице о благоприятном мнении, которое он себе составил обо мне; со дня на день прием, оказываемый мне государыней, становился более милостивым, более любезным; холодность ее министров по отношению ко мне исчезла; придворные последовали ее примеру». Граф Безбородко, вообще недолюбливавший французов, говорил о Сегюре, что он «весьма много имеет в себе приятного при отличных знаниях и способностях» и что «он не похож на своих предшественников, таких скотов, как Верак, Жюинье и Боссе».

Г.Г. Потемкин. Художник И.-Б. Лампи Старший

Таким образом, первые выступления Сегюра при дворе, несомненно, увенчались успехом. Что же касается общества, то Сегюр пишет, что, хотя многие его представители не особенно доброжелательно относились к Франции, он все же никогда не забудет того приема, не только любезного, но и сердечного, который был ему оказан в самых блестящих кругах Петербурга.

Нужно сказать, что к этому времени и политическая обстановка стала складываться несколько более благоприятно для установления лучших отношений между Францией и Россией. Время «северного аккорда» прошло. Недовольная двуличной политикой Пруссии и постоянными интригами Фридриха II, Екатерина для осуществления целей русской политики на Черном море сблизилась с Австрией, союзницей Франции, и в 1781 году заключила союз с Иосифом II. С другой стороны, отношения между Россией и Англией, главной соперницей Франции, которые уже испортились в связи с объявлением Россией в 1780 году правил о вооруженном нейтралитете, еще более обострились из-за восточного вопроса. Англия и Пруссия, не имея других союзников, вошли в более тесные отношения между собой и в свою очередь заключили союз. В результате этого стала намечаться новая группировка держав, при которой Россия и Франция, имея общих противников в лице Англии и Пруссии и общего союзника в лице Австрии, неминуемо должны были сблизиться, хотя это сближение и замедлялось тем, что Франция не решалась отказаться от своей прежней политики поддержки Швеции и Турции.

Наглядным проявлением желания Екатерины улучшить отношения с Францией явилось состоявшееся в 1782 году – следовательно, незадолго до приезда Сегюра в Россию – посещение Парижа наследником престола цесаревичем Павлом Петровичем и его супругой. Значение этого события еще подчеркивалось тем, что прусская территория была, как известно, тщательно исключена из маршрута их высочеств. Цесаревич, путешествовавший под именем графа Северного, произвел, по отзывам современников, самое благоприятное впечатление и при версальском дворе, и в Париже, очаровав собою французское общество. «Двор был в восхищении от великого князя, который очень приветлив, образован, хорошо осведомлен и всегда умеет сказать что-нибудь любезное», – писала королева Мария-Антуанетта своей сестре, эрцгерцогине Марии-Христине. Один из французских историков утверждает, что если впоследствии, во время революции, столько французов обратили свои взоры в сторону России, то это потому, что они помнили графа Северного.

Сегюр всячески старался использовать намечавшееся охлаждение между Россией и Англией в интересах французской торговли; в своих разговорах с русскими государственными деятелями он постоянно указывал на невыгодные последствия того монопольного положения, которое было предоставлено Англии на русском рынке, и на желательность предоставления одинаковых прав и французской торговле. Наконец предусмотренный в инструкции благоприятный момент наступил. Это было во время плавания по озеру Ильмень, когда Сегюр вместе с австрийским и английским послами сопровождал Екатерину в ее поездке для осмотра Вышневолоцкого канала. Впереди шла великолепно разукрашенная галера императрицы, за нею – галера Потемкина и галеры трех послов. Заметив раздражение императрицы против Англии, вызванное недружелюбным образом действий Питта, Сегюр намекнул Потемкину, что, по его мнению, лучшим способом отомстить Англии было бы заключение торгового договора с Францией. Мысль эта понравилась Потемкину, и Сегюр, вернувшись на свою галеру, тут же набросал записку о желательности подобного договора и о выгодах, которые могли бы предоставить друг другу Россия и Франция. С особым удовольствием упоминает Сегюр о том, что для писания этой записки, имевшей целью сломить преобладание Англии, он занял перо у своего английского коллеги.

Екатерина вполне одобрила записку Сегюра, и по возвращении в Петербург немедленно начались переговоры. Окончательно торговый договор, по которому Россия и Франция взаимно предоставляли друг другу права наиболее благоприятствуемой державы, был подписан 11 января 1787 года.

Таким образом, Сегюру удалось добиться успеха в таком деле, в котором все его предшественники начиная с XVIII века терпели неудачу[4]. Значение этого успеха еще усиливалось тем, что ввиду происшедших разногласий между Англией и Россией переговоры о возобновлении действовавшего между ними торгового договора были окончательно прерваны.

После ратификации франко-русского договора Людовик XVI, желая выразить свое удовлетворение, прислал богатые подарки всем четырем русским уполномоченным: каждый из них получил по 40 000 франков и портрет короля, осыпанный брильянтами, примерно такой же стоимости. Канцелярии русская и французская получили по 1000 дукатов каждая. Со своей стороны, Екатерина пожаловала Сегюру свой портрет с брильянтами, дорогие меха и 10 000 франков деньгами. Несколько дней спустя он получил второй портрет императрицы в дорожном костюме. Кроме того, в Париж был послан специальный курьер с подарками для французских министров.

Согласно приказанию Людовика XVI, Сегюр передал императрице чувства удовлетворения короля по поводу заключения акта, являющегося связующим звеном между ними, и надежду на дальнейшее, более тесное сближение. Ответ Екатерины был составлен в самых дружественных и любезных тонах и, по словам Сегюра, звучал так миролюбиво, как только можно было надеяться.

Это происходило в Киеве во время знаменитого путешествия Екатерины в Крым, в котором ее сопровождали в числе многих других лиц и три дипломатических представителя: посол императора, посланники французский и английский.

В Киеве каждому из трех дипломатов был отведен отдельный дом, великолепно обставленный, с драгоценной посудой, серебром, погребом изысканных вин, с полным штатом прислуги, лошадьми и пр.

Во время пребывания в Киеве Сегюр имел случай представить императрице двух своих соотечественников и друзей, так же, как и он, участников Войны за независимость Соединенных Штатов и обладателей знака отличия Цинцинната. Это были граф Александр де Ламет и граф Эдуард де Диллон, «именитые путешественники», приехавшие посмотреть двор «Северной Семирамиды». Екатерина встретила их крайне милостиво. «Она любила покорять, – пишет Сегюр, – особенно тех лиц, которых она считала достойными быть покоренными; она хорошо знала, что лица, выдающиеся по своему имени, по своим достоинствам, своим писаниям или успехам в свете, являются прекрасным орудием для прославления монархов, польстивших их самолюбию».

Граф Александр де Ламет. Художник Ж.У. Герен

Лафайет также собирался прибыть ко двору Екатерины, но, будучи назначен членом созванного в это время Людовиком XVI собрания нотаблей, не мог осуществить своего намерения. «Императрица, – пишет Сегюр, – выразила мне свое огорчение по этому поводу; она очень желала с ним познакомиться, ибо в то время энтузиазм по поводу освобождения Америки охватил всех, даже коронованных особ… Лафайет им казался героем, – прибавляет Сегюр, – потому что он сражался за свободу на другом полушарии, но, как только он захотел проводить такие же мысли в Европе, все государи стали смотреть на него, как на виноватого и на бунтовщика».

В Киев прибыл также и принц Нассау-Зиген – этот «странствующий паладин XVIII века», которого Сегюр, его давнишний приятель (в ранней молодости они дрались на дуэли по какому-то пустяшному поводу и после этого поклялись друг другу в вечной дружбе) также представил Екатерине. Представитель германского княжеского рода, поступивший на французскую военную службу, принц Карл Нассау-Зиген, в погоне за приключениями совершил вместе с Бугенвилем кругосветное плавание, затем сражался в рядах испанской армии против англичан при Гибралтаре, проявляя повсюду безумную отвагу; «везде, где веселились или где сражались, можно было быть уверенным его встретить, – говорит Сегюр, – он был придворным всех дворов, воином всех станов, рыцарем всех приключений». Единственные враги, которых он боялся, были его кредиторы. От них, по-видимому, он и бежал в Польшу, где он женился и начал заниматься сельским хозяйством. Сегюру он написал из Варшавы, прося его исходатайствовать разрешение пользоваться русским флагом для судов, на которых он собирался вывозить сельскохозяйственные продукты из своих имений через Черное море в Архипелаг и во Францию. Екатерина милостиво отнеслась к этой просьбе и не только дала просимое разрешение, но и пожаловала принцу поместье в Крыму. Он явился в Киев, чтобы принести императрице свою благодарность. Благосклонно принятый императрицей, он был приглашен сопутствовать ей в ее дальнейшем путешествии в Крым. С этих пор он стал одним из приближенных к ней лиц. «Его голова подходит к моей», – отзывалась о нем императрица. Из Крыма Потемкин отправил его с секретной миссией во Францию, поручив ему разузнать истинные намерения версальского двора по отношению к двору петербургскому и выяснить, какие выгоды Екатерина могла бы извлечь из сближения с Францией. В Версале, где он оставил много друзей, он был принят с полным доверием и по возвращении в Россию представил отчет о своей поездке, вполне удовлетворивший императрицу. Таким образом, Нассау стал как бы неофициальным советником по французским делам, с мнением которого очень считались. Он, по-видимому, занял в этом отношении положение, почти равное Сегюру, но последний на это не обижался. Ставя выше всего интересы своего отечества, он обращал внимание только на те преимущества, которые можно было извлечь для дела благодаря влиятельному положению принца, и продолжал поддерживать с ним самые лучшие отношения. Впоследствии принцу Нассау-Зигену, как известно, суждено было играть выдающуюся роль не только в войнах Екатерининского царствования в качестве командующего русским флотом, но и на дипломатическом поприще, в качестве представителя Екатерины в Кобленце при дворе эмигрировавших братьев французского короля.

«В то время, – пишет Сегюр в своих воспоминаниях, – никто не предвидел тех последствий, к которым должны были повести легкие беспорядки, волновавшие Францию… Екатерина, отличавшаяся обыкновенно столь проницательным умом, настолько ошибалась при этих обстоятельствах в оценке положения французского правительства, что предвидела для него в будущем лишь безопасность, славу и счастье».

Вскоре после возвращения в Петербург, Сегюр, считая, по-видимому, что с подписанием торгового договора главнейшая цель его пребывания в России является достигнутой, решил уехать в продолжительный отпуск. К этому его побуждало и то обстоятельство, что его личные убеждения все более и более расходились с взглядами французского правительства по восточному вопросу. По своему официальному положению Сегюр должен был отстаивать политическую систему, имевшую в виду оказание помощи и поддержки Оттоманской Порте, что давало повод Потемкину в шутку называть его «Сегюром-эфенди», между тем как в душе он далеко не сочувствовал подобной политике. Это двойственное положение, несомненно, его тяготило. Поэтому, заручившись разрешением своего правительства, он 5 сентября 1787 года откланялся императрице. Между тем тучи на политическом горизонте все более и более сгущались. Турция предъявила России ультиматум, и война становилась неизбежной. Но роли держав в это время переменились. Франция, опасаясь, ввиду расстройства своих финансов, быть вовлеченной в войну, старалась преподать Порте советы благоразумия и удержать ее от резких выступлений, тогда как Англия и Пруссия, наоборот, возбуждали ее против России. При таких условиях отъезд Сегюра, пользовавшегося доверием и расположением Екатерины, представлялся для нее крайне нежелательным. В день, назначенный для отъезда Сегюра, когда он уже собирался садиться в свой дорожный экипаж, он неожиданно получил от императрицы приглашение к обеду с просьбой отложить свой отъезд на несколько дней.

Подчиняясь воле императрицы, Сегюр явился во дворец. Обласканный Екатериной, сообщившей ему свои опасения о предстоящем разрыве с Турцией, он понял, что ему нужно оставаться. Екатерина проявляла к нему особое внимание. Несколько дней спустя в Эрмитаже была поставлена трагедия «Кориолан» сочинения Сегюра; во время представления императрица посадила автора около себя и в особенно эффектных местах брала его за руки, заставляя аплодировать собственному произведению. Одновременно Сегюр получил из Парижа, где в то время уже узнали о заключении русского посланника Булгакова в Семибашенный замок, приказание оставаться на своем посту.

12 сентября был подписан императрицей манифест о войне с Турцией. Начиналась вторая турецкая война, а через несколько месяцев против России выступила и Швеция.

Портрет князя А.А. Безбородко. Художник И.-Б. Лампи Старший

В сентябре 1787 года Безбородко в разговоре с Сегюром затронул вопрос о возможности заключения тройственного союза: Франция, Австрия и Россия, в противовес англо-прусскому соглашению, к которому примкнула и Голландия. Со стороны Сегюра это предположение встретило полное сочувствие, и он стал всячески отстаивать его в своей переписке с Парижем. Его не могла не соблазнять мысль связать свое имя с столь важным политическим актом, который должен был закрепить сближение между Россией и Францией и направить политику последней по совершенно новому пути. Этот союз явился бы увенчанием всей его дипломатической карьеры. С течением времени мысль об этом союзе получила дальнейшее развитие и было предположено привлечь к нему Испанию, объединив, таким образом, союз между двумя императорскими дворами, – петербургским и венским, с фамильным соглашением, связывавшим обе линии Бургонского дома. Союз этот должен был охватить очень обширную и многообразную сферу интересов. Выгоды его для России и Австрии заключались главным образом в том, что они получили бы возможность сосредоточить все свои силы для борьбы с Турцией, будучи обеспечены оттого, что Пруссия воспользуется этим временем для самостоятельных выступлений и новых захватов в Польше. Другими словами, Франция должна была признать первый польский раздел, что являлось большой жертвой для ее самолюбия, и гарантировать сохранение в Польше положения, созданного этим актом. Для Франции же, как писал Сегюр графу Монморену[5], «главное преимущество этого договора заключалось бы в получении от России помощи против англичан или, по крайней мере, в том, чтобы добиться закрытия русских портов для английских судов в случае войны между Францией и Англией, требование, которое было бы достаточным, чтобы побудить английское министерство оставить всякую мысль о враждебных действиях, так как оно больше всего опасается вызвать недовольство среди своих торговцев и повредить своему мореплаванию». В Париже особенно настаивали на этой стороне вопроса. «Совет короля полагает, – писал французский министр иностранных дел графу Сегюру, – что одно из главных преимуществ, которые мы можем себе обещать от союза с Россией, заключается в полном разрыве уз, соединяющих ее с Англией. Словом, для того чтобы наш союз мог существовать, король твердо намерен потребовать формального обязательства в отношении Англии, и, конечно, он не удовлетворится простым нейтралитетом». Таким образом, Франция в своем вековом соперничестве с Англией решила воспользоваться обстоятельствами, чтобы окончательно перетянуть Россию на свою сторону. Французские государственные деятели, как видно из переписки между Парижем и французским посольством в Петербурге, вполне сознавали, что полный разрыв с Англией не отвечает интересам России, и в особенности интересам русской торговли, то они надеялись, что ввиду критического положения императрица пожертвует прочими соображениями для заключения союза, обеспечивающего ей свободу действий в Турции. Что касается Испании, то ее думали прельстить возможностью обратного завоевания Гибралтара.

Очевидно, что с французской стороны заключение подобного союза с Россией требовало решительного отказа от традиционной политики поддержки Швеции и Турции и согласия на хотя бы частичное осуществление «греческого проекта» Екатерины. В истории дипломатических отношений между Россией и Францией эти попытки к заключению франко-русского союза представляют весьма любопытную страницу, на которой, стоит остановиться несколько подробнее, так как она многое объясняет в дальнейшем ходе событий.

Екатерина считала, что для Франции война, которая направила бы все силы страны на борьбу с внешним врагом, явилась бы лучшим средством для отвлечения внимания от внутренних неурядиц. В дневнике Храповицкого от 9 января 1788 г. имеется следующая запись: «Разговор о обстоятельствах Франции и что ей должно войти в войну, дабы избегнуть сделанного королем обещания о собрании чинов государственных». Сегюр, наоборот, опасался войны, но он был убежден, что именно существование подобного союза явится верным залогом восстановления мира в Европе. В Париже не разделяли оптимизма Сегюра и опасались, что следствием союза явится вовлечение Франции в войну, которая при ее расстроенных финансах была бы для нее совершенно непосильной, и потому тем более не решались определенно поставить вопрос об отношениях к Турции. Наоборот, все шло по-старому: французские инженеры заведовали работами по укреплению и вооружению турецких портов на Черном море, французские военные поступали на турецкую военную службу. Когда начались военные действия и после кровопролитного штурма был взят Очаков, укрепленный стараниями Лафита, известие об этом было встречено в Париже с явным неудовольствием.

Двойственность французской политики сказывалась также и в отношениях к Швеции. Ведя переговоры о заключении франко-русского союза, Франция в то же время продолжала согласно договору 1784 года выплачивать Швеции ежегодные субсидии, которые позволяли последней вооружаться против России. Можно себе представить, насколько затруднительным становилось при таких условиях положение французского представителя при русском дворе. Нужен был весь такт, все умение Сегюра, чтобы, тем не менее, сохранить милостивое расположение императрицы.

Штурм Очакова. Старинная гравюра

Между тем мысль о привлечении Испании в состав четверного союза пришлось оставить. Несмотря на посылку в Мадрид Нассау-Зигена, Карл IV отказался примкнуть к этой комбинации. Переговоры, однако, продолжались, и из Парижа в Петербург был даже доставлен предварительный проект договора «о дружбе и оборонительном союзе между королем и российской императрицей». Согласно этому проекту, «высокие договаривающиеся стороны взаимно обязуются гарантировать и защищать неприкосновенность всех своих владений без всякого исключения. Однако, на настоящую войну между ее Императорским Величеством и Султаном, а также и Королем Шведским, равно как и на могущие возникнуть в будущем войны между Францией и Великобританией, действие договора не распространяется, за исключением только того случая, если бы какая-либо другая держава присоединилась к врагам одной из договаривающихся сторон». Далее в проекте договора предусматривается помощь войсками или субсидиями, если бы одной из сторон угрожало вражеское нападение. Наиболее интересной является прибавленная к проекту секретная статья следующего содержания: «Хотя Англия и исключена из действия настоящего договора, все же условлено, что если эта держава, из ненависти к настоящему союзу, нападает на одну из договаривающихся сторон, на суше или на море, они будут действовать сообща и окажут друг другу помощь, обусловленную подписанным сего числа договором». Очевидно, статья эта, по мысли французского правительства, и заключала в себе центр тяжести всего соглашения, и она наглядно показывает, какие цели преследовала Франция при этой политической комбинации. Не опасаясь, однако, немедленных враждебных действий со стороны Англии, французское правительство стремилось всячески затянуть переговоры до окончания турецкой войны, предлагая свои услуги в качестве посредника, чтобы только не быть вынужденным принять участие в военных действиях. В этом отношении оно не останавливалось даже перед открытым признанием своей временной слабости и неспособности вследствие этого выполнить обязанности союзника.

Во Франции тем временем шли приготовления к собранию Генеральных Штатов, и королю, перед самым созывом народных представителей, представлялось тем более нежелательным возлагать на страну новые обязательства, вытекавшие из предположенного союза. «Только после того как внутренние дела Франции будут приведены в порядок и поколебавшийся кредит ее вновь восстановлен, – писал Сегюру граф Монморен, – Франция станет действительно полезным союзником, и заключаемые с ней союзы станут на самом деле внушительными. Таковы причины, которые в настоящее время побуждают Его Величество отсрочить приведение в исполнение решения об укреплении всеми силами связи с петербургским двором». «Король продолжает неизменно держаться системы единения с двумя императорскими дворами, – читаем мы в другом, письме Монморена, – и, хотя и усматривает в настоящее время существенные затруднения к заключению предположенного союза, все же полагает, что мы не должны прекращать работы по установлению его основ, с тем чтобы облечь их в соответственные формы, когда эти затруднения перестанут существовать. Это время наступит тогда, когда будет восстановлен мир между двумя императорскими дворами и Оттоманской Портой и когда будут окончательно разрешены все вопросы внутренней французской политики, т. е. по окончании собрания Генеральных Штатов». В Петербурге такой образ действий французского правительства вызывал вполне понятное нетерпение, а также обвинения в неискренности. В особенности Потемкин настаивал на необходимости не рассчитывать более на Францию и искать сближения с Англией. Сегюр, со своей стороны, указывал французскому правительству на опасность дальнейшего промедления, которое может привести к отказу России от заключения союза, вследствие чего Франция окажется вполне изолированной. «В случае отсрочки в заключении союза, – пишет он в одном из своих донесений, – мы в скором времени увидим здесь падение нашего кредита и нашего влияния». Все его старания убедить французское правительство в необходимости более энергичных выступлений оставались, однако, тщетными, и он продолжал получать из Парижа столь же бесцветные инструкции.