Анатомия невидимого убийства

Пролог

Люди часто думают, что насилие – это крики, шрамы и разбитая посуда. Но самый страшный кошмар всегда начинается с шёпота.

Психологический абьюз – это не удар кулаком. Это медленный, ювелирный геноцид твоей личности. Он начинается с ласкового: «Тебе показалось, родная, я этого не говорил». Продолжается фразой: «Ты слишком чувствительная, ты всё придумываешь». А заканчивается всё тем, что ты стоишь посреди комнаты и больше не веришь собственным глазам, своей памяти и своему разуму. Тебя аккуратно, шаг за шагом, лишают права доверять самой себе.

Это удушение тишиной. Это изоляция, когда вокруг тебя методично выжигают всех близких, внушая, что «весь мир против нас, и только я один тебя люблю». Это дрессировка чувством вины, когда ты извиняешься за то, что плачешь, за то, что дышишь, за то, что посмела иметь своё мнение. Ты превращаешься в послушный манекен в его руках, призрака, который перед каждым шагом мысленно спрашивает у него разрешения. Он забирает твою душу, пережевывает её и заставляет тебя благодарить его за это.

ВНИМАНИЕ! Книга содержит:

- Психологическое насилие и газлайтинг.

- Одержимость и преследование.

- Нецензурную лексику и откровенные сексуальные сцены (18+).

- Темы психических расстройств и саморазрушения.

Глава 1. Привычка выживать

Камилла была высокой, но хрупкой – так кажутся люди, которые слишком долго учились сжиматься в комок, чтобы не занимать чужого пространства. Длинные руки с тонкими пальцами она постоянно прятала в рукава свитера, даже в самую жару. Волосы — цвета топлёного шоколада — она стригла сама, потому что ненавидела, когда чужие руки касались её головы. Глаза — карие, с прозеленью, — всегда смотрели с настороженностью человека, который привык ждать удара. Никто не ударял. Но привычка осталась.

Детство в Орше хранилось в её памяти как старая фотография — выцветшие, размытые пятна. Мать работала медсестрой в районной поликлинике. От неё всегда пахло йодом и валерианой, а по воскресеньям — яблочными пирогами. Они жили в хрущёвке на первом этаже, и каждую весну за окном шумели старые тополя. Мать собирала тополиный пух, чтобы набить подушку дочери. «Пух хранит сны, — говорила она, — и не даёт им улететь». Камилла помнила, как мать вела её за руку в парк, покупала петушка на палочке, читала на ночь стихи Барто. Всё это оборвалось в один вечер.

Они возвращались от бабушки из соседнего посёлка. Тёмная трасса, мелкий дождь, встречная фура, которая вылетела на их полосу. Водитель не справился с управлением — и мать, сидевшая на переднем сиденье, даже не успела вскрикнуть. Камилла, которой тогда только исполнилось семь, сидела сзади. Удар отбросил её вперёд, правая нога застряла между смятой дверцей и каркасом сиденья. Осколки стекла и рваный металл вонзились в бедро так глубоко, что было видно кость, когда её вырезали из машины спасатели.

Мать погибла мгновенно. Камилла не видела её лица — его накрыли простынёй. Но она навсегда запомнила запах бензина, смешанного с кровью, и собственный крик, который не могла остановить несколько часов.

В больнице ей наложили сорок два шва. Шрам на внешней стороне бедра — заметная белая полоса — остался на всю жизнь. Она скрывала его под одеждой, но перед дождём он начинал ныть, и она знала: это не фантомная боль. Это память тела, которая не желает забывать день, когда она потеряла мать, и детство одновременно.

После похорон отец замкнулся. Он работал на заводе, но через полгода его уволили за прогулы — он запил так, что перестал просыпаться по утрам. Днём лежал на диване в гостиной, смотрел в потолок и молчал. Ночью ходил по комнате, бормотал о «расплате» и «проклятой фуре». Камилла, которой исполнилось восемь, взяла на себя дом: училась готовить, стирать, штопать его рубашки. Она быстро стала маленькой взрослой. Но внутри осталась той же девочкой, которая ждала, что мама вернётся и перевяжет её шрам так же нежно, как в шесть лет, когда Камилла упала с велосипеда. Мама не возвращалась.

Так прошло девять лет.

Отец, когда не пил, сидел в гараже и перебирал старые детали. Разговаривал мало и всё больше отворачивался, когда Камилла заходила в комнату. Она научилась не ждать его внимания — оно стало для неё роскошью, которую она больше не могла позволить.

В шестнадцать в их доме появилась Ирина. Полная, громкая, с рыжими крашеными волосами и запахом дешёвых сигарет. Она приехала из другого города, познакомилась с отцом в баре и через месяц перевезла к ним свои сумки, двух кошек и огромное трюмо[1]с треснутым зеркалом. Ирина сразу начала переставлять мебель — убрала мамин сервант, сняла со стен фотографии, сказала, что «старьё только пыль собирает».

Камилла молчала. Терпела. Пока Ирина не взяла в руки мамину кружку — ту, с треснувшей ручкой, которую мать любила и не выбрасывала. Камилла выхватила кружку, разбила её об пол и посмотрела на отца. Он стоял в дверях, красный, с бутылкой в руке, и впервые за много лет закричал на неё — так, что стёкла в шкафу задрожали.

— Ты не смеешь портить мою новую жизнь! — орал он, а Камилла смотрела на его трясущиеся губы и видела чужого человека.

Ирину это, кажется, забавляло. Она сидела на диване, красила губы помадой и улыбалась, как кошка, которая наконец поймала мышку.

Дом постепенно исчезал. Сначала пропали мамины книги — Ирина выбросила их в мусорный контейнер, сказав, что они «никудышные». Потом старая вышитая скатерть. Потом сам запах дома — ванили и старого дерева — сменился дешёвыми духами и табачным дымом. Камилла перестала чувствовать себя дочерью. Она стала квартиранткой, которую терпят лишь до поры.

Однажды она услышала, как Ирина говорит по телефону: «Эта девка ходит как привидение. Шрам у неё на ноге — гадость. Отец её даже не замечает». Камилла заперлась в ванной, долго смотрела на своё бедро, проводила пальцем по белой полосе и впервые подумала: может, она и правда призрак? Призрак той девочки, которая погибла вместе с матерью в тот вечер на трассе.

В семнадцать, сразу после выпускного, она собрала рюкзак, взяла деньги, которые мать оставила на сберегательной книжке — страховая выплата после аварии, которую Камилла получила по нотариальной доверенности, когда ей исполнилось шестнадцать, — и уехала в Минск. Отец не вышел её провожать — он спал в гараже, пьяный. Ирина стояла на пороге, курила, листала телефон. Когда автобус тронулся, Камилла даже не обернулась. Она знала: этот дом больше не её.

Первые две недели она жила в гостинице она окраине — десять белорусский рублей за койку в комнате на восемь человек. Там пахло чужими носками и варёной картошкой, а по ночам храпели дальнобойщики. Она встала в шесть утра, поехала в университет, стояла в очередях приёмной комиссии. Документы приняли, но сказали: «Вступительные экзамены — в середине июля. Ждите». Денег почти не осталось — хватило только на гречку, хлеб и тушёнку, которую она ела холодной.

Пыталась найти работу. Разносила флаеры, стояла на раздаче листовок, мыла полы в кафе — её уволили через три дня за случайно разбитую чашку. Никто не хотел брать семнадцатилетнюю девушку без опыта.

В конце июня она стояла у доски объявлений и вглядывалась в пёструю россыпь бумажек. И там, среди объявлений о сдаче комнат и продаже котят, увидела визитку с золотыми буквами: «Ночной клуб „Eclipse[2]“ приглашает танцовщиц. Оплата — от 1500 бел. руб[3]., плюс чаевые. Гибкий график». Ни адреса — только телефон.

Она перечитала объявление пять раз. Её казалось, что мир разделили на две половины: та, где она студентка-психолог, и та, куда нельзя заходить, если хочешь потом смотреть на себя в зеркало. Но зеркало в гостинице было треснутым. В нём она всё равно не сидела своего отражения.

Она позвонила вечером того же дня. Женский голос в трубке был спокойным, без тени удивления:

— Приходи завтра в девять вечера в клуб «Eclipse». Адрес пробьёшь по картам. С собой ничего не бери. Будь в обуви на каблуках, если есть. Посмотрим, что ты умеешь

Камилла не умела ничего. Но она взяла последние пятьдесят рублей и купила босоножки на шпильке в секонд-хенде.

В клубе было душно — пахло табаком, дешёвым парфюмом и потом. На сцене в свете софитов изгибалась девушка в красных перьях. Администраторша Роза — высокая, с короткой стрижкой и лицом, которое не выдавало возраста, — окинула Камиллу долгим взглядом.

— Ты тощая, — сказала она без жестокости. скорее констатируя факт. — Но ноги длинные, руки гибкие. Глаза испуганные — но это лечится сценой. Снимай штаны, я посмотрю, есть ли татуировки.

Камилла внутренне сжалась, но послушно стянула джинсы.

— Чистая. Это хорошо. Завтра — пробный выход. Танцевать ты, наверное, не умеешь, но научим. Тут не балет. Пластика, харизма, наглость. Работать будешь в маске — у нас так принято. Клиентам нравится тайна. Псевдоним придумаешь сама.

Камилла кивнула. Ей было страшно, но она согласилась. Потому что отступать было некуда.

На следующий день она вышла на сцену в чёрной полумаске, усыпанной блёстками. Смотрела в потолок, в зеркальные шары, но только не в лица мужчин за столиками. Тело слушалось плохо, она была деревянной. Но Роза потом сказала: «Ты держалась. Завтра — второй слот. Работаем над раскрепощением».

К концу первой недели Камилла научилась отключаться. Она не чувствовала ни стыда, ни страха — только пустоту, которая заполнялась музыкой и светом. Маска стала её защитой. Под ней она могла быть кем угодно — только не собой.

Она взяла псевдоним «Лола». Потому что так звали её любимую куклу в детстве — единственную, которую мать сшила ей своими руками.

График был гибким — можно было выходить, когда захочешь, главное — заранее расписывать дни. Камилла работала пять дней в неделю: с понедельника по пятницу. Суббота и воскресенье она брала выходные. Роза сначала удивилась:

— В выходные самые жирные чаевые. Ты уверена?

— Уверена, — ответила Камилла.

Она не объяснила, что ей нужно два дня подряд, чтобы прийти в себя. Чтобы смыть с себя этот запах табака и чужих взглядов. Чтобы снова стать собой — Камиллой, студенткой, человеком, а не Лолой в маске. Роза пожала плечами и согласилась — в будни тоже были клиенты, а Камилла уже показывала хорошие результаты.

Первую зарплату — тысячу рублей — она получила через десять дней. Это были огромные для неё деньги. Она сняла маленькую студию на окраине, купила нормальную еду, летнюю одежду. Перестала ходить пешком через полгорода, начала ездить на метро. Впервые за долгое время она не боялась завтрашнего дня.

А через месяц случилось самое главное: она сдала вступительные экзамены и поступила на психологический факультет. Когда ей объявили, что она студентка, Камилла расплакалась прямо в коридоре приёмной комиссии — от счастья, от усталости, от того, что ей удалось выжить.

Днём она ходил на лекции, слушала про бессознательные и защитные механизмы. Ночью выходила на сцену в маске под псевдонимом «Лола». Ей казалось, что она изучает саму себя. И чем дальше, тем больше понимала: маска на лице и маски, которые она носила в Орше — одно и то же. Просто теперь за них платили деньги.

Шрам на бедре она больше не пыталась прятать под колготками и юбками. Но иногда, дома, после душа, она садилась на пол, гладила белую полосу и вспоминала мать.

— Ты хотела, чтобы я училась, — шептала она в пустоту. — Чтобы я была человеком. Я учусь. Я человек. Просто у меня теперь две жизни. Одна осталась в той машине. Вторая — вот она, здесь.

Она сжимала пальцы на шраме и чувствовала под ними холод — точно тот самый металл, что врезался в неё тогда.

— И я не дам ей умереть.

Глава 2. Солнечный зайчик в тёмной комнате

Камилла

Я любила свой универ не за архитектуру, не за эту пафосную «атмосферу настоящего вуза» и уж точно не за пары, которые начинались так рано, будто преподаватели специально хотели проверить, сколько человек вообще способно проснуться до рассвета.

Я любила это место по одной из немногих причин: там меня ждала Кира. Даже если день шёл наперекосяк, даже если после ночной смены в «Eclipse» глаза слипались уже на второй минуте лекции, стоило только увидеть её — и дышать становилось чуть легче. Она влетала в аудиторию, как маленький рыжий ураган: кудряшки цвета раскалённой меди летели во все стороны, веснушки на лице будто вспыхивали, а в тёмно-карих глазах плясали вечные азартные искры. И мир вокруг мгновенно терял свою серую удушливость.

Сегодня мы сидели на общей психологии, старательно делали вид, что конспектируем тему когнитивных процессов, а на деле делили на двоих плитку шоколадка и тихо хихикали. Преподаватель, сам того не замечая, уже третий раз повторял одну и ту же фразу, и это было настолько комично, что удержаться было невозможно.

— Если он ещё раз скажет «это важно», я сама себе поставлю зачёт и уйду, — прошептала Кира, едва шевеля губами.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос.

— Ты не можешь поставить себе зачёт. У тебя почерк такой, будто ты пишешь левой ногой во время землетрясения.

Кира скорчила обиженную гримасу, в которой не было ни капли настоящей обиды — только весёлое возмущение.

— Это не почерк, Наумова. Это шифр. Мой личный защитный механизм от преподавателей. Они видят эти каракули и думают: «Лучше поставлю ей зачёт автоматом, пока она не решила прочесть это вслух и не призвала кого-нибудь».

Я всё-таки не удержалась — тихо уткнулась в сложенные на парте руки, плечи мои судорожно затряслись от смеха. И в этот момент мне вдруг стало тепло — не от стаканчика с остывшим кофе и не от шоколада, которую я уплетала между делом, а от того, что в этом огромном чужом городе у меня есть человек, с которым можно быть смешной, нелепой и совершенно не идеальной. И это будет абсолютно нормально.

Иногда мне казалось, что наша дружба — единственная нить, которая не даёт мне окончательно врасти в лёд собственного прошлого.

Кира появилась в моей жизни как солнечный зайчик, который без спроса решил поселиться в моей тёмной комнате. Она всегда махала рукой на любые попытки холёных девочек из группы дать ей совет, как укротить её непослушные волосы: «Это моя львиная грива, пусть живёт своей жизнью». А когда кто-то удивлялся, откуда в неё столько неиссякаемой энергии, она лишь пожимала плечами и говорила: «Я робот на батарейках, только вместо батареек — шоколад и чужой смех». И хохотала так звонко, что поворачивались даже те, кто сидел на самых дальних рядах.

Она часто рассказывала мне про свой родной Борисов — маленький город в часе езды от Минска, где все знали друг друга в лицо, а главными достопримечательностями были река Березина и старый кинотеатр. Про отца, который возвращался с завода уставшим и молчаливым, и про маму — учительницу литературы, которая до глубокой ночи проверяла стопки школьных тетрадей под тусклым светом настольной лампы.

Кира была старшей из троих детей и с детства привыкла тянуть на себе половину дома: приготовить ужин, убрать, погулять с младшими, а потом ещё и помочь маме с тетрадями. Она делала это не из желания казаться героиней, а потому, что в её мире действовало простое правило: если не я, то кто?

Именно поэтому она и пошла на психфак. Хотела научиться чувствовать ту тонкую грань, где заканчивается искренняя забота о близких и начинается банальное «использование». Хотела понять, как поддерживать других, не превращаясь в бесплатное решение чужих проблем. Училась говорить твёрдое «сейчас я не могу» и не выжигать себя изнутри чувством вины.

Для меня Кира стала первым человеком за много лет, с которым не нужно было надевать броню. С ней можно было молчать часами, не чувствуя неловкости. Можно было признаться, что день вышел ужасным. И можно было искренне смеяться над самыми глупыми вещами на свете, не боясь показаться странной или уязвимой.

Мы познакомились в наш самый первый учебный день на первом курсе, два года назад. Обе опоздали — словно сама судьба подстроила эту неловкую паузу, чтобы столкнуть нас лбами. Я вбежала в аудиторию, когда преподаватель уже вовсю что-то диктовал, и с ужасом увидела, что все места заняты. Свободной оставалась только одна парта на заднем ряду. В тот же момент в двери, тяжело дыша и судорожно поправляя сползающий рюкзак, влетела эта рыжая, веснушчатая, взъерошенная девушка с таким взглядом, будто хотела сказать: «Я ненавижу опаздывать, но сейчас уже ничего не поделать».

Мы переглянулись, одновременно выдохнули и, не сговариваясь, двинулись к той самой пустой парте.

— Ну вот, — тихо пробормотала Кира, доставая тетрадь и ручку с таким строгим видом, будто собиралась не лекцию записывать, а подписывать важный документ. — Теперь мы официально в списке злостных нарушителей. Надеюсь, он не станет устраивать показательную порку на первой же лекции.

Я слабо улыбнулась.

— Думаю, если мы сделаем очень раскаявшиеся лица, нас пожалеют.

— Я не умею выглядеть раскаявшейся, — честно призналась она, сдувая с лба непослушную рыжую прядь. — Зато могу изобразить глубокую ментальную усталость. Это почти одно и то же.

С того самого дня мы больше не рассаживались. Словно нашли друг в друге что-то своё, родное, потерянное давным-давно. Дружба сложилась быстро и легко — так бывает, когда не нужно строить из себя кого-то другого.

Со временем я смогла открыть ей то, о чём не говорила никому. Рассказала про ту страшную трассу под Оршей, про маму, про то, как отец медленно тонул в алкоголе, про его новую пассию Ирину, про свой переезд в Минск и про «Eclipse». Рассказала про то, как ужасно и холодно мне было одной в этом городе.

Кира не стала сыпать банальными утешениями, не стала говорить «всё будет хорошо» или «время лечит». Она просто долго сидела рядом, молча сжимая мою холодную ладонь, а потом тихо произнесла:

— Если ты не захочешь больше никогда к этому возвращаться — мы не будем. Но если вдруг захочешь выговориться — я всегда здесь. И я никогда не буду делать вид, что всё нормально, если тебе больно.

Именно тогда я поняла, что это и есть настоящая дружба. Это когда тебя принимают не только сильной и собранной, но и тогда, когда ты рассыпаешься на сотни мелких осколков. И не пытаются склеить тебя наспех, а просто сидят рядом в темноте, пока ты не соберёшься сама.

— --------------

После пар мы привычно пошли в наше любимое маленькое кафе. Бариста за стойкой уже знал нас наизусть: мне сразу начал готовить холодный бамбл, а Кире — большой стакан горячего какао, потому что, по её словам, «без жидкого шоколада до вечера она просто не дотянет».

— Слушай, — сказала Кира, медленно помешивая ложечкой сахар, который сама же никогда не добавляла в напитки, — у тебя ведь сегодня ночная смена в «Eclipse». Ты как вообще, вывезешь? Выглядишь бледной.

Я сделала глоток горчащего кофе и слегка пожала плечами:

— Вывезу. Слот в середине ночи, так что успею поспать пару часов до выхода. Я уже привыкла, Кир.

— Ты привыкла выживать, Ками, — тихо поправила она меня, и в её тёмно-карих глазах проскользнула взрослая, глубокая печаль. — А это разные вещи.

Я не стала отвечать. Лишь посмотрела в окно на минский проспект, не подозревая, что уже скоро моя привычная, выверенная жизнь разлетится вдребезги, а на её руинах появится человек, который превратит выживание в совершенно иной, опасный ритуал.

Глава 3. Здесь правила Лола

Камилла

В «Eclipse» всё было продумано до мелочей: приглушённый, интимный свет, тяжёлые бордовые шторы из бархата, музыка, которая заставляла кровь бежать быстрее. Клуб пах качественным табачным дымом, разлитым джином и разгорячёнными мужскими телами.

Здесь люди прятались от своей серой реальности. А я пряталась от себя.

Для всего этого пёстрого, шумного зала Камилла Наумова переставала существовать в ту самую секунду, когда за мной закрывалась дверь гримёрки. Здесь правила Лола.

Я выходила на сцену и сразу переставала быть собой. Лола была другой: она двигалась на пилоне плавно, почти лениво, гипнотизируя зрителей медленными, кошачьими прогибами длинного тела. Высокий металлический пилон, уходивший под самый потолок, казался игрушкой в её руках. Чулки в купную сетку частично закрывали шрам на внешней стороне бедра. Белая линия всё равно просвечивала между узорами, но Лола умела делать его часть шоу — заставляя мужчин платить за право просто посмотреть на него.

Я специально оставляла открытой только часть лица — глаза и губы, остальное прятала за маской. Так получалось идеально: зрители могли додумать себе любой образ, а настоящую меня никто из них не видел.

Музыка накрывала волнами цветные, лучи софитов скользили по влажной коже, и в какой-то момент я вообще переставала замечать лица. Оставались только ритм, движения и моё собственное дыхание, которое я научилась держать под строгим контролем. Я знала: стоит мне позволить себе хоть на секунду почувствовать, сколько липких мужских глаз сейчас приковано к моему телу, — и я замру на месте. Поэтому я смотрела сквозь них, поверх них, в точку где-то над дальним столиком, и позволяла телу делать то, чему оно научилось за последние годы. ---------------

В ту ночь в VIP-ложе было шумно.

Валеватый Роман Сергеевич сидел в полумраке глубокого кожаного дивана, закинув ногу на ногу. Его огромная фигура — метр девяносто семь чистых мышц — доминировала над пространством. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, обнажая черные плотные татуировки, выползающие из-под ворота на шею и покрывающие руки до самых запястий.

Роман медленно затягивался сигаретой. Густой, серый дым плавно вырывался из его губ, тая под потоком ложи. В другой руке он лениво покручивал стакан с виски, лед в котором тихо звякал в такт басам.

Рядом с ним сидел его лучший друг, Влад Исаев — сухопарый, циничный парень с вечной ухмылкой на бледном лице и холодными глазами дельца — лениво стряхивал пепел свое сигареты в хрустальную пепельницу, переговаривая с кем-то из местных авторитетов.

Влад был единственным, кто знал, откуда у Ромы берутся шальные деньги на покупку новых фитнес-центров. Крипта, серые схемы по обналичиванию, транзит запрещённых веществ через подставные склады — Валеватый не брезговал ничем, что пахло быстрой наживой и властью. Но даже Влад не подозревал, какая чёрная гниль медленно разъедает разум его друга изнутри.

— Посмотри на ту, что на третьем пилоне, — лениво кивнул Влад, затягиваясь сигаретой. — Хороша. Ноги бесконечные.

Роман медленно перевёл взгляд ледяных голубых глаз на сцену.

И замер.

Сигарета в его пальцах застыла в миллиметре от губ. Лола на сцене как раз медленно опускалась в глубокий эротичный партер, выгибая спину. Её бёдра двигались идеально в такт тяжёлому биту. Это не была похоть в чистом виде — это был мгновенный, парализующий укол глубокой, нарциссической одержимости. Его внутренний зверь, тот самый, что по ночам отзывался на имя Егор, глухо зарычал в глубине подсознания.

«Хочу. Моё»

Роман медленно затянулся снова, не сводя тяжёлого взгляда с девушке в чёрной маске.

— Узнай, кто она, — не оборачиваясь к другу, глухо, с трудом сдерживая вибрирующее напряжение в голосе, произнёс он.

Влад хмыкнул, выдыхая дым через нос?

— Она не общается с клиентами, Ром. Лола — местная недотрога.Танцует, забирает деньги и уходит. Маску не снимает никогда.

— Мне плевать. ---------------

В середине смены я мельком заметила, как администратор — Роза кивнула мне из-за кулис. Такой короткий, почти незаметный жест: «подожди после номера». Я не придала этому значения. В «Eclipse» вечно что-то случалось: забытый реквизит, перепутанные слоты, чей-то срочный звонок. К концу выступления я уже не думала ни о чём, кроме того, как бы поскорее снять туфли, которые к этому часу казались свинцовыми, и умыться.

В ту ночь я получила рекордные чаевые. Когда я спустилась со сцены и подошла к Розе, она протянула мне конверт, в котором лежала пачка крупных купюр.

— Тебе. Чаевые. От одного гостя.

Я приподняла брови.

— Кто?

Она пожала плечами.

— Аноним. Сказал, что ты этого заслуживаешь, — улыбнулась Роза, но в её улыбке не было тепла.

Без записки. Без имени. Только холодный, демонстративный, невероятно дорогой жест чужого превосходства.

Я приоткрыла край конверта. Внутри лежала пачка новеньких купюр. Сумма внутри была слишком большой, чтобы быть случайной. Кто-то не просто оценил танец — кто-то выделил меня.

Я сухо хмыкнула, сдержанно кивнула Розе, спрятала конверт на самое дно сумки и пошла в гримёрку смывать с лица косметику. Мне было абсолютно все равно, какой очередной богатый ублюдок решил поиграть в щедрого покровителя.