Анатомия невидимого убийства

Глава 4. День без Лолы

Камилла

Я проснулась и несколько секунд лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к гулкой тишине. И тут меня накрыло внезапным, почти невесомым облегчением: суббота.

Выходной.

Никаких смен в «Eclipse», никакой Лолы, никакой необходимости заталкивать себя как можно глубже в темноту, чтобы чужие глаза не дай бог не дотянулись до настоящей меня. Сегодня можно быть просто Камиллой.

Сумка, на самом дне которой лежал тот самый конверт, стояла у двери, как обычно. Вчера сначала всё было как обычно: музыка, свет, чужие глаза, а после — администратор кивает из-за кулис, потом протягивает этот конверт: «Тебе. От гостя. Аноним». Я взяла его, сунула в сумку, практически не глядя. Сумма была больше обычной — это я успела заметить. Но разбираться, кто и зачем, сил уже не было. Хотелось только снять туфли и просто выдохнуть.

И вот теперь утро. Конверт там. Лежит. И я абсолютно не понимаю, что с ним делать дальше. Не потому что страшно или жутко. Просто… непривычно. Словно в твой давно выверенный маршрут вдруг вставили лишнюю остановку, и ты не понимаешь, зачем она тут, но и сойти негде.

— Ладно, — сказала я вслух пустой комнате, проверяя, насколько ровно звучит собственный голос. — Пусть пока полежит. Сегодня я не хочу о нём думать.

Я села на кровати и сладко потянулась. По спине пробежала приятная волна — тело само радовалось тому, что ему не нужно никуда спешить. На кухне было тихо, и эта тишина впервые за долгое время казалась уютной, а не давящей. Я сознательно отказалась цепляться за тревожные мысли. Сегодня у меня было законное право просто выдохнуть.

Телефон на тумбочке коротко пискнул. Сообщение от Киры:

«Я уже у твоего подъезда. Если ты сейчас напишешь „ещё пять минут“, я войду сама, потому что у меня есть план, и он не терпит промедления».

Я невольно улыбнулась, набрав ответ:

«Какой ещё план?»

«План „вытащить тебя из собственной головы и закинуть в нормальную жизнь“. Одевайся. Через три минуты я звоню в дверь. Не откроешь — начну петь прямо на площадке. А ты знаешь, я пою так, что голуби с карнизов падают без сознания!»

Через две минуты я уже стояла в коридоре, натягивая свитер и тихо смеясь. Кира действительно зазвонила ровно через три минуты. Она ворвалась в квартиру раскрасневшаяся от холодного ветра, с двумя бумажными стаканами в руках, будто принесла с собой немного бодрости на двоих.

— Я взяла тебе бамбл! — торжественно объявила она, вручая мне стакан. — Только лёд, кофе и сок. Без сиропа, как ты любишь. И да, я стояла над бариста и следила, чтобы он не схитрил и не плеснул туда хоть каплю сладкого. Я смотрела на него так, будто у меня рентгеновское зрение и я вижу каждую молекулу сиропа. Он смотрел на меня как на сумасшедшую!

Я сделала большой глоток. Горько-кислый прохладный вкус обжёг язык, и внутри что-то окончательно встало на свои места. Не «всё идеально», нет. Просто «прямо сейчас – нормально».

— И какая у нашего отряда миссия? — спросила я, застёгивая куртку.

Кира хитро прищурилась, её рыжие кудряшки взлетели, как будто даже они хотели участвовать в этом плане.

— Миссия «Забыть, что где-то существуют клубы, маски и дурацкие конверты». Сегодня мы делаем только то, что не имеет абсолютно никакого практического смысла. Только чистое, беспримесное веселье!

— --------------

Октябрьский Минск всегда казался мне нарисованным простым карандашом. Серые многоэтажки, серые израненные кроны деревьев, серый влажный асфальт, блестящий от бесконечной измороси. Этот город не пытался кому-то понравиться, и именно за это я его любила. Он был равнодушным, огромным и давал главное — редкую возможность затеряться в толпе.

Мы пошли не спеша, просто по улицам, где субботний город ещё не успел стать шумным. Ветер упорно путался в огненной гриве Киры, и она каждый раз отмахивалась от него, как от назойливого поклонника:

— Ну всё, хватит! У меня и так тут ураган пятой категории, не надо мне помогать!

Я смеялась, и этот смех прорывался изнутри так легко и просто, что мне даже становилось неловко. Словно я слишком долго запрещала себе смеяться вот так – без оглядки, без ожидания удара в спину.

В какой-то момент мы забрели в старый тихий сквер, где у детской площадки стояла покосившаяся карусель. Она выглядела так, будто её забросили здесь лет десять назад, но всё ещё упорно надеялась, что кто-нибудь придёт и раскрутит её.

— Спорим, она крутится, — заявила Кира, подходя к карусели и хватаясь за ржавый поручень.

— Кира, ей лет сто. И она наверняка давно уже приросла к земле.

— Приросла — не приросла, мы не сдаёмся без боя.

Я покачала головой, но подошла, взялась за противоположный поручень. Мы толкнули. Карусель тяжело скрипнула, застонала, будто обиделась, что её потревожили, но… поддалась. Медленно, неохотно, но поехала по кругу.

— Видишь! — радостно крикнула Кира, когда мы сделали первый полный оборот. — Она живая! Просто ей нужно было, чтобы кто-то в неё поверил!

Мы запрыгнули на неё кружились до тех пор, пока не закружилась голова, а смех не стал громче ветра. Когда карусель наконец остановилась, мы опустились прямо на мокрую скамейку рядом, пытаясь перевести дыхание.

— Знаешь, что самое классное в таких днях? — сказала Кира, запрокинув голову и глядя в серое небо, где медленно плыли рваные облака. — В такие дни можно быть просто человеком. Просто сидеть, болтать и вообще ни о чём не переживать.

Я кивнула.

И в этот момент я вдруг осознала, что правда не думаю про конверт. Не специально, не «запрещая себе», а просто потому, что старя карусель, ледяной ветер и Кира вытеснили эти мысли на самый край сознания, где они сидели тихо и не смели мешать.

Потом мы забрели в крошечный винтажный магазинчик во дворах. Там пахло старыми книгами, сушёными травами т древесной пылью. На полках пылились странные вещи: пожелтевшие открытки, чашки с отбитыми ручками, книги на немецком языке и мягкие игрушки, которые выглядели так, будто их любили слишком сильно.

Кира тут же схватила плюшевого енота без одного глаза и с перекошенной мордой.

— Он будет нашим официальным талисманом, — строго заявила она. – Посмотри на него. Он видел жизнь. Он знает, что бывает паршиво, но всё равно улыбается.

— У него не улыбка, Кира, у него шрам на морде и перекошенный рот.

— Тем лучше. Зато он искренний.

Мы купили енота за смешные три рюбля, вышли на улицу и пошли дальше. Болтали о пустяках: о том, что у нового чая в университетской столовой вкус мыла, о том, как преподу по психологии стоит выдать премию за способность усыпить аудиторию за три минуты, и о том, как смешно выглядит человек, который пытается быстро идти по лужам и не пролить ни кофе, налитый до самых краёв.

У лотков с уличной едой Кира заявила:

— Сегодня мы нарушаем все законы диетологии. Едим то, что вкусно, а не то, что полезно.

— Договорились, — с готовностью согласилась я.

Мы стояли у лотка и ели обжигающе горячие бутерброды с расплавленным сыром и грибами. И это было так по-простому, так тепло, что я физически ощутила, как с моих плеч сползает тяжёлый, невидимый панцирь, который я носила, не снимая последние годы.

— --------------

К вечеру мы вернулись ко мне в студию. Квартира была маленькой, но сегодня она казалась настоящей крепостью — местом, куда не способны дотянуться чужие взгляды и неясные конверты.

Кира тут же устроилась на диване, обняв нашего одноглазого енота.

— Вот теперь мы дома, — заявила она, устраиваясь поудобнее. — Сегодня мы устраиваем вечер «ничего не решаем». Будем смотреть что-нибудь глупое, смеяться над самыми плохими шутками и есть то, что хочется.

Мы включили старый комедийный сериал, который оба терпеть не могли, но который почему-то всегда заставлял нас смеяться до слёз. Я сидела, поджав ноги, и впервые за долгое время чувствовала, что мне не нужно никуда спешить, не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно быть кем-то, кроме себя.

— Знаешь, — тихо сказала Кира, не отрывая взгляда от экрана, — иногда самое сложное — это разрешить себе выдохнуть. Не думать, не анализировать, не искать подвох. Просто сказать: «Сегодня я отдыхаю».

Я посмотрела на её профиль в полумраке комнаты и тихо произнесла:

— Спасибо тебе. За то, что вытащила меня.

Кира пожала плечами, но в её глазах вспыхнуло столько искреннего тепла, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Всегда, Ками. Я всегда буду тем человеком, который притащит тебе бамбл и заставит тебя крутить ржавую карусель. Даже если она не крутится. Особенно если она не крутится.

Мы досмотрели серию, потом ещё одну, а потом просто сидели в тишине, слушая, как за окном шумит вечерний Минск.

Когда Кира уснула прямо на диване, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плюшевый бок енота, я аккуратно укрыла её пледом. Постояла ещё пару секунд, разглядывая её спокойное, беззаботное лицо, и тихо шепнула:

— Спасибо.

Я легла на свою кровать, закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без тревожных мыслей, без образов полутёмного зала, без ощущения чужого взгляда. Просто уснула, зная, что рядом есть кто-то свой.

— --------------

А утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, я открыла глаза и на секунду забыла обо всём.

Потом вспомнила про конверт в сумке. Не стала ни злиться, ни пугаться, ни выстраивать сложных психологических гипотез.

Просто подумала: «Ну, лежит и лежит. Пусть пока будет».

Я улыбнулась уголком губ. Сегодня мне вполне хватало, что Кира мирно спит на диване, енот смотрит на мир своим единственным стеклянным глазом, а на столе стоит недопитый вчерашний кофе. И прямо сейчас этого было более чем достаточно.

Глава 5. Цена прикосновения

Камилла

Выходные с подругой пролетели мгновенно. А за ними пришёл серый понедельник – не помню даже, как прошёл. Я двигалась на автомате, будто кто-то поставил у меня внутри режим «энергосбережение» и теперь я работала на остатках заряда.

В памяти остались обрывки: скрип мела по доске, запах кофе в аудитории, чьи-то чужие голоса, сливающиеся в ровный гул.

Кира пыталась вытащить меня из этой прострации: подсовывала шоколадку, шептала что-то про преподавателя, который снова перепутал даты, рассказывала про младших братьев, которые устроили дома мини-революцию против уборки. Я кивала, слушала, иногда даже вставляла пару слов, но всё это было как через толстое стекло. Реальность казалась приглушённой, будто кто-то убавил яркость. Я чувствовала себя отвратительной подругой. Обязательно нужно будет отплатить ей чем-нибудь хорошим.

После — снова дорога в клуб, где реальность становилась чуть более резкой, но при этом какой-то ненастоящей, будто я смотрю на всё это со стороны.

Кое-как я добралась до дома вечером. Сил не осталось даже на то, чтобы снять уличную одежду. Я просто упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, такой, когда утром не сразу пронимаешь, где ты.

---------------

Вторник начался так, будто кто-то наконец-то убавил громкость у этого бесконечного шума в голове. Я проснулась чуть раньше обычного, и вместо того, чтобы лежать, пялясь в потолок, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу сделать что-нибудь приятное.

И я сделала. Забежала в нашу любимую кофейню – ту самую, где бариста уже узнавал меня по походке. Взяла бамбл – как я люблю и какао для Киры. Хотелось порадовать её хоть немного – так же, как она каждый день радует меня.

Когда я вошла в аудиторию, Кира уже сидела на нашем месте, листала конспект и одновременно пыталась укротить свои кудряшки – безуспешно, конечно.

— Это мне?

Я на секунду выдержала паузу, а потом нарочно сказала с самым серьёзным видом:

— Нет, я себе два купила.

Кира посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых мелькнуло сначала недоумение, а потом – обида, тут же сменившаяся весёлым возмущением.

Я не выдержала и рассмеялась в голос.

— Ну конечно тебе! – сказала я, всё ещё хихикая.

Кира фыркнула, но тут же расплылась в улыбке.

— Очень смешно, – пробормотала она, закатывая глаза. — Ты чудо, — выдохнула она, обхватив стаканчик обеими руками. – Я сегодня вообще не выспалась. Меня как будто собрали и принесли.

— Тогда будем держаться друг за друга, чтобы не упасть.

Пары шли, на удивление, легко. На этот раз я не просто кивала и улыбалась, когда Кира пыталась меня развеселить. Сегодня я сама искала поводы для смеха. Когда преподаватель с гордым видом вывел на экран презентацию с гигантской опечаткой «психопаты высшей категории» вместо «психологи», я наклонилась к Кире и прошептала:

— Кажется, наш факультет только что официально признал правду.

Кира сдавленно хрюкнула, тут же зажала рот обеими руками, но из груди всё равно рвался смех. Она смотрела на меня так, будто хотела одновременно и убить, и обнять.

— Ты невозможная, — прошептала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Если меня выгонят с пары, это будет на своей совести.

— Зато уйдёшь с улыбкой, — подмигнула я.

На перерыве мы вышли в коридор, где было чуть тише и можно было уже не прятать смех. Кира прислонилась к стене и выдохнула:

— У меня пресс болит от смеха. Серьёзно. Я не помню, когда последний раз так хохотала.

— Значит, моя миссия выполнена. Держи ещё одну, чтобы эффект не пропадал. Знаешь, как называется суп из одной рыбы? – я сделала театральную паузу.

— Ну, не тяни.

— Уха. А как из большого количества рыб? – я широко улыбнулась. – Уха-ха-ха-ха!

Кира на секунду замерла, а потом расхохоталась так громко, что несколько ребят из соседней группы обернулись.

— Боже, это ужасно, — сквозь смех выдавила она. – Самая плохая шутка, которую я слышала за всю свою жизнь.

— Именно поэтому она обязана была прозвучать, — важно кивнула я. – Чтобы день не был сильно серьёзным.

После пар мы не пошли в кафе – вместо этого просто пошли гулять. Шли по улицам Минска, не выбирая маршрута, сворачивали туда, куда хотелось в эту минуту. Болтали обо всём и ни о чём.

Ветер трепал её кудряшки, а я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю минуты до конца дня. Сегодня я не просто держалась на плаву – я сама кого-то держала. И от этого становилось чуть легче дышать.

Но день не может длиться вечно. Солнце медленно сползало к горизонту, тени становились длиннее, а в груди снова появлялось это привычное, тяжёлое предчувствие. Время поджимало.

— Мне пора, — сказала я, когда мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились: её – к дому, мой – к клубу.

— Если будет тяжело, — тихо сказала она, — просто позвони. Даже если нельзя будет говорить. Просто позвони, и я буду сидеть на линии и дышать. Ладно?

Я кивнула. Не потому что верила, что позвоню, а потому что от самой возможности становилось чуть легче.

---------------

Я пришла в «Eclipse» как обычно: через чёрный ход, мимо охранника, который кивнул мне так, будто мы с ним сто лет знакомы, хотя я не знала ни его имени, ни истории его жизни.

Всё шло по накатанной: гримёрка, костюм, маска. Роза поймала меня у двери в зал и, не глядя в глаза, тихо сказала:

— Сегодня у тебя приват в VIP-кабинке.

Внутри всё сжалось, как от удара.

— Я не беру приваты, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты же знаешь.

Она поморщилась, будто ей самой было неловко.

— Знаю. Но это важный гость. Он захотел именно тебя. Я честно предлагала ему других, но он стоял на своём. Для клуба это важно. Рейтинг, репутация… Ты понимаешь.

Я понимала. Слишком хорошо. В «Eclipse» не спрашивают, хочешь ли ты. Здесь говорят: «надо». И ты киваешь, потому что иначе не будет денег, а деньги нужны. Всегда.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь не выдать, как внутри всё дрожит. – Где?

— Кабинка шесть. Он уже там.

В клубе было душно, но в VIP-кабинке для приватных танцев пахло прохладой и кожей. Я вошла туда, мягко ступая на высоких каблуках. На мне было тонкое бельё и маска из чёрного кружева, скрывающая верхнюю половину лица.

Мужчина сидел на низком диване. В полумраке его лица не было видно, да и меня это не сильно интересовало, фигура казалась пугающе огромной, плечи загораживали свет от настенного бра. Когда я приблизилась, он не сделал ни единого движения, лишь его голубые глаза, казавшиеся в темноте фосфоресцирующими, впились в моё лицо.

Я начала танец. Музыка лилась медленно, утягивая в транс. Повернувшись спиной, скользнула ладонями по его коленям, чувствуя под пальцами жёсткую ткань брюк и стальное напряжение его мышц. Этот мужчина пугал своим спокойствием — он не пытался схватить за бедра, как делали другие, он просто впитывал меня взглядом.

Я повернулась, медленно приподнимая край полупрозрачной накидки, и в этот момент тусклый свет упал на моё правое бедро.

Белый, рваный шрам. Он резко выделялся на фоне моей нежной кожи.

---------------

Зрачки Ромы мгновенно расширились. Он подался вперед, его тяжёлое дыхание коснулось её живота. Этот шрам… он делал её несовершенной для всего мира, но идеальной для него. Сломанная игрушка. Её нужно было забрать, подчинить, спрятать от чужих глаз.

Он медленно протянул руку, покрытую татуировками, и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по шраму. Она вздрогнула от этого прикосновения — оно было странным, не похотливым, а каким-то… исследовательским. Словно патологоанатом изучал надрез.

— Красиво, — тихо, почти ласково произнёс он.

---------------

Камилла

Его голос обволакивал, проникал под кожу, вызывая лёгкую дрожь отвращения и странного предчувствия.

Я отстранилась, завершая танец. Мужчина поднялся, молча положил на столик стопку денег, превышающую стоимость привата раз в пять, и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и едва уловимый запах табака.

Я осталась стоять в пустой кабинке, посмотрела на деньги, затем на зашторенную дверь. Сердце почему-то стучало слишком быстро.

— Псих, — пробурчала я себе под нос, как будто боясь, что кто-то может услышать.

Мой взгляд упал на стол. Меня насторожила сумма, которую он оставил. Это же не он анонимно передавал конверт? Нет… Нет-нет-нет. Это просто моя паранойя. Совпадение. Так же бывает? Это просто очередной мажорчик, который раскидывается деньгами своего папаши. Буду считать, что это просто удача, не хочу всё усложнять. Нужно просто радоваться деньгам. Да, так и сделаю.

Глава 6. Анатомия послушания

Камилла

Проснулась я на следующий день не от будильника, а от того, что солнце настойчиво лезло в глаза сквозь щель в шторах. Я потянулась, зевнула, пару секунд полежала, собираясь с мыслями, а потом всё-таки сползла с кровати.

На парах почти ничего не запомнила – да и не старалась. Сидела рядом с Кирой, слушала её шёпот и что-то отвечала. В тетради снова появились скорее узоры и мелкие зарисовки, чем конспект, но мне было нормально. Главное – рядом была Кира, и от этого даже самые скучные лекции звучали не так угнетающе.

После пар я вдруг поймала себя на мысли, что не хочу просто идти домой или снова гулять по улицам. Хотелось чего-то другого – выплеснуть накопившееся, почувствовать, как тело реально работает, а не просто механически переставляет ноги.

Ещё и пара по физкультуре отменилась: прямо перед занятием преподавателя вызвали в деканат. Мы так и просидели всю пару в раздевалке – кто-то шептался о чём-то своём, кто-то листал ленту в телефоне, а я просто смотрела на свои кроссовки и чувствовала, как внутри растёт это неприятное ощущение пустоты: будто у меня отобрали тот самый способ вернуть себе равновесие.

Я стараюсь ходить в тренажёрный зал два раза в неделю – это мой тихий ритуал, мой способ собирать себя по кусочкам после тяжёлых дней.

Спортивные вещи были с собой, так что не придётся тратить время, чтобы заходить домой.

Дорога до старого спортивного зала «PRIDE»* [4]занимала около двадцати минут пешком через тихие дворы сталинской застройки. Этот зал располагался на цокольном этаже старого серого здания - бывшего дома культуры. Я любила этот маршрут, он успокаивал: знакомые трещины на асфальте, старая голубятня во дворе, неизменный запах сырой листвы.

Я подошла к знакомому крыльцу, обитому потемневшим от влаги деревом. Но что-то было не так. В маленьком подвальном окошке, где обычно горел тусклый жёлтый свет, было темно.

Я спустилась по крутым бетонным ступеням. Тяжёлая железная дверь, всегда гостеприимно приоткрытая, оказалась наглухо закрыта. На ней висел огромный, новенький навесной замок, холодно поблёскивающий в полумраке тамбура.

Прямо над замком, скотчем к ржавому металлу, был прикреплен чистый лист бумаги формата А4. На нём аккуратным, ровным печатным шрифтом было выведено:

«Уважаемые посетители! Спортивный зал «PRIDE» закрыт в связи с аварийным состоянием несущих конструкций здания. Деятельность учреждения прекращена окончательно. Приносим свои извинения за неудобства.

Администрация»

Я замерла, глядя на ровные буквы. Внутри словно оборвалась какая-то важная струна. На мгновение показалось, что воздух вокруг стал холодным и плотным, как вода.

Я протянула руку и коснулась пальцами бумажного листа. Клейкая лента была свежей, на ней даже не успела осесть пыль.

Закрыт. Навсегда. Тихое убежище, единственный безопасный уголок в этом огромном чужом городе просто стёрли с карты. Я стояла в тёмном тамбуре, чувствуя, как привычное, выверенное до мелочей равновесие моей жизни начинает медленно, но необратимо рушиться.

Тогда я ещё не знала, что этот аккуратный листок бумаги был написан той же рукой**[5], что и оставила мне дважды огромные чаевые в клубе.

---------------

Отлично, — с сарказмом пробормотала она под нос, натягивая капюшон глубже.

Камилла не могла знать, что за одно утро её любимый зал был закрыт, и что за этим стоял Роман Валеватый. Ему не нужен был этот зал. Роме нужно было, чтобы Камилла осталась без своего убежища. Лишить жертву привычных ориентиров — первый пункт в его инструкции по приручению.

Уже через сорок минут Камилла стояла перед стеклянными дверями нового фитнес-центра «Apex»***[6], который открылся всего в двух кварталах от её дома. Это было пафосное, дорогое место. Огромные панорамные окна, матовый чёрный пластик, неоновая подсветка и глухой, ритмичный стук басов, пробивающихся даже сквозь толстые стёкла. Она поморщилась. Ей не нравились такие места – слишком много зеркал, слишком много людей, готовых оценивать каждый шаг. Но выбора не было: запускать физическую форму перед сессией и ночными сменами она больше не могла.

Камилла толкнула дверь. В нос ударил запах дорогого парфюма, новой резины и свежего ремонта. Народу почти не было. Она быстро переоделась в чёрные спортивные шорты и свободную футболку, стараясь не смотреть на своё отражение. Натянула повыше гетры, чтобы скрыть белый рваный шрам на правом бедре.

В пустом зале Камилла сразу направилась к силовой раме. Физическая нагрузка была нужна ей как воздух — смыть липкое ощущение от вчерашней ночной смены в «Eclipse». Навесив на гриф два тяжёлых блина, она сделала глубокий вдох, подлезла под снаряд и сняла штангу со стоек.

Она сделала первый присед. Тяжело. Второй. Мышцы натянулись, футболка задралась, обнажая бедро.

— Позвольте, я подстрахую.

Голос раздался за спиной так внезапно, что Камилла едва не потеряла равновесие. Он был низким, бархатным, глубоким баритоном, который мягко вибрировал в грудной клетке.

Она резко вернула штангу на стойки и обернулась, готовая высказать всё, что думает о нарушении личных границ. Но слова застряли у неё в горле. Перед ней стоял мужчина невероятных размеров. Русый короткий "кроп", холодные голубые глаза и... невероятно тёплая, заботливая улыбка на красивом лице.

— Извините, если напугал, — он сделал шаг назад, примирительно приподняв огромные ладони. — Я Роман, владелец этого зала. Просто заметил, что на приседе у вас правая нога немного заваливается внутрь. Бережёте её подсознательно после старой травмы?

Камилла поспешно одёрнула шорты, скрывая шрам, но Роман даже не посмотрел вниз. Он смотрел ей прямо в глаза — открыто, вежливо и профессионально.

— Да, старая травма. Я справлюсь сама, спасибо, — сухо ответила она, пытаясь вернуть самообладание.

— Как скажете. Но вешать такой вес без страховки — это преступление против собственных коленей, — он не уходил, но и не давил. От него исходило странное, убаюкивающее тепло. — Давайте я просто постою сзади. Обещаю не трогать штангу, если сами не попросите.