Анатомия невидимого убийства

Глава 7. Зеркало с трещинами

Роман

Я вырос в доме, где деньги заменяли почти всё.

Они не приносили счастья, но отлично справлялись с ролью стен. За высокими воротами нашего особняка никто не слышал, как отец разговаривает с матерью. Никто не видел, как она часами сидит на краю кровати, сцепив пальцы, и смотрит в одну точку. Никто не знал, что за дорогим фасадом, мраморными лестницами и картинами в тяжёлых рамках, наша семья давно престала быть семьёй. Отец любил говорить, что мы живем лучше остальных.

Мне было двенадцать, когда всё началось. Отец тогда только купил новый «джип» и устроил «семейный выезд» на дачу. На самом деле это означало, что отец хотел показать соседям, какой он успешный, а мать должна была улыбаться и подавать чай в тех самых чашках, которые нельзя мыть в посудомойке.

Я сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и думал, что если прямо сейчас открою дверь и выпрыгну на ходу, никто не заметит, пока машина не остановится.

И тут я услышал: «Да не сиди ты как побитая собака. Скажи ему, что тебе жарко. Что ты хочешь окно открыть. Он не бог, чтобы решать за всех».

Голос был не мой. Он был ниже, жестче, увереннее. И самое странное – он звучал не снаружи, а прямо в голове. Я обернулся, будто кто-то стоял у меня за плечом. В машине были только родители. Мать смотрела в телефон, отец что-то говорил про ставки и курсы валют.

«Ну? Чего ждёшь? Или ты и дальше будешь терпеть?».

И я сказал. Впервые в жизни.

— Мне жарко. Можно открыть окно?

Отец резко обернулся, глаза потемнели.

— Молчи. Тебе слово не давали.

Мать даже не подняла головы.

А голос внутри хмыкнул: «Вот видишь, они не уважают слабых. Значит, не будь слабым».

Второй раз я услышал его, когда мне было четырнадцать. Это случилось в одной из комнат нашего минского особняка, где стены были слишком толстыми, чтобы пропускать звуки, но слишком тонкими, чтобы заглушить то, что происходило между родителями. Отец, надменный, с вечно холодным взглядом. На этот раз повышал голос на мать. Она, как обычно стояла молча, опустив голову, словно ожившая статуя. В её тишине я чувствовал собственное бессилие.

Тогда, в этой звенящей пустоте, внутри моей головы раздался другой голос и это был не тихий шёпот. Он был глухим, рычащим, словно зверь, запертый в клетке моего черепа.

«Смотри, Рома – прорычал он. – Она ничтожество, а он – насильник. Ты такой же слабый, как она. Ты позволяешь им это делать. Ударь их. Сломай их. Покажи, кто здесь будет решать».

— Кто ты?

Несколько секунд ничего не происходило, потом голос ответил.

«Егор».

Имя пришло сразу. Я не выбирал его и не придумывал. Оно просто возникло внутри, будто всегда там было.

«Я тот, кто говорит то, о чём ты даже боишься думать».

Я замер, мои ладони вспотели. Это был не мой голос. Он был чужим, но я чувствовал, как в нём закипает моя собственная, подавленная ярость. Он был моим отражением, моим зверем. Егор был агрессивен с самого начала.

— --------------

Я рассказал родителям о нём через несколько недель.

Сначала пытался убедить себя, что всё исчезнет само. Егор появлялся не постоянно. Иногда его голос звучал едва слышно, как раздражённая мысль на краю сознания. Иногда он становился настолько близким, что я чувствовал его злость в собственном теле.

Он комментировал всё.

Когда я пытался делать вид, что наша семья нормальная, Егор шептал, что я такой же лицемер, как отец.

Сначала я спорил с ним.

— Ты не прав.

«Я всегда прав».

— Ты просто злишься.

«Злость – единственное чувство, которое у нас осталось».

— Ты не настоящий!

После этого он замолчал на несколько часов. А затем ответил:

«Тогда почему тебе страшно, что я исчезну?».

Я не знал.

Наверное, потому что Егор был единственным, кто никогда не делал вид, будто всё хорошо. Он не утешал меня и не говорил, что я преувеличиваю. Он просто называл вещи своими именами – пусть жестко, местами неправильно, но честно.

Когда мне было пятнадцать, я однажды проснулся на полу в гостиной. На костяшках была кровь. Передо мной лежала разбитая рамка семейной фотографии. Я ничего не помнил.

Отец стоял у окна и смотрел на меня с таким выражением, будто я был не сыном, а опасной вещью, которую он случайно купил.

— Это ты сделал?

Я посмотрел на руку.

— Не знаю.

— Не знаешь?

Мать стояла у двери. Она смотрела на кровь, но ничего не сказала.

Егор появился почти сразу.

«Скажи ему, что это я. Скажи. Пусть впервые испугается».

— Я не знаю, что произошло, — повторил я.

Отец подошёл ближе.

— Ты становишься ненормальным.

Егор засмеялся.

«А ты только сейчас заметил?».

Отец схватил меня за подбородок и заставил поднять голову. Я почувствовал, как внутри меня поднимается чужая ярость. Она было плотной, горячей, почти физической.

«Ударь его».

Я не ударил.

Но впервые отец отступил сам. Наверное, он увидел в моих глазах не меня.

— --------------

Мой диагноз – диссоциативное расстройство идентичности*[7]– был вынесен спустя несколько месяцев спустя после этого случая. Лучшие психиатры Минска, которых наняли мои богатые родители, быстро поставили «точку»: «Глубокая травма, вызванная хроническим стрессом в семье. Психика расщепилось, чтобы защитить себя».

Мне назначили таблетки. Горсть белых, похожих друг на друга, пилюль трижды в день. Одни должны были снизить тревожность, другие — стабилизировать настроение, третьи – помочь со сном. Они делали меня ватным, медленным, подавляли волю.

Голова была тяжёлой. Эмоции стали тусклыми. Я мог смотреть на мать, когда отец снова унижал её, и ничего не чувствовать. Ни злости, ни боли. Только отдалённый шум, похожий на искажённую радиоволну.

Егор тоже стал тише. Сначала мне казалось, что он исчез.

Я сидел на кровати и ждал его голоса.

— Егор?

Ответа не было.

— Ты здесь?

Тишина.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время искренне.

— Наконец-то.

Через несколько минут он прошептал:

«Я никуда не ушёл».

Я замер.

«Просто теперь говорю тише».

Я очень быстро понял, что если родители узнают, что он всё ещё здесь, меня запрут. Не в больницу. А в одну из наших семейных винниц**[8]. И я начал прятать его. Продолжал принимать таблетки и делать вид, что лечение помогает полностью. На сеансах повторял то, что хотели услышать родители:

— Голоса больше нет.

— Провалов в памяти нет.

— Я сплю нормально.

— Я спокоен.

Психиатр иногда смотрел на меня слишком внимательно, но он не мог знать, что Егор находился рядом всё это время.

Он наблюдал. Запоминал. Ждал.

Я научился скрывать его присутствие. Научился отвечать за двоих. Научился улыбаться тогда, когда внутри меня кто-то царапал стену.

Родителям было достаточно того, что я больше не создавал проблем.

А мы с Егором остались вдвоём.

— --------------

Мой единственный способ поддерживать связь с Егором, понимать, что происходит в моменты «отключения», стал дневник. Отец подарил мне его на семнадцатилетие. Чёрная кожа, металлическая застёжка, плотная бумага. Он сказал, что солидному человеку нужно уметь записывать планы.

И этот дневник стал нашим общим миром, полем боя, нашим мостом. Мой подчерк всегда был идеальным. Ровные, аккуратные буквы, выверенные до последнего штриха. Мой раздел дневника – это факты. Логика. Планы. Я начал писать в него из скуки. Сначала только даты и короткие фразы.

3 марта.

Сегодня отец вернулся в плохом настроении. Мать почти весь вечер не выходила из спальни. Егор не говорил.

9 марта.

Отец сказал матери, что без него она никто. Она ответила, что понимает. Только я не понимаю, как можно произнести такие слова и остаться живой. Егор смеялся почти час.

Я оставлял дневник на столе, а утром находил новые страницы. Сначала мне казалось, что кто-то из домашних взял его в руки. Потом я узнал этот подчерк.

Он был совсем другим.

Если мои буквы стояли ровно, одинаково, с аккуратными промежутками, то подчерк Егора рвался вперёд, будто каждая строчка не успевала за мыслями. Каждое слово будто выцарапана острым предметом, чернила размазаны, слова не ровные. Он сильно довил на ручку, иногда протыкал бумагу, перечёркивал слова до тех пор, пока они не превращались в чёрные пятна.

Его первая запись появилась без даты:

Ты опять написал, что всё будет хорошо. Не пиши эту ложь, ничего хорошего не будет. Отец – трус в дорогом костюме. Мать – тень, которая сама согласилась исчезнуть. А ты – их удобный мальчик.

Я ответил ниже:

Я не хочу обсуждать родителей в таком тоне.

Егор написал через несколько строк:

А в каком тоне их обсуждать? В благодарном? За что благодарить? За то, что он учит нас бояться, а она учит молчать?

Я долго смотрел на эти слова.

Они всё-таки наши родители.

Ответ появился на следующей странице:

И что? Кровь не делает людей семьёй. Иногда кровь – это просто доказательство того, что тебя когда-то привезли в этот дом.

После этого дневник стал нашим способом разговаривать. Я писал утром – Егор отвечал ночью. Иногда он оставлял короткие фразы:

Не спи с открытой дверью.

Отец снова врёт.

Мать слышит всё. Она просто делает вид, что нет.

Ты сегодня опять испугался. Я видел.

Иногда страницы заполнялись целыми монологами.

Ты думаешь, я появился, потому что мы слабые? Нет. Я появился, потому что ты не мог позволить себе злиться. Кто-то должен быть злиться за тебя. Кто-то должен был говорить, когда ты молчал. Кто-то должен был помнить, каким мерзким бывает этот дом.

Я не соглашался.

Но и не мог сказать, что он полностью не прав.

Годы шли.

Я научился быть Романом в обществе: спокойным, уверенным, вежливым. Я научился улыбаться людям, которые мне не нравились, и пожимать руки тем, кого презирал. Я освоил бизнес, деньги, переговоры. Мне нравилось, что цифры не требуют сочувствия. Они либо сходятся, либо нет.

Егор существовал рядом.

Он не появлялся каждый день. Но я чувствовал его присутствие в периоды усталости, ярости и бессонницы. Иногда он оставлял после себя разбитые вещи. Иногда – чужие номера в телефоне. Иногда – провалы в памяти, которые я пытался заполнить по дневнику.

А дневник постепенно превратился в единственный честный документ нашей жизни.

Я писал:

Нельзя жить прошлым!

Он отвечал:

Нельзя вычёркивать прошлое только потому, что оно неудобное.

Я писал:

Нужно научиться прощать.

Он выводил буквы так сильно, что рвал страницы:

Прощение – это слово, которым слабым заставляют снова открыть дверь.

Я не знал, кто из нас прав. Иногда мне казалось, что Егор – болезнь. Иногда – единственная часть меня, которая не позволила окончательно превратиться в отца.

Но чем старше я становился, тем труднее было разделять нас. Я уже не всегда мог понять, где заканчивается моя злость и начинается его. Где моя мысль, а где его желание. Где мой голос, а где тот, что когда-то появился в шуме семейного дома.

Мы были связаны только дневником. Он был нашей исповедью, нашим договором и доказательством того, что ни один из нас никогда не исчезал окончательно.

Я мог запереть его в сейфе.

Мог принять таблетки.

Мог убедить врачей, родителей и самого себя, что всё прошло.

Но стоило открыть чёрную обложку – и на странице уже ждал его подчерк.

Рванный. Тяжёлый. Злой.

Я здесь, Рома. Не забывай.

Глава 8. Фарфоровая куколка

Роман

Я помню её так, словно этот образ выжгли мне на сетчатке раскаленным клеймом.

Мой рост – под 2 метра, вес – за центнер, и большая часть моей жизни подчинена строгой, почти военной дисциплине. Мой бизнес, мои залы, транзакции в крипте, серые схемы, которые мы прокручивали с Владом, — всё это работает как швейцарские часы. Я привык контролировать каждую мелочь. Мой разум – это холодный, стерильный аналитический центр.

Был им, по крайней мере, пока в ту пятничную ночь в «Eclipse» я не поднял глаза на третий пилон.

Лола двигалась так, словно гравитации для неё не существовало. Длинные шоколадные волосы раскинулись по плечам, карие глаза за прорезями чёрной маски смотрели сквозь толпу, в абсолютную пустоту. Но меня зацепило не лицо. И даже не её безупречное тело.

Когда она спустилась в партер и лениво прогнулась, свет синего неона мазнул по её правому бедру. Чулки в сеточку слегка съехали, обнажая белый, рваный, уродливый и одновременно прекрасный шрам. Он выглядел как молния, застывшая под ее кожей.

В ту же секунду у меня заложило уши. В затылке зародилась тупая, пульсирующая боль – верный признак того, что он проснулся. Егор. Моя темная половина.

«Смотри, Ромочка,— прохрипел Егор в моей голове, царапая изнутри черепную коробку. – Она сломана. Прямо как мы. Наша фарфоровая куколка. Забери ее».

Я стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Пальцы сжали стакан с виски с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Я заставил себя дышать медленно. Вдох на четыре счета, выдох на четыре. Но Егор, словно хищник, уже почуял кровь.

---------------

Во вторник я вернулся туда обратно, больше бы не продержался. Я купил её приватный танец. Мне нужно было коснуться этого шрама. Когда я сидел в полумраке кабинки, а она медленно двигалась передо мной, я едва сдержал дрожь. Когда я протянул руку и провел кончиками пальцев по этому белому рубцу, меня словно ударило током. Её кожа была горячей нежной, а шрам – плотным и рельефным. Я понял, что пропал. Что я не успокоюсь, пока эта девчонка не станет моей собственностью. Полностью. До последнего вдоха.

Но я не дикарь. Я Валеватый Роман Сергеевич. Я люблю красивые, сложные шахматные партии.

— --------------

Я припарковал машину у подъезда дома в элитном районе Минска, но даже не помню, как доехал. Руки намертво сжимали руль, костяшки побелели.

Я поднялся в свой пентхаус и закрыл за собой тяжелую бронированную дверь. В квартире было темно и пусто, но внутри меня выл настоящий шторм. Я был дико, до боли возбужден. Это было не просто обычное мужское желание – это было яростное, удушающее вожделение, которое буквально парализовало разум. В паху невыносимо пекло, джинсы давили на плотную, тяжелую эрекцию, а внизу живота пульсировал тугой, болезненный стояк.

Я сорвал с себя кожаную куртку, швырнув её прямо на пол холла, следом полетела чёрная рубашка. Я остался в одних брюках, тяжело дыша в темноте гостиной. Моё тело горело. Я до сих пор физически чувствовал текстуру её кожи под своими пальцами. Эта былая полоса на её гладком бедре… Куколка. Черт, Камилла. Стоило мне закрыть глаза, и я видел, как она вздрагивает, когда я веду пальцем по её теплой плоти. Я чувствую её запах – смесь приторного клубничного блеска для губ, сценического пота и ванили. Этот запах застрял у меня в горле, заставляя дышать чаще.

Я расстегнул ремень, позволяя брюкам сползти на бедра, чтобы избавиться от этого удушающего давления. Мой член был каменным, и я обхватил его горячей ладонью, той самой, которая ещё полчаса назад касался её бедра. Я двигал рукой медленно, до боли сжимая пальцы, представляя, что сжимаю её тонкую талию. В голове крутился один и тот же кадр: кружевная маска, покорно склоненная голова и этот шрам, манящий своей уязвимостью. Я кончил прямо на тёмный паркет, тяжело и хрипло застонав в пустоту квартиры. Мои мышцы судорожно сократились, но даже после разрядки это липкое, маниакальное возбуждение никуда не исчезло. Оно просто трансформировалось в холодный, кристально чистый расчет.

Я вытер руку, натянул домашние штаны и прошёл в свой кабинет. Включил настольную лампу, которая выхватила из темноты полированную поверхность дубового стола. Достал из сейфа чёрный кожаный дневник.

Мой почерк был безупречен. Никакой дрожи в руках. Только ровные, идеально выверенные строки.

24 октября 4:15

Физиологическое возбуждение купировано. Разум чист.

Объект идентифицирован: Наумова Камилла Александровна, 20 лет, рост 172 см, студентка третьего курса факультета психологии, работает под псевдонимом «Лола» в клубе «Eclipse». Мать погибла в автокатастрофе (отсюда шрам на бедре). Отец ведёт аморальный образ жизни вместе со своей сожительницей. Проживает в арендованной квартире.

Анализ ситуации: объект находится в уязвимом финансовом и психологическом положении. Её стабильность держится на двух точках: учёба и тренировки в зале «PRIDE». Чтобы полностью перехватить контроль над её перемещением, я должен лишить её этих опор. Начнем с зала.

План действий:

1. Завтра утром Влад организует через подставных лиц и МЧС проверку здания «PRIDE». Зал будет закрыт под предлогом аварийного состояния несущих конструкций. Собственнику компенсируем убытки в двойном размере, чтобы исключить суды и затяжки.

2. Камилла будет вынуждена искать ближайшую замену. И единственным подходящим вариантом будет – «Арех».

3. Я лично там её встречу. Моя роль – Роман, заботливый, ласковый владелец, готовый помочь с подстраховкой. Никакого давления, только моя мягкая и убаюкивающая забота. Она должна сама захотеть отдать мне контроль над своей жизнью.

Я закрыл дневник и на секунду прижал ладони к вискам. Голова гудела. Я чувствовал, как сознание медленно, но уверенно уплывает, уступая место тяжёлой, ледяной пустоте. Я засыпал, зная, что сейчас проснется Егор. И его запись не будет безумным криком. Она будет гораздо страшнее.

— --------------

Я проснулся в одиннадцать утра. За окном шел мелкий дождь. Я сразу же потянулся к дневнику, лежавшему на столе. Открыл его.

На следующей странице почерк изменился. Буквы стали угловатыми, острыми, похожие на лезвия ножей. Нажим был тяжелый – ручка глубоко вдавливалась в бумагу, оставляя рельефные борозды, но строки оставались идеально ровными. В этом не было безумия. Только чистая, концентрированная жестокость и холодный садизм Егора.

Ты неплохо разыграл карту с залом, Рома. Метод изоляции жертвы – классика. Но меня тошнит от твоей слюнявой «заботы».

Ты хочешь, чтобы она тебя любила? Глупец. Любовь – это нестабильная переменная. Мне нужно её полное, абсолютное подчинение. Я хочу сломать её хребет. Метафорически, конечно. Я хочу разрушить её внутренний стержень, деталь за деталью, пока карие глаза не станут пустыми, как у нашей матери. Она должна смотреть на нас с вечным, преданным страхом. Шрам – это черта, по которой я её «разрежу».

Когда она придет в «Арех», не смей ей давать поблажки. Пусть тренируется до изнеможения под нашими камерами. Я хочу видеть каждую каплю пота, каждое микродвижение мышц. Мы лишим её друзей, этой девчонки Киры и сна. Она будет нашей ручной собачкой, Рома. И играть с ней я буду жёстко. Не мешай мне!

Я медленно закрыл дневник. По спине пробежал ледяной пот. Егор не был сумасшедшим. Он был расчётливым чудовищем, у которого был свой, гораздо более страшный план на Камиллу. И самое ужасное – я понимал, что не смогу его остановить. Потому что в глубине души я хотел того же не меньше, чем сам Егор.

С того дня моя жизнь превратилась в двойной поток.

Днём я был Романом Сергеевичем — владельцем успешной сети фитнес-центров, человеком, с которым здоровались за руку местные чиновники и владельцы автосалонов. Я улыбался, проверял отчёты, вникал в показатели «Apex», выстраивал имидж «хорошего парня». Но это была лишь внешняя оболочка, декорация для спектакля, в котором главной актрисой была она.

Камилла стала моей навязчивой идеей.

Влад справлялся блестяще. Он умел находить ключи к тем дверям, которые для обычных людей были заперты наглухо. Через пару часов на моём рабочем столе лежала папка, которую я открывал только глубокой ночью, когда в доме становилось подозрительно тихо.

Я знал о ней всё.

Я знал, что в детстве её любимой игрушкой был потрёпанный плюшевый заяц, которого она берегла даже после смерти матери. Я знал, что она боится грозы — это была мелкая пометка в школьном деле, которую Влад вытянул из архивов её оршанской школы. Я знал, что по четвергам она покупает в аптеке витамины с магнием, потому что после танцев у неё судороги в мышцах.

Я собирал этот пазл с маниакальным наслаждением. Каждая деталь, каждый штрих её биографии делали её менее «случайным прохожим» и более «моей собственностью».

Глава 9. Ключи от кукольного домика

Камилла

В раздевалке «Apex» пахло мятой и дорогим мылом, но этот чистый, стерильный запах не мог заглушить тот, что остался у меня на коже.

Я стояла перед зеркалом, вцепившись пальцами в край раковины. Мои губы побелели, а перед глазами всё ещё стояли его ладони – огромные, покрытые плотными чёрными татуировками, которые держали меня за талию всего несколько минут назад. Это он.

Моё тело не могло ошибиться. Наш мозг можно обмануть красивыми словами или другой одеждой, но древние, животные рецепторы обоняния не врут никогда. Запах серой амбры, влажного дерева и этот едва уловимый, въевшийся под кожу шлейф дорогого трубочного табака. Точно такой же запах душил меня в тёмной VIP-кабинке «Eclipse».