Участковый. Ментовские байки. Повести и рассказы. Книга первая
- -
- 100%
- +
К восьми часам вечера почти все жители дома мною опрошены, за исключением трёх квартир, где двери не открыли. Они остаются помеченными в блокноте галочками; я в них позвоню и постучу в другой раз.
Но результат моей работы, к сожалению, нулевой. Лишь в одной квартире молодой парень вспомнил, что встречал Арнольда пару дней назад в самую рань у подъезда. Записываю об этом, чтобы отметить данный факт в рапорте Кускову.
Уставший, с пересохшим языком, решаю напоследок заглянуть к своему доверенному лицу – историчке Марье Петровне, спускаюсь на первый этаж. Она, конечно, уже всё обо мне разведала, чем я тут над её головой занимаюсь. Сейчас напьюсь её густого чая с мятой и напоследок спокойно выслушаю её оперативные выводы про «Хитрого Лиса». В папке у меня для этого припасена коробка конфет «от Зульфии»…
На первой встрече с бывшим доверенным лицом бывшего участкового Черникова, ныне моей доверенной Марьей Петровной, мне удалось найти общий язык благодаря общей теме нелюбви к правонарушителям и профессиональной любви к истории. Пожилая женщина, бывшая школьная учительница, проживала одна и меня, как молодого участкового и не состоявшегося школьного учителя одновременно взяла на поруки. Мой интерес к Марье Петровне был также специфический. С одной стороны, я приходил к ней в квартиру с целью получения оперативной информации, с другой – поболтать. Марья Петровна знала всё про всех, кто мне был нужен и не нужен, кроме того, выписывала два научных исторических журнала. Порой, за чайными беседами у нас завязывались нешуточные дискуссии, нередко прерываемые дежурным по рации:
«Одиннадцатый», ответь «Воркуте».
Я дежурному: «На связи «Одиннадцатый».
«Немедленно проследуй по адресу: улица Шипиловская, дом шесть на восемь минус два, квартира сто пятнадцать. Предварительно, взлом входной двери… направлена оперативно-следственная группа. Как понял? Приём…»
«Понял, „Воркута“, следую на место…»
Почти опрометью выскакиваю и, сломя голову, мчусь на квартирную кражу. Ну, или там ещё для чего…
Сейчас же, уставший и невезучий в поисках мошенника по кличке «Хитрый Лис», я приплёлся к Марье Петровне с одним-единственным желанием – попить побольше горячего чая. Зимние вечера длинные, и прежде, чем идти с участка в отделение милиции для составления отчёта, приятно немного расслабиться в маленькой уютной кухоньке, хотя бы, и за трудным историческим диспутом.
Марья Петровна заранее приоткрыла дверь, и я не замедлил и явиться, и не запылиться. Усадив меня и налив чая, она рассказывает:
– Весь день сначала просидела у окна. Смотрю, вы, Семён Александрович, ну, думаю, надо быстро прочесть «Литературную Газету», я только что получила свежую, а также «Культуру» и «Вопросы истории», там две очень интересные статьи… Во второй половине дня, гляжу, наконец, вы вышли из нашего второго подъезда и прошмыгнули в третий, а потом опять в наш. Тут уж я хотела было приоткрыть дверь, да вы – ши-ирк наверх – и к Полевым. Что вы там выяснили не знаю, не моё дело, а только доложу, что вчера собралось там пьяного брата не менее дюжины! У вас, как оказалось, был выходной, поздравляю…
– Спасибо.
– Но я записала: кто и во сколько посетил притон Полевых. Вот, возьмите, пожалуйста, Семён Александрович.
Добрая душа-информатор достаёт из кармана старенького халата сложенный вчетверо листок школьной тетради и кладёт на мой толстый блокнот. Я прячу листок и спрашиваю:
– Ну-с, и какие статьи нас заинтересовали нынче в историческом журнале?
Она уже закурила свой любимый «Беломорканал» и сквозь клубы дыма охотно отвечает:
– Одна статья тут о царевиче Дмитрии, убиенном в Угличе по приказу Годунова.
– Хорошо. А вторая? – спрашиваю, прихлёбывая чай.
– Эта о начавшемся смутном времени и осаде Троицкого монастыря Сергия Радонежского… уже без Сергия, конечно.
Наслаждаюсь тихонько остужающимся чаем с мятой и поддерживаю приятный разговор:
– А так ли виновен Годунов? Сын Грозного Дмитрий считался незаконнорожденным, раз, старший брат Дмитрия детоумный царь Фёдор Иоаннович, известно, почил через семь лет, два, и, стало быть, мужская линия московской ветви Рюриковичей пресеклась.
– А Годунов чем лучше? Вёл родословную от татарского князя Чета… его предок приехал на Русь при Иване Калите. Да, многие татарские князья послужили царям, но Годунов начинал с простого опричника, и только на свадьбе государя с Собакиной был посажен к царю «дружкой».
– Дядюшка его стоял во главе Посольского приказа. В этом всё дело, – сказал я, допивая первую чашку и начиная сам наливать вторую. – Ну, а уж когда царь женит Фёдора на сестре Годунова, и жалует шурина боярским чином…
– Тут ведь, Семён Александрович, не вполне ясна роль боярина и в смерти самого Грозного. Вдруг он да дважды убивец?!
– Не знаю, не знаю… Так ли уж всё случайно в истории… да, ещё сахарку, это можно… Кстати, вот вам коробка конфет, мой подарок, поешьте потом без меня… Не стоит благодарности. Но как получает при царе Фёдоре чин конюшего – звание ближнего великого боярина, как было не задуматься и о власти? Царь-то детоумен!.. Вы что-то хотели сказать?
– Да, я про Полевых вдруг подумала, если хоть капля ума?!..
– Ну-ка, ну-ка, что вы ещё подметили, любезная Марья Петровна?
– Ходят слухи, что кто-то из постоянных посетителей притона позарился на комнату Владимира, и его хотят убить!
Чашка чуть не выпала у меня из рук.
– Так что же вы молчите?!
– Нет, я говорю! – зашептала хозяйка. – И если хотите знать…
– Конечно, хочу!
– Затем убить хозяина Полева, жениться на его вдове и завладеть всем притоном!.. Ну, а о судьбе хозяйки не трудно догадаться. Уберут затем и её… Вы не хотели бы связать два этих дела в одно, с делом «Хитрого Лиса»? Этот «Лис» – он на всё способен, всё, что плохо лежит, готов сбыть хоть чёрту, и ведь не боится ничего. Вот ещё один детоумный!..
– Если бы только это!.. Вот что, сейчас вам придётся переквалифицироваться в свидетеля по делу о мошенничестве, уж не обессудьте!..
Целый час сижу напротив Марьи Петровны за кухонным столом и записываю:
– Я и говорю… В послеобеденное время во дворе долгое время стояла милицейская машина. Два милиционера без формы, значит, оперативники, осматривали у соседнего подъезда металлический гараж, ну, открывали и закрывали его вместе с хозяином.
– А что ж вы мне об этом ничего не сказали, Марья Петровна? Не ожидал! – говорю я.
– Так то ж мелочи по сравнению с тем, что тут готовится против Володеньки-то! Видела я, как-то ранним утром вынесли сумки с его картинами да в тот вот самый гараж! Ну, Володька-то за ними и побежал. Они всё погрузили в машину, и мальчишку туда же, и уехали. Вот номер… – Информатор подала вчетверо сложенный тетрадный лист.
Пробегаюсь глазами по записке с номером автомобиля.
– Так, протоколируем дальше.
– Хозяин-то гаража хороший дядька, интеллигентный. Машину недавно продал. Жене понадобились деньги на серьёзную операцию… Так о чём я?.. Это было вчера, около десяти утра. «Лис» стоял у гаража с каким-то лысым мужчиной, лет, скажу, так, около пятидесяти. Я сидела, как обычно, читала журнал, посматривала в окно, чтобы делать глазам передышки… Стоят себе и стоят, о чём-то, стало быть, беседуют. Арноша несколько дней как освободился, всем известно. В это время в дверь позвонила приятельница из сорок шестого дома, её имя Полина Павловна, фамилию сами спросите, я своих подруг в милицию не сдаю… Так вот… а мы с ней созвонились заранее. Ну, что… пригласила её на кухню, поставила чайник. Мы чаёвничали и разговаривали. В очередной раз посмотрев в окно, я увидала, как Арноша закрывает гараж, а лысый продолжает стоять рядом. Я и говорю подруге: «Посмотри, Полина, на Арнольда, сына глухой Лизавет…» И мы видели, как Арнольд, закрыв гараж, повесил замок, а ключ сунул лысому в руку. На этом они разошлись. Арноша пошёл в подъезд, а мужик по направлению к универсаму.
– А не подумали вы, а свой ли он открывал гараж?
– Ну, конечно, подумала! Но уже все знали, что отцовский «Запорожец» конфисковали, а раз так, то гараж один, видимо, и остался. Думала, видать, что его… Мог же с кем-то и поменяться.
– Железная логика. Вы говорили, что подростка Володю увезли чужие люди вместе с его картинами… Как выяснилось, они продали картины юного Полева, не исключено, к этому приложил руку и «Лис». Талантливого художника мошенники привезли на рынок, и там он участвовал в продаже своих картин, добровольно. Он, как автор, подписывал их. И картины шли нарасхват.
– Бедный мальчик.
– Этим делом мы с вами ещё позанимаемся. А пока продолжим распутывать мошенническую схему «Хитрого Лиса»…
Моё воображение рисовало всю эту нелепую сцену продажи карандашных рисунков на рынке, возле Центрального Дома Художника на Крымском валу. Вспоминаю, что мне пришлось пережить за талантливого юного художника, и как стучало в висках и сводило дух.
– Итак, – резюмировал я, сидя за кухонным столиком Марьи Петровны, – у нас появились два прямых свидетеля вчерашнего преступления! Опросив вас и вашу подругу, это даст следствию два письменных доказательства вины мошенника Пташечкина! Вот что, Марья Петровна, вы должны немедленно, несмотря на столь поздний час, позвонить Полине Павловне и пригласить её к себе!..
Пока мой информатор и свидетельница преступления названивала подруге, впервые в этой квартире без разрешения хозяйки закуриваю, обдумывая неожиданно сложившуюся ситуацию…
По рации вдруг слышу свои позывные: «Одиннадцатый», ответь «Бресту». Приём…» Вижу, что я сплю прямо за столом в квартире у Марьи Петровны. Вспоминаю какой-то кошмар. Протираю глаза, отвечаю:
– «Одиннадцатый» на связи…
– Когда закончишь работу? Посмотри на время… – раздаётся из динамика голосом дежурного Шилова. – Ты где?
На кухне никого. Хозяйка, видно, куда-то вышла, возможно, не дозвонилась до подруги и пошла за ней в соседний дом, дала возможность мне подремать.
– Нахожусь в сорок восьмом. Закончу через час-полтора, – машинально отвечаю капитану. – Готовлюсь к опросу двух свидетелей по уголовному…
Без четверти час после полуночи вхожу в отделение, не доходя несколько шагов к дежурной части, слышу, как сержант роты ППС Неверов докладывает Шилову:
– Явился старлей «Пчёлкин».
На такую мелочь, как дружеское прозвище, не обращаю внимания. Мне бы успеть на метро. Задание сотрудника уголовного розыска Кускова мною успешно выполнено. Выявлено и опрошено два прямых свидетеля вчерашнего мошенничества, совершенного на административном участке ранее судимым Пташечкиным по кличке «Хитрый Лис». Протягиваю дежурному Шилову бумаги: рапорт поквартирного обхода жильцов сорок восьмого дома и несколько опросных листов свидетельских показаний. Кратко поясняю:
– Анатолий Степанович, завтра я работаю во вторую смену. Передайте утром бумаги Борису Михайловичу.
– Не сомневайся, так и сделаем, – заверяет Шилов и смотрит на часы. – Только вот твоя «вторая» не завтра, а уже сегодня. По-шустрому сдаём оружие и рацию и спешно двигаем домой спать. Желаю приятных снов.
Успеваю добежать до конечной станции метро Красногвардейская и вскочить в последний поезд. Хорошо, что ехать по прямой до Белорусской без пересадки, никого нет, можно и покемарить…
Спустя неделю, начальник уголовного розыска майор Майский на оперативном совещании по раскрытию преступления в жилсекторе особо выделил и меня:
– В раскрытии преступления по горячим следам отличился наш участковый инспектор старший лейтенант… Он отработал все до единой квартиры сорок восьмого дома, выявил и опросил двух важных свидетелей… тем самым, помог следственному отделу управления разоблачить ранее дважды судимого Пташечкина за мошенничество… Два дня назад тот был задержан в микрорайоне Чертаново. За проявленную инициативу руководством принято решение о поощрении… денежной премией…
Всё это звучало как музыка, как сон и как дежавю одновременно. Миллион раз это касалось кого-то в жизни, теперь это касалось и меня самого. Но нет, главное, это было не сном.
Глава 9
Заселить нельзя выселить
– Полищук, после развода зайди к начальнику, – обращается ко мне дежурный Рокотов, протягивая в окошко «Макарова» с двумя пустыми обоймами и деревянную колодку с шестнадцатью патронами.
– Хорошо, зайду. Слушай, Алекс, ты не знаешь, по какому такому поводу меня вызывают?
Всезнающий дежурный, однако, сухо отвечает:
– Не знаю. Жуковский говорил со мной по селектору. Передаю, как сказал: «Пусть обязательно зайдёт».
– Интересно, показнить или помиловать?
– А есть за что?
– Наградить?
– Нет, намылить шею!
Повторяя расхожую фразу «Казнить нельзя помиловать», медленно направляюсь к Жуковскому.
Вызов к начальнику милиции всеми воспринимается без особого энтузиазма, обычно к руководству вызывают «на ковёр». Следую в кабинет, обдумывая, прокололся на чём-то или нет? Просрочил отказной материал? Не направил вовремя ответ заявителю? Составил за месяц недостаточно административных протоколов? Кажись, в этом плане у меня всё как на конвейере. На последнем совещании начальник хвалил. По «палкам» я занял первое место – выдал на-гора семьдесят пять штук в месяц. Быть может, кто-то из жителей накатал телегу в прокуратуру?
В канцелярии здороваюсь с секретарем Татьяной Алексеевной. Постучав в дверь, открываю кабинет и докладываю:
– Товарищ майор, старший лейтенант Полищук по вашему распоряжению прибыл!
Жуковский отрывается от чтения служебных бумаг. Ими завален весь рабочий стол. Начальник никогда не сидит без дела. Когда бы к нему не зашёл, его всегда можно застать за одним и тем же занятием. Большая ответственность ложит на руководителе милиции. Приходишь на работу – Жуковский уже в своём кабинете, работает, уходишь домой затемно, в кабинете начальника горит свет.
– Присаживайтесь, Полищук. У меня имеется к вам одно поручение, – мягко произносит шеф.
«Когда вызывают на взбучку, присаживаться не приглашают, – мелькает светлая мысль. – Исполнить поручение начальника милиции – всегда готов!»
– Слушаю вас, Виктор Иванович…
Среди многочисленных служебных бумаг на рабочем столе Жуковский отыскивает нужную. Держа её в руках, продолжает:
– Тут такое дело. Жители нашего дома написали коллективную жалобу. Да не куда-нибудь, а обратились в «цэка» партии и к двадцать шестому съезду КПСС. Жильцы жалуются на милицию, то есть, на нас.
– Чем же родная милиция не угодила Родине? Не пойму я, Виктор Иванович…
Начальник внимательно смотрит на меня. Затем продолжает:
– Чем не угодили – тут вопрос выяснен. Отделение милиции занимает весь первый этаж в двух подъездах жилого дома. Наши постоянные клиенты сами знаете кто. На протяжении многих лет жители дома с их малыми детишками круглосуточно слышат крики, мат-перемат и прочий хулиганский шум. По этой причине народ обращается к съезду партии в надежде, что отделение милиции будет выселено из жилого дома. Тут интересы жильцов совпадают с нашими.
– Я это готов поддержать!.. И даже сейчас же поддерживаю!
Начальник снимает очки, кладёт их на бумаги. Под глазами заметны тёмные круги. Я смотрю точно в них.
– Отделение милиции необходимо выселить из жилого дома, это как раз ясно. Но вот вопрос – куда? Построить для нас новое здание? Но для этого в статью расходов горбюджета нужно заложить деньги, да и немалые.
– Заселить нельзя выселить! – вдруг произношу я.
– То есть?.. А-а! Остроумно. Вот именно! Вопрос с запятой. Вам поручается его решить так, чтобы запятая осталась после первого слова. Ибо наше выселение вопрос даже и не завтрашнего дня. Съезд съездом, но тут и финансы, и время, и в чём больше проблем для них, кто наверху, нам не ведомо.
– Понял, я побеседую с людьми и сделаю акцент именно на этом. Особенно опрошу письменно как можно больше жильцов нижних этажей.
– Да. Сделайте это, пожалуйста. Письменного ответа вам направлять не нужно. Я сам или замначальника «рувэдэ» Кравченко отпишем в Главк, там отпишут в Министерство, а в «эмвэдэ» составят ответ в «цэка» партии.
– Так точно!
– Теперь о сроках исполнения коллективной жалобы. Вам необходимо ударно поработать в выходные дни, в это время жители находятся дома, а вы человек исполнительный и ответственный. Я уверен, моё поручение вам по силам.
Жуковский протягивает мне коллективное заявление жителей дома.
Принимаю важную бумагу на нескольких листах. Поднимаюсь, надеваю фуражку и беру под козырек:
– Ваше поручение будет мною выполнено. Разрешите идти?
– Идите, Полищук, работайте.
Шеф надевает очки и берёт со стола очередную бумагу.
В опорном пункте показываю жалобу коллегам по цеху. Капитан Артамонов, взяв у меня заказное, с уведомлением, письмо жильцов, зачитывает на конверте:
– От жильцов дома номер двадцать девять по Ореховому проезду в «цэка кэпээсэс», двадцать шестому съезду Коммунистической партии. Ого! Эко ведь занесло! – Василий разворачивает многостраничное заявление. На первом заглавном листе жалобы считает количество штампов и резолюций. – Отдел писем «цэка» с резолюцией в «эмвэдэ»: «Рассмотреть жалобу в кратчайшие сроки. Дата и подпись чиновника. Штамп «эмвэдэ». Из Министерства бумагу переслали в Главк с аналогичной резолюцией. Петровка тридцать восемь отштамповала жалобу, направив в Красногвардейский «рувэдэ». Подпись сотрудника с пометкой «срочно». Первый замначуправления Кравченко отписал Жуковскому с пометкой: «Срочно рассмотреть поставленный жителями вопрос по существу». Хорошо ещё, нет пометки «Решить вопрос по существу». Кравченко написал шефу: «Срочно направить ответ в Главк». Уже четыре резолюции. Пятая, Жуковского – Полищуку – «В срочном порядке опросить жителей». Семён, ты – крайний. Тебе отписывать некому, ты, стало быть, исполнитель, вершитель судеб!.. Погодите. Почему именно ты?
Капитан Артамонов удивлен.
– Двадцать девятый обслуживает старший участковый майор Арсенин, грамотный и опытный офицер. Так почему исполнять заявление жильцов дома шеф поручил не ему?
Дядь Юра туда же:
– Итак, Семён работает в конторе чуть больше полгода. По показателям занял второе место среди участковых, но Арсенин опытнее Полищука решать такие вопросы. И, думаю, здесь дело вот в третьем!
Старший участковый закуривает, глубоко затягивается, а затем, выпуская дым сквозь ноздри, смотрит исподлобья и, покачивая рукой с сигаретой, продолжает рассуждать:
– Жуковский поручает Полищуку только опросить жильцов. Давать ответ в Главк будет он сам или полковник Кравченко. Так?
– Ну?
– Думается мне, шеф поедет в «рувэдэ» советоваться с Кравченко по поводу ответа жильцам дома, и, соответственно, в Главк. Уж очень важная бумага находится на исполнении у Полищука. Кравченко, надо его знать, обязательно перечитает письменные объяснения жильцов, собранные Пчёлкиным… Рассудим дальше. Кравченко расспросит у Жуковского, как работает Полищук, какие имеет служебные показатели? И вот тут наш начальник воспользуется ситуацией. Он похвалит Семёна и обязательно замолвит словечко по поводу улучшения ему жилищных условий. Полгода ты ездишь с одного конца Москвы на другой, не раз ночевал в опорном пункте. Надо знать нашего шефа! Жуковский ничего и никогда не делает просто так. Он прекрасно знает, в каких условиях проживают четверо Полищуков. – Дядя Юра встает и заключает. – Потому начальник и отписал столь важную жалобу Семёну. Другого объяснения, господа офицеры, я не нахожу.
Капитан Артамонов с неизменной улыбочкой кивает:
– В принципе, согласен. Жуковский слов на ветер не бросает. Да и за просто так ни для кого ничего не делает. Но, как говорится, поживём – увидим. А ты, Сеня, с особым усердием исполнишь поручение шефа.
– И в самые кратчайшие сроки.
– Я понял.
Сам себе отменяю очередные выходные дни. Жена уже настолько привыкла к моим рабочим субботам и воскресеньям, что всё происходящее в жизни стала считать просто нормой. Признаю, что воспитанием дочек я совсем не занимаюсь. Если на какой неделе мне удается часик-другой погулять с малышками возле дома, считаю это везением. А ещё я дал жене слово – не реже раза в неделю покупать продукты. Но всё остальное по дому – готовить завтрак, обед и ужин, стирать, убирать комнату и по графику дежурства места общего пользования – ложится на хрупкие плечи супруги. При росте метр семьдесят её вес составляет всего пятьдесят, это мне кажется слишком, и я втайне жалею её… Однако, я отвлёкся. Именно работа составляет мою повседневную сущность. Даже гуляя во дворе с дочками, я думаю о своей «собачьей» должности. Какую бумагу долго таскаю в папке, на кого из алкоголиков, состоящих на учёте у нарколога, собрать материал для направления в народный суд с целью, понимаешь ли, изоляции пьяницы от семьи и общества… Она, собака проклятая, моя кормилица и надежда, сидит у меня в печёнках, а куда я денусь?
В субботу и воскресенье с восьми утра и до двадцати одного часа провожу в двадцать девятом доме. Поквартирно обхожу нижние, с первого по пятый, этажи. И письменно опрашиваю жителей. Ни на секунду не забываю об инструктаже начальника милиции. В объяснении жильцов особо выделяю вопрос о необходимости строительства для милиции нового, отдельно стоящего здания.
Справедливые обиды и возмущения выслушиваю молча, и соглашаясь с людьми, и поддакивая; и заношу письменные показания в протокол. Пускай поплачутся в «цэка» партии и съезду, выплеснут из глубины исстрадавшихся душ их накопившиеся слезы на клиентов ментовки. Глядишь, высокие чиновники прочувствуют и прилагаемые к жалобе детские слёзы.
На второй день опроса, в воскресенье, выявляю самого инициатора жалобы. Им оказался многодетный папаша пятерых детей: грудничка, полуторагодовалого карапуза, двух сыновей четырёх и шести лет и восьмилетней дочки. Он встречает меня в коридоре у входной двери всем своим великим семейством, затем приглашает пройти на кухню и там немного обождать, пока жена не вернётся из магазина. Вся орава ребятишек двигает за отцом и дядей милиционером. Старшеньким любопытно:
– Папа, а зачем к нам пришёл дядя милиционер? – Это интересуется старшая девочка.
– Папа, а дядя милиционер настоящий? Я видел таких возле подъезда, – говорит четырёхлетний малыш.
Его старшего брата интересует моя кобура и что в ней.
– Папа, у дяди милиционера пистолет?
Папаша словно не слышит их, он бережно держит спящего ребёночка, завёрнутого в пелёнку.
– Хорошо, наш Владик только уснул, не капризничает, – шёпотом поясняет он мне. – Засыпает и спит только на руках, просыпается на любой шорох, измучились мы с ним, а по соседству с нами вы, милиция, – вступает хозяин в то, зачем я и пришёл – в объяснение насчёт нашумевшего дела:
– …Да, я написал, а соседи поддержали, поставили свои подписи. Сколько можно терпеть от ваших постоянных клиентов – пьяниц и алкашей? У нас, сами видите, детский сад. Детям нет покоя ни днём, ни вечером, и ночью тоже от проклятого ора. Зимой и летом мы вынуждены закрывать окна всех комнат, вместо того, чтобы проветривать дом.
Действительно, этим жильцам было не позавидовать, квартира была расположена как раз над дежурной частью отделения милиции.
– Я вас понимаю, – тихо отвечаю. – Наши дежурные от духоты открывают окна настежь, и вся грязь летит к вам… Каким будет ваше мнение об идее строительства властями отдельного здания милиции?
– В этом случае, проблема разрешилась бы сама собой, но как это сделать?
– Если не возражаете, мы изложим это ваше мнение на официальной бумаге.
Ладно, я соглашусь… Такие дела не быстро делаются, и об этом надо было заранее думать городским головам…
В дверь позвонили, старшие с возгласом «Мама!» убежали встречать хозяйку, за ними пополз из кухни на четвереньках карапуз.
– … Ну, всё, угомонитесь, – слышу я. – Никто не арестует вашего папу.
Женщина заходит на кухню с двумя авоськами. За ней следует муж со спящим ребенком на руках, за отцом восьмилетняя дочь с младшими братьями; последним замыкает шествие – приползает обратно на десятиметровую кухню – полуторагодовалый малыш; задрав голову, он внимательно рассматривает меня, чужого дядю.
– Где же вам побеседовать-то? – озабоченно вопрошает мамаша, и сама же находит ответ:
– Вы оставайтесь здесь, на кухне. А мы с ребятишками уйдём в большую комнату, чтобы не мешать.
«Как просто можно было решить этот вопрос – поменять семейству квартиру, а сюда переселить „Хитрого Лиса“ с его матерью, ему к милиции поближе, а мать всё равно почти ничего не слышит…» – подумал я, но тут же отогнал эту мысль. Не моего ума было вмешиваться в глобальные события, где переплетались мораль и право, право и мораль.
Глава 10
Дядюра
Для человека ежедневно много работающего время летит очень быстро. Его, случается, и вовсе не замечаешь. Вроде бы, только началась рабочая неделя, глядишь, а она уже закончилась и началась вторая, за которой сбежала уже третья и четвёртая. Не успел оглянуться, как истёк и месяц. Пролетело быстротечное лето, уж осень заканчивается, начинается долгая морозная зима.