GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( конкурс идут правки )
- -
- 100%
- +
Бак рассмеялся.
— Я после тренировки. Был выбор: душ или забрать тебя. Я же знаю, как ты спишь — тебя автоматная очередь не разбудит.
Сьюзан толкнула его плечом.
— Тут я согласна. Какие задачи? Что такое Эхо-1?
Бак нахмурился, протянул планшет.
— Сьюзан… проблема. Мы в первой волне.
— Артефакт?
— Да. Архангел — симбиот. Сканирует ДНК. Каждый уникален.
— А твой?
Бак усмехнулся. Коротко.
— Он увидел во мне что-то. Чего я сам не знал.
— Кроме того, что ты дылда? — Сьюзан толкнула его локтем.
— Моя совместимость невелика. — Он посмотрел на неё. — Будь аккуратна. Открой данные.
— Не переживай.
Она остановилась. Посмотрела на его лицо. В глазах — грусть и тревога.
Провела пальцем по планшету. Дата. Группа крови. Синхронизация 2%.
Следующий слайд.
Бледное лицо. Скрюченное тело. Пустые глаза. Изо рта — слюна, из ушей и носа — кровь.
Сьюзан отшатнулась. Планшет выпал.
— Бак, что за херня?! Нас ведут на убой?
— Выбора нет. «Порог» выбрал. — Он поднял планшет. — Ты видела прогнозы. Аномалии по всей Земле. Если не справимся… неизвестно, чем кончится.
— Мы должны попробовать, — выдохнул Бак.
Сьюзан молчала. Смотрела на пустые глаза с фотографии и она поняла: это могла быть она. Через час. Через два. Сидеть в кресле, и чтобы изо рта текла слюна, а в глазах не осталось ничего.
— Кто это? — спросила она тихо.
— Из второй группы. Самый совместимый. Слишком совместимый.
— А Маркус Талл? — Сьюзан вспомнила имя из отчётов. — Он же создал «Порог». Где он?
— Пропал. После того как нашёл Эхо-1. Бак нажал кнопку.
Двери открылись.
Перед ними раскрылся ангар базы «Лавина».
— Добро пожаловать на Лавину.
Сьюзан перевела взгляд на табличку у входа. Название было выбито в камне, но буквы мерцали слабым белым светом.
— Лавина? — переспросила она. — Странное название для базы.
Семён Игоревич усмехнулся — коротко, без веселья.
— Заслон строил это место как щит. Как заслон от хаоса. Но щит — это пассивно. Он ждёт, пока ударят. А здесь…
Он обвёл рукой ангар, ряды доспехов, фигуры людей в форме.
— …здесь мы копимся. Ждём. Набираем силу.
— Чего ждёте?
— Момента, когда эхо станет лавиной. И обрушится.
Построение. Тринадцать человек стоят, руки за спиной, ноги на ширине плеч.
— Следующий, — раздался голос в гарнитурах.
Девушка делает шаг вперёд. Мимо пробегают медики в вакуумных костюмах, оттаскивают скрюченное тело.
— Сьюзан Окомото. Давай нормально, не как в прошлый раз.
Сьюзан откинула голову. Она цыкнула сквозь зубы. Прижала палец к наушнику — щёлк. Отключила внешний канал.
— Ладно, — пробормотала она. — Давай посмотрим, что ты такое.
Шаг.
Кожа отреагировала сразу — мурашки побежали по телу, как перед ударом. Дыхание стало рваным, тяжелым.
Перед ней стояла чёрная аномалия. Человеческий силуэт.
Архангел не появился. Вместо него пришло давление. Будто что-то пыталось проникнуть в голову. Бесформенный силуэт обретал очертания — как человек, выходящий из тумана. Оно сканировало её. Вглядывалось.
Она протянула руку. Архангел протянул свою.
В тот момент, когда их пальцы почти коснулись, в голове вспыхнуло — холодное, чужое, нечеловеческое. Оно сканировало её. Считывало. Искало слабость.
И в этот момент она поняла.
Если она сделает ещё шаг, резонанс уйдёт в неконтролируемую фазу. Плазма изменится. Система зафиксирует падение синхронизации. Деградацию.
Её спишут. Не сегодня, не завтра — но необратимо.
Перед ней всплыло лицо из вчерашних отчётов. Бледное. С отчужденными глазами. Живое, но мёртвое. Пустая оболочка. Эхо того, кем он был.
Глаза — без страха, без боли. Там вообще ничего не было. Только взгляд был погасшим. Человек перестал существовать, потому что «Порог» решил: допустимая потеря.
«Я следующая», — подумала Сьюзан. Ровнодушно. Почти спокойно.
Если отступит — останется жить. Будет носить форму, выполнять миссии, каждый день видеть лица тех, кто не прошёл. И знать: я смогла.
Смогла что?
Она посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Человек, которого списали. Допустимая потеря.
«Если шагну, — мелькнуло в голове, — назовут деградацией. Спишут. Изолируют. Но тот парень… он хотя бы знал, что кто-то его видел. Что он не просто шум».
Странное чувство кольнуло под ложечкой. Право на ошибку. Право выбрать быть неэффективной.
— Плевать.
И шагнула.
Контакт был провалом.
Резонанс хлестнул по нервам. Магнитное поле покрыло тело. Кровь в висках зазвенела. Она закричала — сквозь зубы, не давая телу паниковать.
Держись. Держись. Держись.
Архангел не удерживался. Не цеплялся. Скользил.
Она не пыталась удержать форму. Подставилась под удар.
Смещение прошло через неё — как через громоотвод.
На секунду — пустота.
А потом тьма.
Сьюзан потеряла сознание.
Когда сознание вернулось, Бак держал её за руку.
— Ты… — не договорил.
Сьюзан слабо засмеялась:
— Кажется, я стала плохим материалом.
Лика вбежала, бледная, глянула на показатели и замерла.
— Синхронизация упала. «Порог» заметит.
Сьюзан открыла глаза:
— Значит, в следующий раз подумают, прежде чем посылать меня в первой волне.
Бак молчал. Потом произнес:
— Ты больше не в первой волне.
Сьюзан кивнула, закрыла глаза:
— Отлично. Ещё немного поживу как человек.
— Бак, срочно в лазарет! — крикнула Лика.
В отчёте «Порога» позже появится сухая строка.
*Оператор: Сьюзан Окомото. Рекомендовано ограничить прямые контакты с системой Архангел («Эхо-1») до нового распоряжения. *
Сьюзан очнулась в белой комнате.
Не в той, где провела неделю, — в другой. Меньше. Тише. Пространство здесь было ровным, стерильным, без запаха. Она лежала на койке, глядя в потолок, и чувствовала, как под кожей пульсирует что-то чужое.
Она подняла руку. Пальцы слушались. Медленно, с задержкой, но слушались.
На запястье — браслет. Чёрный, матовый, без экрана. Просто кольцо из неизвестного материала.
— Ограничение контактов, — сказала она вслух.
Голос прозвучал хрипло, но ровно.
Она села. Комната качнулась, но удержалась. В углу, на стуле, сидел Бак.
— Давно ты здесь? — спросила Сьюзан.
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Часа два. Может, три.
— И молчал?
— А что говорить?
Она усмехнулась. Коротко. Без веселья.
Бак поднялся, подошёл ближе. Остановился у койки, глядя на неё сверху вниз.
— Ты знаешь, что сделала?
— Да. — Она встретила его взгляд. — Сломала себе совместимость.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты показала им, что человек может выбрать быть неэффективным. Это хуже любой поломки.
Сьюзан помолчала.
— А ты? Ты тоже сломал?
Бак медленно закатал рукав. Под кожей, на предплечье, пульсировали синие вены. Они стали ярче, заметнее.
— Деградация параметров, — сказал он. — Необратимая.
— Два идиота…
— Два идиота, — согласился Бак.
Они помолчали. Сьюзан стукнулась затылком о стену и спросила:
— А тот… Морриган?
Бак замер.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Слышала. Перед тестом. Кто-то шепнул, что он был седьмым.
Бак долго молчал. Затем ответил:
— Он в коме. Искусственной. Слишком много увидел.
— Что?
— Всё. Все варианты. Как мы умираем. Снова и снова.
Сьюзан закрыла глаза.
— Значит, мы не первые.
— Нет, — сказал Бак. — И не последние.
Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.
— Отдыхай. Завтра начнут проверять.
— Бак.
Он обернулся.
— Спасибо, что был здесь.
Он кивнул. — Сьюзи, у тебя час. На отчет к главному. Удачи.
Вышел.
Сьюзан осталась одна. Смотрела в потолок, она чувствовала, как под кожей пульсирует что-то чужое. Не враждебное. Просто… другое.
Посмотрим, — подумала она. — Осталось только дождаться последствий.
Глава 8. Сьюзан и Семён Игоревич
Кабинет наблюдения. Стекло. Ночь.
Сьюзан не стучала.
Она вошла так, будто всегда имела на это право.
Семён Игоревич поднял взгляд от терминала не сразу. Он был из тех людей, кто не спешит — не потому, что уверен, а потому что привык: время работает на него.
— Вы должны были быть на медосмотре, — сказал он наконец.
— Уже была. — Сьюзан ухмыльнулась. — Всё сделали. Всё понравилось.
Она села напротив, закинув ногу на ногу. Спокойно. Почти расслабленно.
Это было ошибкой. Он это понял.
— Вы понимаете, что нарушили протокол? — сказал он.
— Да.
— И что последствия…
—… уже наступили. — Она перебила его без усилия. — Статус «условно совместима». Ограничение прямых контактов. Повышенный мониторинг.
Она наклонила голову.
— Неплохо для первого раза, да?
Семён Игоревич смотрел на неё внимательно.
— Зачем? — спросил он. Без нажима. Без угрозы. Это был настоящий вопрос.
Сьюзан бросила взгляд. Впервые — не как на начальника, не как на врага. Как на человека, который тоже, наверное, когда-то стоял перед таким выбором. И, судя по глазам, выбрал «правильно».
— Знаешь, — сказала она тихо. В голосе впервые не было ни бравады, ни игры. Только усталая честность. — Я смотрела на его лицо. Пустое. И вдруг поняла: если я сейчас отступлю, если сделаю «как надо» — я стану такой же. Не завтра. Не через год. Но однажды проснусь и пойму: внутри та же пустота. Только без шрамов.
Она наклонилась вперёд.
— Я шагнула не потому, что хотела его спасти. Я шагнула, чтобы не потерять себя. Глупо, да? Для системы — брак. Для человека… — она пожала плечами, но в этом жесте уже не было прежней наигранности. —…для человека это единственное, что у него есть.
Семён Игоревич молчал. Долго.
— Там был человек. Или что-то пыталось им стать.
— Нет, — сказал он сразу. — Там был остаточный след. Потенциальный шум.
— Для вас, — согласилась она. — Для меня — человек, который ещё дышал.
Он сделал пометку. Механически.
— Вы понимаете, что Архангел — не спасательная система?
— А вы понимаете, — мягко спросила Сьюзан, — что я тоже не инструмент?
Он поднял на неё взгляд. И в этот момент между ними что-то сдвинулось.
— Вы знали условия, — сказал он жестче. — Вы знали, что совместимость — конечный ресурс.
— Конечно. — Она кивнула. — Поэтому я и решила потратить его сама.
Молчание было коротким. Но в ней было что-то, чему система не нашла объяснения.
— Вы не имели права, — сказал он.
— Вот здесь вы ошибаетесь. — Сьюзан наклонилась вперёд. — Я имела единственное право, которое у меня ещё осталось.
— Право сломаться не по вашей команде.
Семён Игоревич выпрямился.
— Вы думаете, это победа? — спросил он. — Что вы кого-то переиграли?
— Нет, — сказала она. — Я думаю, что вы впервые не смогли сделать вид, что всё под контролем.
Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал:
— Вы больше не в приоритете.
Сьюзан улыбнулась. Она встала.
— И кстати… — Она уже шла к двери. — Если вы меня спишете окончательно — я наконец перестану быть вашей проблемой.
Она обернулась.
— А вот если я останусь… я стану тем ещё подарком.
Дверь закрылась.
Семён Игоревич не сдвинулся с места.
Он впервые за долгое время не знал, что записать в отчёт.
«Пора набирать новый материал», — подумал Семён.
На столе лежало два досье: Соболев. Каннингем. — Перевести в активную фазу.
***
Глава 9. Просто человек.
Я лежал в темноте и не мог дышать.
Не потому, что воздуха не хватало — в душной бабушкиной квартире его было предостаточно. Дышать мешала густая, вязкая неподвижность воздуха. Казалось, сами стены замерли, превратившись в слух, и анализируют каждый шорох где-то за пределами слуха.
Сел на скрипучую пружину дивана, протёр ладонью лицо. Кожа была холодной и влажной. Прямо здесь, сейчас, я был всего лишь человеком в чужой, запылённой квартире. Но стоило закрыть глаза — и мир менялся. Я проваливался не в сон, а в чужое ощущение.
Земля уходила из-под ног не здесь, а там. В теле, которое не было моим, сжимались мышцы, готовые к прыжку. В ноздри врезалась гарь и сладковатый, тошнотворный запах пороха. Я чувствовал, как чужая рука сжимает рукоять оружия — вес, баланс, шершавость тактильной накладки.
Держи строй.
Слова приходили не звуком, а внезапной жёсткостью в спине, прямым, несгибаемым хребтом.
Я резко открыл глаза, задыхаясь.
— Нет, — выдохнул я в темноту. — Это не я.
Я встал и подошёл к окну, прижал лоб к прохладному стеклу. За ним спал чужой двор, мир, который всё ещё был цельным.
— Я не он, — прошептал я своему отражению. — Я не могу быть таким, как он. Не хочу.
Это и было моим оружием. Моим правом сказать «нет». Леви выбора не имел. Его сделали солдатом. Меня только пытались загнать. И пока я чувствовал этот комок страха в горле — у меня был выбор.
Давление в комнате исчезло. Не потому, что угроза миновала. Потому что я перестал быть для неё мишенью.
За спиной скрипнула дверь.
Лика стояла на пороге, закутанная в большой вязаный платок. Её лицо в свете уличного фонаря было острым и напряжённым.
— Ты не спишь.
— Не могу.
— Что-то случилось?
— Я просто устал. Устал от этого всего. От их игры. От мысли, что я должен кем-то быть.
Она сделала шаг в комнату.
— Они не играют, Артём. Они рассчитывают. А ты в их расчётах — критическая переменная. Если ты отказываешься быть ею…
— Пусть удаляют. — Я не почувствовал бравады, только холодную решимость. — Я не хочу быть цифрой в расчетах системы.
Я смотрел на неё и думал: во сне она была эхом. Тенью. Картинкой, которая приходила и уходила. А сейчас она здесь. Дышит. Смотрит на меня. Ждёт ответа.
И я понял: если я соглашусь — я пойду не ради правды. Не ради спасения мира. Я пойду ради того, чтобы она продолжала вот так сидеть напротив. Чтобы этот сон стал явью навсегда.
Хочу понять, что происходит. Для себя. И, может быть, помочь тебе не стать такой же жертвой.
Лика смотрела на меня, и её глаза постепенно менялись. Уходила сухая оценка. Появлялось что-то сложное — растерянность, надежда, усталость.
— И что теперь?
— Теперь мы не бежим от них. Мы идём мимо. Своей дорогой. Даже если она никуда не ведёт.
Лика молчала долго. Так долго, что я уже решил — она не ответит. Потом она протянула руку и коснулась моей ладони. Просто коснулась — кончиками пальцев, будто проверяла, настоящий ли я.
— Тогда идём, — сказала она тихо.
Мы сидели так ещё несколько минут. Потом она ушла в спальню. А я остался на кухне — смотреть в окно, слушать тишину и думать о том, что только что пообещал.
* * *
ГЛАВА 10. НОВЫЕ ЛИЦА
Бабушкина кухня пахла временем… Я не мог спать — и, кажется, не я один. За окном — жёлтые фонари и ни одной живой души. Четыре утра, час, когда даже город перестаёт притворяться вечным. На столе, рядом с остывшим чаем, распечатка от Талла смотрелась чужеродно, как осколок будущего в музее прошлого.
Из спальни вышла Лика. Тоже не спала. В руках — фотоальбом с пожелтевшими страницами.
— Смотри, — сказала она, кладя альбом на стол. — Моя бабушка в молодости.
На пожелтевшей фотографии смеялась девушка с ярко-рыжими волосами. Не натуральный рыжий — химический, ядовитый, модный в шестидесятых.
— Она красилась в самый яркий цвет, который могла найти, — сказала Лика с тихой улыбкой. — Говорила: если уж менять себя, то так, чтобы старый себя не узнал.
Я посмотрел на фотографию, потом на неё. Потом пошёл в прихожую, к зеркалу.
В отражении стоял измученный мужчина с тёмными кругами под глазами. Артём Соболев, аналитик, который четыре года просидел в офисе и теперь бежит от организации, чьё название звучало как плохая шутка.
— У «Заслона» есть наши фото, — сказал я, разглядывая своё лицо. — С камер, из паспортов, с пропусков.
Лика подошла к зеркалу, встала рядом.
— Значит, нужно дать им другие лица.
Она открыла шкаф в ванной. На верхней полке стояли забытые коробки: краска для волос «Медный закат», окислитель, перчатки. Срок годности истёк два года назад.
Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.
— Кто первый?
Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.
— Ты уверена?
— Делай.
Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными — мальчишескими.
— Я попытался сделать полу-каре. — Тебе идёт.
— Теперь твоя очередь.
Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.
— Похож на зэка, — усмехнулся я. — Секунду.
Я достал триммер из сумки.
— Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». — Трейлер видела? Справишься?
Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.
— Я попробую.
В зеркале светилась её улыбка.
— Теперь краска.
Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.
— Теперь ты, — сказала она, посмотрев на меня. — Но у нас только один набор.
— Мне достаточно.
Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки — они скрывали взгляд.
— Идиот, — сказала Лика, но улыбнулась.
Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.
Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.
— Артём Соболев и Елизавета Каннингем остались здесь, — тихо сказал я. — Кто мы теперь?
— Пока никто, — ответила она. — Пока не придумаем.
Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.
На рассвете мы вышли. Я — с тетрадью в рюкзаке, Лика — с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.
— Готов? — спросила Лика.
Я кивнул.
Дверь закрылась.
Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.
— С Ленинградского — самоубийство, — сказал я. — Там камеры в каждом углу.
Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.
ГЛАВА 11: Санкт-Петербург. Три дня тишины.
Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.
— Забавно, их я видел только на море. — заметил я.
— Особенный город. — Отрезала Лика.
Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели — не предупреждая, а просто фиксируя шаги. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.
На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким. Открыл глаза.
Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.
— С добрым утром, — сказала она.
Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодня он не давил — просто был.
— Что это? — спросил я, кивнув на её руки.
Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток — синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.
— С днём рождения, — сказала Лика. — Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?
Я забыл.
Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.
А она — помнила.
— Откуда ты… — начал я.
— Из твоего паспорта, — перебила она с лёгкой улыбкой. — Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.
Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.
— Надень, — попросила она.
Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Просто. Тепло.
— Спасибо, — сказал я. И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.
Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.
Город за окном просыпался. ужой, но уже не такой пугающий.
Телефон в куртке завибрировал — коротко, требовательно. Сообщения.
«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»
Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала — значит, реально всполошилась.
Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.
«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».
Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:
«Далеко хоть?»
Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.
«В Петербурге. Красиво очень».
Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.
«Я не один. Не переживай».
Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.
Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:
«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».
Я улыбнулся. Спрятал телефон.
— Что-то случилось? — Лика обернулась на звук.
— Нет. Просто… семья.
Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть — дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в её глазах не холод аналитика, не тепло женщины — а что-то другое. Пустоту. Там, где у других — дом.
— Лика?
— Всё хорошо, — ответила она слишком быстро.
Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.
Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.
— У меня не так, — сказала наконец. — Не с кем переписываться. Не с кем делить… это. — Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро. — У меня никого не осталось.
Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.
Я не нашёл слов.
И впервые за долгое время решил, что это не важно.
Я взял её за руку.
Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.
— Ты первый, кто показал меня маме, — сказала она чуть слышно. — Даже не зная, что это для меня значит.
Я сжал её пальцы.
— Теперь у тебя есть кому писать.
Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.
— Зараза, — прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.
Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.
Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.
На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.
Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.
Рыжий.
Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.
Она повернула голову. Поймала мой взгляд.
На мгновение замерла.
Потом уголок её губ дрогнул — не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.
Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.
— Ветрено, — сказал я в пространство.
— Да, — тихо ответила она.
Больше мы не говорили об этом.
Ночью я долго не мог уснуть.
Лежал на краю кровати — буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.
Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.
Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.