Убийство на улице Фельмана

– А Калев?

– Я был занят разговором, – сказал тот.

– Ну вот. И все остальные отвечают в таком же духе. Если кто-то и видел что-либо, то не придал этому значения или же…

– Или же, – немедленно встряла Диана, – надумал шантажировать убийцу.

– Перестань нести чушь, – сказал Калев, – не то я выкину из дому всех твоих Агаток, Стаутов, Гарднеров и прочее разлагающее мозги чтиво.

– В наше время и это не исключено, – возразил Андрес. – Я имею в виду шантаж. Если есть бедняки и богачи, становится актуальной и тема, так сказать, перераспределения доходов. Любым путем. Но я все-таки не думаю, чтобы среди здешних бедняков объявился шантажист. У нас нет традиции.

– Ну хорошо, – сказал Калев утомленно. – Что дальше?

– Дальше, – ответствовал Андрес невозмутимо, – поговорим о мотиве. Вам известно, конечно, что Ану Туксам была собственницей не только своей квартиры, но и двух других?

– Известно, – сказала Диана неприязненно.

– А как она этого добилась, знаете?

– Приблизительно.

– Она была на редкость ловкой бабой, – буркнул Калев.

– Именно так! Она начала действовать, когда другие только свыкались с ситуацией. Едва появился закон о реституции, как она ринулась в бой. Достала где-то, раскопала в архивах ли еще каким-то образом, но извлекла на свет список бывших собственников, больше половины которых уехало в конце войны на запад, написала им самим, кое-кто из них был еще к тому моменту жив, или наследникам, предлагая перекупить квартиру. Трое согласились. Неудивительно. Возвращаться, доказывать права, потом возиться с арендаторами при всех тех ограничениях, которые предусматривал закон, за, в их понимании, гроши… Не вскидывайся, Калев, с нашей точки зрения они оказались в выигрыше, но если взглянуть на дело с их позиции… Подумай, сколько возни и времени или денег нужно было на то, чтобы реально получить обратно свою квартиру, если б уж пришла фантазия вернуться и вселиться в нее… Собственно, такое могло бы прийти в голову разве что тоскующему старцу, а людям помоложе, которые где-то в Швеции или Канаде родились, ехать в Эстонию совсем уж ни к чему… Тут бы получить хоть что-то… Клок шерсти с паршивой овцы. Словом, она оформила на себя три квартиры, кроме своей собственной, поставив жильцов перед фактом: платить аренду, искать другое жилье или выкупать это. Одна семья, самая бедная, выехала сразу и вообще оставила Таллин, перебралась в провинцию, где было проще устроиться. А две здесь. Первую квартиру, ту, которая освободилась, Ану продала, получила три четверти миллиона, сумма по тем временам огромная, настоящему собственнику она выплатила сущую безделицу, меньше ста тысяч.

– Недурно, – сказала Диана сухо.

– Теперь о тех двух семьях, которые остались в доме. Это наши главные подозреваемые. На сегодняшний день, во всяком случае.

– А кто выставил вино? – спросил внезапно Калев.

– Отличный вопрос! Нет, ни та, ни другая семья, на первый взгляд, к этому не причастны. Деньги дал бизнесмен из десятой квартиры, недавно в нее въехавший, а идея принадлежала чуть ли не самой Ану, если верить двум другим дамам из правления.

– Ану принадлежали все возникавшие в этих стенах идеи, так что тут можешь свои сомнения отбросить, – сказала Диана уверенно. – Но…

– Но о том, что вино будет, могли знать все, дамы, по-моему, довольно болтливы.

– Понятно.

– Вернемся к ее жертвам. Одну квартиру потихоньку выкупают жильцы, собственно говоря, теоретически выкупили давно, взяли кредит в банке. Симпатичная молодая пара, оба работают, приличная зарплата, один ребенок, мать жены, которая с ними живет, получает неплохую пенсию…

– Речь о Парках? – уточнил Калев.

– Именно. Значит, вы в курсе… Так… Сейчас они вносят по пять тысяч в месяц, раньше было три, но теперь доходы повысились, и они решили поднатужиться, чтобы покончить с этим делом быстрее, им осталось выплатить меньше трети. Со второй семьей дело обстоит иначе.

– А это кто? – спросила Диана.

– Петровы. Знаете?

– Что-то слышал, – ответил Калев неопределенно.

– Семья платит арендную плату, по пятнадцать крон за метр, в общем, гроши. Но! – Андрес сделал многозначительную паузу. – Сын убитой сообщил мне, что мать недавно предложила им выкупить квартиру. Сказала, что ей нужны деньги, и она так или иначе свое имущество продаст. Понимаете? Денег таких им взять неоткуда, еле на жизнь хватает, и кредита банковского им никто не предоставит, а, сами знаете, если хозяину взбредет в голову избавиться от съемщиков, то он от них избавится. Так что наиболее многообещающее направление расследования мне видится тут.

– Но если они не собственники, на собрании их не было, – возразила Диана.

– Нет, представь себе, были. Вернее, был. Глава семьи. Пришел примерно тогда же, когда убитая.

– Странно, что его не попросили удалиться.

– Может, и попросили бы, попозже, собрание ведь официально не начиналось, ждали председателя. Так что искать, во всяком случае, в первую очередь, надо здесь.

– Тем более, что они русские, – вставил Калев с иронической улыбкой.

Андрес покраснел.

– Не думаешь ли ты, что я способен обвинить невинных людей только потому что?…

– Да нет. Просто иногда твое стремление соответствовать генеральной линии вызвает усмешку.

– Но согласись, что у них больше причин… Те, в конце концов, спокойно платят, еще несколько лет, и все…

– Оттого, что эти убрали б мать, ничего не изменилось бы. Сын ведь жив.

– Может, он будет более снисходителен, он как будто преуспевает, у него свой бизнес.

– Нет такого бизнеса, который нельзя было б расширить.

– Кстати, – заметила Диана, – русским дала квартиру советская власть, отец нынешнего главы семьи был военным… Так сказать, бог дал, бог взял. А у молодых симпатичных была кооперативная квартира в Мустамяэ, они попали в наш дом по обмену, съехались со стариками-родителями. Так что им вдвойне обидно. Ни за что, ни про что фактически еще раз покупать собственную квартиру, жертвуя всем, платить этой паучихе вместо того, чтобы разъезжать по Лондонам-Парижам и отдыхать на Канарах…

– Да, но…

– Лично я на их месте эту Ану возненавидела бы всеми фибрами души!

– И убила бы?

Диана покачала головой.

– Только по методу Руссо.

– Руссо?

– Парадокс с китайским мандарином, – пояснил Калев. – Движением пальца, безнаказанно. Получая наследство убитого.

– Я бы без наследства, – поправила его Диана насмешливо. – Из чисто гигиенических соображений.

Андрес развел руками.

– Ну если мы и гигиену начнем брать в расчет, то число подозреваемых вырастет на порядок. Я уже не говорю о трупах.

– Ладно, – сказал Калев, – ближе к делу. Чем мы можем тебе помочь?

– А вы желание такое имеете? Может, наоборот, считаете, что убийцу надо орденом наградить?

– Да нет, – успокоила его Диана. – Заповеди нами еще не забыты, по крайней мере, первые две-три. Ты, наверно, хочешь, чтобы мы пообщались с соседями, поболтали о том, о сем?

– Только осторожно, – предупредил Андрес. – А то не ровен час…

– Знаю, знаю!

– Ну раз знаешь, налей мне еще чашку кофе.

Диана зачерпнула ложкой немного супу из стоявшей на огне большой кастрюли, подула, попробовала, удовлетворенно кивнула, выключила плиту, бросила ложку в раковину и прошла в коридор. Приоткрыв дверь в спальню, где за неимением кабинета расположился со своим компьютером Калев, она просунула в щель голову и сообщила:

– Обед практически готов. Суп сварила, салат нарезала, осталось подогреть вчерашний беф-строганов. Но еще только два, время есть, я схожу в гости к Линде.

– Так-таки в гости? – пробормотал Калев, не отрывая взгляда от монитора.

– Да. Она меня пригласила.

– После того, как ты напросилась.

– Калев! Между прочим, о помощи взывает твой брат. А ты и пальцем шевельнуть не хочешь!

– Я писатель, а не полицейский, – сказал супруг, по-прежнему вперив взор в текст на экране. – Ну что ты там стоишь? Идешь так иди, не мешай.

Нда. Нелюбопытный народ мужчины! Диана погляделась в зеркало, пригладила рукой короткие, густые каштановые волосы, припудрила чуть вздернутый, но изящный носик, провела помадой по и так ярким, полным губам крупного, но выразительного рта, накинула куртку и вышла. Приятельские отношения с Линдой у нее завязались в прошлом году, когда случайно выяснилось, что однокурсница той, подруга студенческих лет, с которой Линда некогда делила комнату в общежитии, а потом, в течение чуть ли не сорока лет поддерживала постоянный контакт, переписывалась и даже ездила в гости, поселилась на одной лестничной площадке с родителями Дианы, совпадение, что и говорить, удивительное, Москва велика, можно жизнь прожить и ни разу не встретить никого из тех, с кем знался в молодости. Ностальгия ли по годам юности или искреннее чувство дружбы говорили в одинокой соседке, но она затащила Диану к себе и долго рассказывала о том, какой замечательный подруга человек, и как повезло родителям Дианы, что рядом теперь такая женщина, всегда можно обратиться за помощью, не откажет ни в чем, обогреет, накормит, выслушает…

Собственно, в данный момент Диану волновало совсем другое соседство, русская семья, о которой говорил Андрес, жила с Линдой дверь в дверь. И наверняка та была в курсе событий… хотя Линде было свойственно своего рода целомудрие, о делах в доме она распространяться не любила и о махинациях Ану словом не обмолвилась, историю эту Калев услышал от других соседей…

Диана пересекла двор и вошла в соседний подъезд через черный вход, углядела в окно, что тот не заперт, кто-то вышел вынести мусор и дверь не захлопнул. Здание их имело форму буквы П с короткими толстыми ножками и удлиненной перекладиной, собственно, скорее оно напоминало бы табурет, низкий табурет, но почему-то при литературных описаниях пользоваться подобными сравнениями не принято, одни скучные знаки алфавита. Может, потому что табуреты и прочие предметы стоят, а буквы лежат, и не надо напрягать фантазию, меняя их положение? Квартира супругов Кару находилась в ножке или крыле, кажется, далее, то бишь в тексте, ножку полагается именовать крылом, так, по крайней мере, поступают авторы тех самых описаний. Как бы то ни было, из одного окна гостиной Диана могла лицезреть двор и противоположное крыло дома, второе окно располагалось в торце, а третье было в спальне, на другой стороне крылоножки… в сущности, подумала Диана мельком, будь они с Калевом людьми более денежными, могли бы, как другие, затеять масштабную перестройку и превратить две большие комнаты в три поменьше, правда, пришлось бы сносить стены, ставить другие, но зато появился бы кабинет… хотя нынче порядки другие, теперь, наоборот, все объединяют, столовую, гостиную и чуть ли не спальню с кухней, а то и с ванной… Как бы то ни было, перебираясь от окна к окну, она могла наблюдать почти за всем периметром здания, что нередко приносило насущную пользу, как теперь. С недавних пор дом превратился в крепость, ворота в обнесенный высокой решеткой двор запирались автоматически, черный вход, парадные, все было на замке, без ключа или пособничества домофона никуда не попадешь. Правда, преимущества такой закрытости были налицо, по лестницам не болтались посторонние, бомжи не бродили по двору и не рылись в мусорном ящике, оставляя после себя нечто, подозрительно напоминавшее городскую свалку, и дети из соседних домов не украшали стены сомнительными, если не нецензурными надписями, чистота и тишина, сущая благодать… Впрочем, о бомжах Диана иногда жалела, будучи человеком хозяйственным, она не любила выбрасывать ставшие лишними вещи, зачастую почти новые, другое дело, когда их можно, постирав и сложив в пакет, оставить во дворе, зная, что кому-то они понадобятся… Линда жила на четвертом этаже в двухкомнатной, аккуратной, всегда прибранной, со сверкающими полами квартире, Диана, войдя, сразу разулась, такая Эстония страна, ступи на паркет ногой в уличной обуви, и все, хозяев впору валокордином отпаивать… собственно, и сама она с такой постановкой дела свыклась, держала для гостей тапочки и даже босому хождению не препятствовала, ну и ладно, чище будет, зачем в чужой монастырь со своим уставом соваться, тем более, что самой так жить легче…

Линда к приходу гостьи подготовилась, сварила кофе и стол накрыла: салфеточки, вазочка с двумя цветками, хрустальный графинчик с домашней черносмородиновой настойкой, изящные, словно игрушечные ликерные рюмочки, расписная фарфоровая тарелочка с печеньем, а сливочник и вовсе серебряный, антикварный, от матери унаследованный. Собственно, сливочником наследство не ограничивалось, в гостиной у Линды стояла старинная мебель красного дерева с замысловатой резьбой: буфет, комод и стол со стульями, надумай Линда всю эту роскошь продать, вырученного точно хватило бы ей до конца жизни. Линда в этом доме и выросла, правда, в другой квартире, побольше, оставшись одна, обменялась с соседями, получила приличную доплату, которая теперь весьма способствовала ее относительно спокойному существованию, по счастью, произошло все уже после введения кроны, а не раньше.

– Прошу садиться, – сказала она церемонно, как каждый раз в начале встречи держа дистанцию, и Диана не стала с места в карьер поминать убийство, заговорила о Руфине, той самой подруге, о ее муже и детях, потом о собственных родителях, о дочке-первокурснице, обретавшейся ныне при бабушке с дедушкой, и только допив первую чашку, перешла к Ану Туксам. Впрочем, Линда не так уж и много о той знала или, по крайней мере, говорила. Возраст за пятьдесят, но меньше шестидесяти, тут Диане было известно больше, от Андреса, летом Ану исполнилось пятьдесят четыре, работала она в школе, преподавала математику и занимала еще должность завуча, с мужем развелась давным-давно, Линда его даже вспомнить не могла, родителей похоронила относительно недавно, отца так всего лет семь или восемь назад и жила теперь в четырехкомнатной квартире с сыном, молодым человеком, едва достигшим тридцати, но успевшим уже переменить десяток занятий и доставившим, как деликатно выразилась Линда, матери немало огорчений. Сейчас, впрочем, он был совладельцем небольшого, но процветающего туристического агентства и буквально месяц назад привел в дом жену или эквивалент таковой, нынче ведь не очень-то женятся, собственно, и замуж никто не торопится, сошлись, разошлись… Диана поинтересовалась для полноты картины, чем занимается новоиспеченная невестка, но Линда не знала…

– Один раз ее и видела, на этом самом собрании, – сказала она. – Не помнишь? Высокая такая, худая, с красными волосами, как они все теперь. Крутилась возле свекрови, еще с русским разговаривала, который напротив меня живет…

Вот оно!

– А он разве был? – спросила Диана невинно. – Он же не владелец, только съемщик, значит, не член товарищества.

– Был, – сказала Линда, и не более того.

Диана предприняла новую попытку.

– Я слышала, Ану хотела их квартиру продать. Им же или кому другому, но продать.

Линда только кивнула.

– Интересно, что теперь будет? – сказала Диана задумчиво.

– А ничего не будет, – малопонятно отреагировала Линда.

– То есть?

– Они уезжают, – пояснила Линда наконец. – В Россию. У нее в Твери мать живет. Отец умер несколько лет назад, так она их все время к себе зовет. Они все колебались, не хотели, привыкли здесь, работа у обоих есть, дети тут родились. Но когда Ану на них нажала, решились.

– И скоро?…

– Этого я не знаю. Но она уже два раза ездила, улаживала формальности.

– Понятно, – сказала Диана деловито.

Обсуждать вторую семью, на которую тоже катил бочку Андрес, так сходу она не решилась, размышляла только о том, как бы уточнить кое-какие детали, например, чего ради глава первой, съемщик, заявился на собрание, откуда его обязательно выставили бы, и хорошо, если без скандала, но как подступиться к делу, не знала. Помог случай. Когда, уже прощаясь, они стояли с Линдой в дверях, задвигался лифт, заползал туда-сюда по шахте, потом остановился, и прямо рядом меж раздвинувшихся створок, словно Афродита в раковине, возникла та самая женщина, которую Диана жаждала увидеть, возможно, бессознательно пытаясь узреть каинову печать на ее челе, а вообще-то наоборот, ничего дурного ей эти люди не сделали, и она им зла не желала. Правда, на Афродиту женщина походила мало, была, мягко выражаясь, толстовата, килограмм девяносто, не меньше, и лет на пять-шесть старше Дианы, сколько именно это получалось, Диана предпочла б умолчать. Круглое, довольно приятное лицо, локоны, явившиеся на свет не без помощи бигуди, голубые глаза и розовая помада. Новоприбывшая разглядела Линду, радостно поздоровалась и выпалила:

– Как хорошо, что я вас встретила, уже дважды стучалась, а вас все нет. Сейчас я вашего Лермонтова вынесу.

И не слушая возражений Линды, крутанула ключ в замке, заскочила в квартиру, выскочила, все на редкость проворно, и подала Линде бережно завернутую в газету книжку.

– Дочка сочинение писала, – стала она объяснять Диане, – а у нас нет, пришлось Линду побеспокоить, повезло, что она по-русски читает.

– А в каком классе дочка? – спросила Диана с подчеркнутой заинтересованностью, и получив ответ, в восьмом, мол, поспешно добавила: – Моя в этом году школу кончила, теперь в Москве учится, в МГУ.

– В Московский университет поступила? – спросила женщина уважительно. – Умница она у вас, должно быть.

– Да, не круглая дура, – отозвалась Диана непочтительно, хотя претензий к способностям дочки у нее не было, иного рода – завались, но к способностям – нет.

– И вы не побоялись ее одну в Москву отпустить? – спросила женщина, потом помялась, протянула руку и представилась: – Валя.

Диана назвалась, потом ответила на вопрос:

– А она не одна. У меня там отец с матерью.

– И у меня мама в России. Только в Твери, – сказала Валя и вздохнула. – А теперь и мы туда собрались.

– Насовсем?

– Да.

Диана поглядела сочувственно, сказала:

– Нелегко, наверно, трогаться с привычного места? Дом, работа, дочь-школьница…

– Сын уже взрослый, работает, друзья у него, девушка, – подхватила женщина, – упирается, не поеду, мол, останусь… а где, спрашивается, останешься?… – И тут ее прорвало. – Все ведьма эта, – сказала она зло. – Верно, о мертвых дурно не говорят, но знали б вы, как мы от нее натерпелись! Она ведь квартиру нашу даром получила, обещала кому-то там «оккупантов» выжить… И выживала!.. Вы не поверите, но чего только она не выделывала. То труба лопнет, то проводка в кухне из строя вышла, дом старый, чего не случается. Просишь отремонтировать, а она презрительно: «на какие шиши, на гроши, что ли, ваши?» Так для нее это, может, и гроши, а для нас в месяц больше тысячи плюс ко всему прочему выкладывать, извините, не шутки. «Когда смогу, тогда и отремонтирую. А не нравится, скатертью дорожка!» Я еще человек спокойный, а муж просто с ума сходил! Но что делать? Не в суд же на нее подавать!

– А почему нет? – спросила Диана. – Можно и в суд.

– Так это себе дороже. Знаете, сколько суды эти стоят? Заменили мы как-то кран, а она в истерику, что за дешевку, видите ли, мы в ее квартиру поставили, снять немедленно, и все.

– Откуда ж она узнала? – полюбопытствовала Диана.

– Да она ключи при себе запасные держала, когда вздумает, явится, как к себе домой, ходит, глядит, всюду нос сует… Ах, что говорить! Муж решил напоследок ей все выложить, перед соседями, на собрании, чтоб знали, с кем дело имеют, и то не вышло. Хотел сразу заговорить, потому что видел, она его вывести потребует, все время сверлила глазами, но помалкивала, главного ждала, но только он рот открыл, как она возьми да и хлопнись… – Она замолчала и сказала тоном ниже: – Вы меня извините. Накипело.

– Все это еще ничего не доказывает, – сказал Калев, вытягивая свои длинные ноги и раскидывая руки по спинке дивана.

– Почему не доказывает? – спросила Диана. – Люди навсегда уезжают, так какого черта… Что ты расселся, как Жизель на скамеечке, дай и мне сбоку примоститься…

Калев рассеянно убрал одну руку, освободив для Дианы кусочек дивана, куда она поспешила водвориться.

– Не доказывает, потому что есть еще другой мотив: месть. Необязательно ведь иметь прямую выгоду, можно просто отомстить за унижения. И, кстати, она, если верить Линде, дважды за последнее время ездила в Россию, нельзя исключить, что цианид привезен оттуда, в этом случае вообще концов не найдешь.

– Чушь, – сказала Диана убежденно. – Никого она не убивала, не тот человек.

– А муж?

– Мужа я не знаю. Видела, наверно, во дворе или еще где-то, но идентифицировать не могу.

– Ну вот. Тогда умерь свой пыл и не заступайся за него так ретиво. Некрасиво, конечно, валить на них все подряд только потому, что они русские, но с другой стороны, то, что они русские, не освобождает их от любых подозрений автоматически…

Диана задумалась. Нельзя сказать, что она так уж любила русских, скорее, наоборот, на рынке, например, она выискивала среди продавщиц эстонок, знала, что не обвесят и не обсчитают, и в мелкие магазинчики и аптеки заглядывала, только убедившись, что в заведении работают не русские. Но, с другой стороны, они в целом были здесь как бы гонимой нацией и, следовательно, заслуживали сочувствия… И ведь все из-за того, что не умеют они приспосабливаться к чужим законам и языки учить, подумала она тут же, вспомнив, что все знакомые ей евреи нашли себе применение и по-эстонски говорят, как правило, свободно. Как и она сама… И все равно, ей не хотелось, чтобы это злосчастное семейство оказалось причастным к тому, что произошло два дня назад, хоть убей, не хотелось…

– А ты правда думаешь, что это они? – спросила она мужа.

Тот помолчал и покачал головой.

– Нет.

– А кто тогда?

– Я что тебе, Шерлок Холмс?

– Если ты предпочитаешь Пуаро…

Калев скорчил гримасу, Агату Кристи он не любил, собственно, он вообще не читал детективов, разве что изредка на ночь, в качестве, как он говорил, снотворного…

– Если согласиться с Андресом, – принялась рассуждать Диана, – то, отбросив Петровых, мы приходим к Паркам.

– Я не согласен с Андресом, – сказал Калев спокойно.

– Да?

– Его подход слишком поверхностен. Конечно, так сразу исключать молодых симпатичных тоже нельзя, однако…

– Но больше ни у кого нет мотива, – напомнила Диана.

– Ерунда. При ее характере она могла сделать своими кровными врагами хоть всех жильцов в доме.

– Люди здесь настолько мало общаются…

– Вспомни, сколько лет она тут живет… жила. И потом, с тех пор, как возникло это товарищество, поводов для общения стало больше. Все эти ремонты, субботники, озеленение двора… Не забудь, хоть мы с тобой кустиков не сажаем, большинство делает это с огромным рвением, и что стоит поругаться, например, из-за того, сирень посадить или, допустим, жасмин… Кажется, я даже слышал от кого-то, что во время разбивки газона тут кипели недюжинные страсти.

– По-твоему, можно убить человека из-за куста сирени?

– Был бы повод!

Диана рассмеялась.

– Ну если рассуждать подобным образом, то следует, в первую очередь, заподозрить Линду, ведь главный любитель травки-муравки она, и копаться в земле обожает.

– Все они обожают. Наверняка и Ану на своей даче клубнику-смородину разводила. А что касается Линды, она, как и Ану, в этом доме выросла. Откуда нам знать, может, был у них какой-нибудь застарелый конфликт.

Воображение Дианы заработало вовсю. А что, не зря ведь Линда с такой неохотой говорила об Ану. Действительно, кто знает, не пробежала ли между ними черная или иная кошка еще в юности? А что если Ану отбила у Линды жениха, они ведь примерно одного возраста, почему бы им не оказаться соперницами? Тем более, что Линда наверняка никогда красой не блистала, не то чтоб уродина, но обыкновенная донельзя, такую даже описать трудно, как говорится, без особых примет. Не странно ли, что Линда не помнит мужа Ану? Да, можно себе представить, как она, старея в одиночестве, лелеяла свою давнюю ненависть и думала о мести. Сидя долгими вечерами перед телевизором в ухоженной, вылизанной и, увы, пустой квартире, строила воздушные замки… убийство вряд ли заслуживает столь высокопарного определения, ну просто планы, строила, наверно, не рассчитывая претворить их в жизнь, так, для души, но однажды ей каким-то образом попал в руки цианистый калий. И искушение оказалось сильнее, чем добродетель и инстинкт самосохранения…

Когда она изложила свои теории Калеву, тот захохотал.

– Не зря ты переводишь дамские романы. История у тебя вышла один к одному. Не хватает только концовки. Вечером накануне убийства короткий звонок в дверь, Линда открывает, на пороге, понурившись, стоит ее давний возлюбленный, постаревший, но еще полный сил, он падает перед ней ниц с возгласом: «Прости, дорогая! Вся моя жизнь была ошибкой! Но теперь я понял – я всегда любил тебя одну!..» И слезы облегчения… гм… горькие, но упоительные… и так далее.