Похищенная партитура

Мостки тянулись посередине улицы и на них топталась куча народа, именно топталась, потому что нормально пройти не мог никто, столько здесь скопилось людей, многие с чемоданами, что еще больше сбивало темп. А слева и справа от мостков шлепали по колено в воде те, кто или очень торопился, или имел резиновые сапоги, или наплевал на то, что ноги промокнут.

Супруги Кару в число смельчаков не входили и смирно продвигались вперед по мосткам, продвигались, как сказано, медленно, и поэтому слегка нервничали, ибо боялись опоздать на поезд, или прошляпить бангладешца, которого портье по просьбе Калева вызвал к гостинице, когда стало ясно, что с чемоданами им самим в таких условиях до вокзала не добраться. Когда они утром, сразу после завтрака, пошли попрощаться с Риальто, мостки только сооружались, а улица была сухая, но при возвращении на узкой мостовой – или широком тротуаре, как хотите, ведь машины по Венеции не ездят – уже появился тонкий слой воды, оказавшейся для Канал Гранде лишней. У Дианы ёкнуло сердце, а Калев засуетился, отправил жену наверх собирать вещи, сам же начал совещаться с портье о возможности приглашения на помощь портера – не пива, а того самого бангладешца, который, в итоге, нагрузил их чемоданами свою тележку, предварительно поторговавшись с Калевом относительно оплаты.

– Портье сказал, пять евро.

– Пятнадцать, высокая вода.

Сошлись на десяти, бангладешец с тележкой и чемоданами исчез, а супруги Кару, как американские миллионеры, без вещей, если не считать сумочки Дианы, гордо прошествовали до мостков и влились в нескончаемый поток путешественников. Прямо перед Калевом очутился огромный англичанин с почти столь же огромным чемоданом. Что это англичанин, Диана определила по бейсбольной шапочке туриста, на которой красовалась информационная надпись: «Ливерпуль». Англичанин шел еще медленнее, чем другие, но обогнать его по узким мосткам не представлялось возможным, и все, что было в силах Дианы – это пожелать ему споткнуться и упасть в воду вместе со своим чемоданом, чего, увы, так и не произошло.

– И где же наш портер? – нервно спросил Калев, когда они наконец сошли с мостков у четырехзвездочной гостиницы «Беллини», где им никогда не приходилось останавливаться (и, заметим, не придется).

– Не бойся, не пропадет, – успокоила Диана мужа.

И, действительно, через несколько минут они уже катили свои чемоданы, Калев – большой, Диана – маленький, по перрону, у которого стоял готовый к отправлению поезд. Он был региональный, так что можно было выбрать любой из вагонов, но Калеву не нравилось сидеть в «хвосте», и он остановился только где-то посередине состава.

Первым поднялся муж, поставил свой чемодан на пол тамбура, схватил у Дианы второй, втащил и его, а затем протянул ей руку, за которую Диана с удовольствием ухватилась – ступеньки были высокие, не для таких гномов, как она.

В вагоне, обнаружив пустой отсек, Калев уложил маленький чемодан на полку, а большой, тяжелый, кое-как пристроил на полу, наполовину в проходе. Диана уселась у окна, Калев рядом, и оба – лицом к Болонье – следующей точке назначения.

Супруги Кару находились в оперном турне, не как певцы, разумеется, а как зрители. Вчера они послушали в «Ла Фениче» «Макбетто», как они оба упрямо называли оперу Верди «Макбет» по той причине, что к главному герою на сцене все обращаются по-итальянски: даже ведьмы, и те поют: «О, Макбетто, Макбетто, Макбетто!», а сегодня им предстояла встреча с самой-самой любимой их оперой, «Путешествие в Реймс» Россини. Вспомнив об этом, Диана, как всегда, расчувствовалась – бедный Россини, ведь на премьере опера провалилась, и раздосадованный автор отложил партитуру в самый долгий ящик, где – точнее, в какой-то библиотеке – ее случайно обнаружили через сто пятьдесят лет, и оказалось, что это абсолютный шедевр, «опера опер», как супруги ее называли. А ведь могли и не обнаружить…

Замечтавшись, Диана не заметила, как к их отсеку подошел небольшого роста юркий брюнет в легкой куртке, в легком свитере и с модной щетиной на лице, спросил что-то у Калева по-итальянски, услышал ответ: «Sì», – ловко пролез мимо чемодана и рухнул на сидение напротив. Вид у него был утомленный, мешки под глазами, видно, пировал человек вчера, подумала Диана. Она решила, что сосед свернется клубочком и уснет, но тот вместо этого бросил взгляд на сидение рядом с собой, последнее свободное в их отсеке, поднял с него газету и, внимательнее посмотрев на Калева, спросил теперь уже на английском:

– Sorry, it is your newspaper?

На что Калев решительно ответил с итальянским произношением:

– No.

Калев Кару делал героические попытки овладеть языком любимой страны. После первой же поездки супругов на их «землю обетованную» он отправился в магазин, купил несколько самоучителей, и с тех пор не произнес на территории Италии ни одного слова по-английски, чем иногда вызывал немалое удивление портье и официантов, которые все научились свободно талдычить на современном lingua franca. Но Калев не отступал, и, бывало, беседы о меню или о подушках, которых в номере вечно не хватало (супруги любили держать голову высоко не только в переносном смысле) проходили в духе абсурда – они ему на английском, он им – на итальянском.

Диана с испугом подумала, а что будет, если кто-то еще захочет к ним подсесть, куда в таком случае деть чемодан – вверх в багажное отделение муж со своим хроническим радикулитом его не поднял бы. Она тревожно огляделась – вагон был почти заполнен. Рядом, в другом отсеке она заметила знакомого верзилу в кепке «Ливерпуль» – тот словно преследовал их (не они же его). Впрочем, англичанин, кажется, был популярной личностью, потому что коротышка, подняв взгляд с передовицы, бурно его поприветствовал; тот ответил надменным кивком.

И тут, к счастью, поезд тронулся.

Коротышка снова увлекся газетой, а Диана обратила взгляд на залив – еще одно прощание с Венецией. Любимый город любимой страны, гордая республика, несшая на своих плечах бремя цивилизации в течение всех «темных веков», олицетворение прекрасного! С какого-то момента, точнее, с первого посещения, Диана не представляла свою жизнь без того, чтобы… ну, хотя бы раз в три года не увидеть Канал Гранде, площадь Святого Марка, дворец Дожей… Не посмотреть с Риальто в сторону лагуны… Ох, какая безумная красота!

К тому моменту, когда она наконец отвернулась от окна, коротышка успел просмотреть первую полосу, и, кажется, заметить на ней любопытный материал, ибо произнес нечто вроде: «Ого!», – перевернул несколько страниц и углубился в текст. Первая страница, таким образом, оказалась перед Дианой, и она увидела знакомое фото.

– Что там о Верди написано? – шепнула она Калеву, указав незаметно в сторону газеты.

Супруг перевел рассеянный взгляд (наверно, писал в голове очередной роман) на статью, и неожиданно оживился.

– Представь себе, найдена партитура «Короля Лира»!

– Что ты говоришь! Кто нашел и где?

Историю о том, как Верди несколько раз собирался сесть за «Короля Лира», даже вроде заказал либретто, но, в итоге, оперу не написал, или, если и написал, хотя бы частично, то уничтожил, они знали хорошо. Верди был к себе чрезвычайно требователен, после него не осталось ни одного чернового наброска, все поглотил камин усадьбы Санта-Агата, туда же, как полагали, отправились и те отрывки «Лира», которые маэстро успел сочинить. Время от времени высказывались догадки, что возможно, он, все-таки, закончил оперу, может, даже спрятал где-то партитуру, но доказательств никто предъявить не смог, и молва утихла.

Калев слегка наклонился – супруг был близоруким.

– Некий болонский музыкант нашел в семейном архиве, он потомок нескольких поколений артистов и композиторов, его прадед, дирижер, хорошо знал Верди.

Волнение Дианы росло, это было что-то похожее на то, что произошло с «Путешествием в Реймс», то есть, «находка века».

Калев тем временем усиленно пытался прочесть еще что-то.

– Знаешь что странно, этого музыканта зовут точно так же, как и нашего болонского хозяина, – заявил он вдруг.

– А что тут странного! – воскликнула Диана. – Ты что, не помнишь, как называется наша квартира: «Акоммодационе Верди»? Все логично..

– Ну, еще непонятно, он ли это, или однофамилец.

– Наверняка он. Как здорово! Может, он покажет нам партитуру?

Ответить Калев не успел, потому что в вагоне началось шевеление, пассажиры потянулись к карманам, начали открывать сумочки. Диана огляделась – по коридору в их сторону шел высокий широкоплечий брюнет в мундире.

Калев тоже заметил его, и ударил себя рукой по лбу.

– Я забыл прокомпостировать билеты, – произнес он замогильным голосом.

Из вагона супруги Кару вышли в растрепанных чувствах – кроме того, что штраф нанес немалый урон их бюджету, они еще ощущали себя униженными. Они ведь прекрасно знали, что билеты необходимо прокомпостировать, неоднократно ездили на региональных поездах, можно даже сказать, в основном на них и ездили, ибо те, хоть и медленные, были… ну не то что совсем дешевыми, но значительно дешевле скорых, а супруги экономили на всем, иначе они никак не могли бы два-три раза в год посещать свою «духовную родину». На этот раз, чтобы достойно отметить день рождения любимой жены, Калев выложил весь гонорар за только что вышедший роман, и винил теперь себя за рассеянность. Уговоры Дианы, что причина не в нем, а в наводнении, которое вышибло их из привычной колеи, не действовали, супруг был безутешен.

Но если Калев обвинял только себя, то Диана кипела от ненависти. Какой все-таки гад этот контролер! Он же видел, что имеет дело с чужестранцами, и притом с такими, которые, чтобы проявить уважение к его стране, выучили итальянский… тут она немного преувеличила, выучил один Калев, но разве этого мало? Калев извинился перед контролером на своем красивом итальянском, грамматику он знал плохо, но произношение у него было великолепное. А когда муж предъявил билеты, стало очевидно, что они не «зайцы», ведь не могли же они вернуться обратно в Венецию, чтобы во второй раз ими воспользоваться. Даже коротышка вступился за них, стал пререкаться с контролером – у Дианы создалось впечатление, что они знакомы – говорил, что это туристы, надо их простить, но контролер только кивнул в сторону англичанина – вот, дескать, тоже турист, но знает, как положено, и невозмутимо, можно даже сказать, с садистским удовольствием выписал штраф.

– Чтоб он сдох! – подумала Диана.

Всю остальную дорогу коротышка старался спасти репутацию соотечественников, он извинялся за поведение контролера, объяснял, что начальство требует от них «результатов», а затем постарался перевести разговор на другую тему, спрашивал, откуда гости, радостно воскликнул: «О, Эстония, Таллин, знаю!» Выяснив, что Калев писатель, он возбудился еще больше и признался, что тоже пишет стихи и даже выпустил два сборника. В итоге, ему удалось вовлечь Калева в беседу, правда, говорил, в основном, коротышка, он успел пересказать чуть ли не всю свою жизнь: выяснилось, что со вторника до пятницы он трудится в Венеции, в некой галерее, а выходные и понедельник проводит в Болонье, с семьей, которая состоит – даже это он успел разболтать – из жены и маленькой дочери Изабеллы, которую он обожает. Ну и так далее. Диане скоро надоело их слушать, и она просто сидела и смотрела в окно, за которым нудно тянулся однообразный ломбардский… или это не Ломбардия?… а что? Эмилия-Романья?.. неважно, все равно однообразный пейзаж – «луга и нивы золотые», точнее, поскольку осень, то серо-буро-каштановые.

В Болонье коротышка, поднявшись с места, вручил Калеву визитку, Калев стал искать свою, естественно, не нашел сразу, народ уже толкался в проходе, англичанин снял с полки свой огромный чемодан и чуть не стукнул им коротышку по голове, тот убедился, что дальше в таком положении оставаться небезопасно, извинился, что торопится, распростился и убежал, а Калев снова помрачнел – вспомнил про штраф.

О том, чтобы взять такси, после такой потери не было и речи, и в свое съемное жилище супруги отправились пешком, хоть и находилось оно достаточно далеко, в районе оперного театра; впрочем, именно по этой причине, больше, чем из-за названия, они его и выбрали. Солнце светило вовсю, и, хоть стоял ноябрь, дни были жаркие, особенно, если катишь чемодан… хорошо не тащишь… Но они спрятались в галереях, знали уже, что по Болонье можно ходить километрами, не вылезая на пекло летом и под дождь зимой, очень удобно, сразу видно – город ученых. И зачем они болонью придумали, если есть галереи? Впрочем, когда приходится бороться со стихиями, лишних изобретений не бывает.

Время от времени Калев останавливался и сверял по карте, правильно ли они идут. Диана в этот короткий промежуток времени пыталась отдышаться – супруг развивал бешеную скорость.

– Как называется улица, на которой мы будем жить? – спросила Диана, когда очередная передышка завершилась и Калев стремительно рванулся вперед.

Калев не стал напоминать ей, что она сама выбрала квартиру, могла бы и помнить.

– Виа дель Инферно[1], – ответил он мрачно.

Пахнет серой, подумала Диана.

Наконец, они дошли. Улица оказалась узкой и темной, а дом старым, с облезшей краской. Изучив список жильцов рядом с подъездом, Калев недовольно хмыкнул, и отправился дальше. Диана покорно последовала за ним. Они прошли мимо парикмахерской, занимавшей первый этаж, и, в другом конце дома, нашли еще одну дверь. На этот раз инвентаризация фамилий, кажется, дала желаемые результаты, ибо Калев нажал на звонок. Однако ничего не произошло. Он позвонил еще раз – снова безрезультатно, затем вздохнул и вынул мобильник, который Диана подарила ему на Новый год. Ха-ха, а еще раскритиковал меня, что я покупаю ненужные вещи, подумала Диана.

Калев, тем временем, дозвонился, поговорил секунд десять, и отключился.

– Subito, – сказал он.

– Что это значит?

– Сейчас явлюсь.

Диана вздохнула – она знала, что «сейчас» у итальянцев может означать и четверть часа, и полчаса, а в иных случаях даже час. Нет, поправила она себя сразу, до часа все-таки не доходит; но полчаса, бывало.

– И далеко он живет?

– Понятия не имею.

Она стала оглядываться по сторонам, чтобы определить откуда явится хозяин, но тут случилось непредвиденное – открылась дверь, перед которой они стояли, и на пороге появился серенький человечек, небольшого роста, скорее за шестьдесят, чем моложе, скорее лысый, чем с пышной шевелюрой, и от того, что он никуда не собирался отправляться, а смущенно смотрел на них, Диана поняла, что сия невзрачная личность и есть хозяин. Она вспомнила контролера – вот тот был красавчик, и даже красавец. Правда, лицо его было потасканным – этакий мачо в прошлом, но по сравнению с хозяином он все равно выглядел как кинозвезда.

Последовали обычные для такой ситуации улыбки и приветствия.

– Хай! – сказал хозяин. – My name is Carlo Fabiani.[2]

– Буонджорно, – отреагировал Калев. – Mi chiamo Kalev Karu[3].

Не сказать ли мне: «Tere päevast!»[4] подумала Диана, но решила поддержать мужа и повторила за ним:

– Буонджорно! Диана.

Хозяин как-то пугливо посмотрел на них, словно размышляя, можно ли таких странных иностранцев, объясняющихся на итальянском, вообще пускать в дом – а что, если это замаскировавшаяся налоговая полиция? – , но от двери все-таки отошел.

Войдя в дверь, они оказались на небольшом пятачке (спасибо), приблизительно в восемь квадратных метров, не больше, с каменным полом, откуда наверх вела довольно крутая и тоже каменная лестница.

Хозяин выхватил чемодан у Дианы и, медленным шагом, прошествовал первым, супруги последовали за ним.

Поднявшись на пиано нобиле, как в Италии называют второй, или, если попробовать перевести буквально, «благородный» этаж (первый там вообще этажом не считают, это так, для кучеров и консьержек) – Диана увидела небольшой коридор и две двери, первая из которых была приоткрыта. Хозяин показал на нее и сказал что-то, но Диана не расслышала.

– Что он говорит? – переспросила она у Калева.

– Здесь живет он.

Фабиани как будто понял, что именно Диану интересует, так как он повторил на вполне сносном английском:

– Здесь живу я, если что, обращайтесь смело. А ваша квартира…

Диана с надеждой посмотрела в сторону второй двери, но, увы, хозяин повернулся лицом к следующему пролету лестницы, еще более крутому, чем первый, и к тому же деревянному, отполированному до блеска, то есть, наверняка скользкому.

– Вон там…

Диана вздохнула.

Когда они добрались наверх, хозяин указал налево:

– Вот эта – ваша квартира.

Мог бы и не говорить, подумала Диана, дверь была единственной, если не считать таковой от шкафа прямо напротив лестницы, в котором, очевидно, хранились ведра, щетки и прочее хозяйственное добро.

Хозяин повертел ключ в замке, и они вошли. Это была мансарда, и Диана сразу подумала, что лет сто назад здесь наверняка обитали слуги. По метражу, обозначенному в интернете, у нее создалось впечатление, что жилье, хоть и однокомнатное, так называемая студия, должно быть довольно просторным, и теперь она с разочарованием констатировала, что ошиблась: в узком пространстве с трудом поместились кровать, небольшой стол, за которым можно было свободно пить кофе, но обедать – с трудом, старое, некогда кожаное, а теперь потертое – прямо как лицо контролера – кресло, пара стульев и так называемый кухонный уголок, состоящий из газовой плиты и холодильника. Неужели обман, подумала она?

Загадка разрешилась, когда хозяин открыл дверь в ванную комнату – она была огромная, роскошная, такая, о какой Диана всегда мечтала, с мраморной ванной и такой же раковиной, над которой висело зеркало в красивой, с витиеватой резьбой раме.

Ее настроение поднялось.

Хозяин и Калев начали разбираться с ключами, купюрами, документами, квитанциями и прочим неизбежным злом, а Диана проверила, все ли тут есть, что нужно для жизни – полотенца, подушки, одеяла, кухонная утварь… Подушек, на первый взгляд, оказалось лишь две, чего явно было мало, но, открыв стенной шкаф, в начале незамеченный, она обнаружила и дополнительные подушки, и даже одеяла. Мысленно составив реестр, она огляделась. Хозяин что-то оживленно объяснял Калеву. За долгие годы, что супруги каждый вечер слушали оперу, слух Дианы привык к итальянскому, и хоть она не осмелилась бы произнести на этом языке ни одного предложения, тем не менее более или менее понимала о чем шел разговор. Оказывается, хозяин расхваливал Калеву какой-то ресторан, показывал буклет и говорил, что, если они захотят, он немедленно позвонит и забронирует им на вечер стол, притом они получат скидку.

Неужто убедит, с ужасом подумала Диана, но Калев, терпеливо выждав, когда хозяин закончит, поблагодарил и сказал, что, к сожалению, они никак не могут принять щедрое предложение, потому что вечером отправляются в оперу.

– В оперу? – недоверчиво переспросил хозяин, он словно не мог поверить, что какие-то туристы с дикого Севера итальянской кухне могут предпочесть итальянскую оперу.

– Да, – кивнул Калев.

И тут Диана решила, что пора задать судьбоносный вопрос:

– Простите, а это случайно не вы нашли партитуру «Короля Лира»?

Фабиани прямо ошалел, он тупо таращился на Диану, и смог только спросить в ответ:

– Откуда вы знаете? Вы что, музыковеды?

– Да нет, мы обычные меломаны, – рассмеялась Диана. – А про партитуру прочли в газете.

Фабиани засуетился.

– Одну минутку, – сказал он, – я сейчас вернусь.

И ушел, оставив дверь открытой.

Диана начала раскладывать вещи, а Калев подошел к стене и стал там что-то изучать.

– Ты знаешь, тут много интересного! – воскликнул он.

Диана отложила распаковку и присоединилась к нему. Да, на стене висело множество раритетов: старые оперные программки, фотографии, прямо целая выставка. На одном снимке Диана заметила Верди, уже старенького, с белой бородой, среди каких-то людей, он сидел в центре, а остальные группировались вокруг него.

– Как ты думаешь, прадед нашего хозяина тоже тут? – спросила она.

Ответить Калев не успел, потому что послышались шаги. Они одновременно обернулись. Тяжело дыша, вернулся хозяин, в руках у него была большая папка. Он положил ее на стол.

– Вот, посмотрите!

Супруги подошли и взглянули на папку. На ней неуверенной рукой пожилого Верди было написано: «Джузеппе Верди. «Король Лир»».

Фабиани раскрыл папку на первой странице, и Диана с трепетом увидела портрет Верди с посвящением и автографом.

– Это – подарок моему прадеду, – гордо заявил хозяин.

Он перевернул несколько страниц, замелькали ноты, снабженные разными пометками: con espressione… tutta forza… dolce…

– Если хотите, могу вам завтра проиграть на фортепиано пару номеров. Это большая музыка! La grande musica, grandissima!

– А как случилось, что вы это только сейчас обнаружили? – поинтересовался Калев.

– О, у меня столько партитур! Библиотека и прадеда, и деда, и отца, и мои собственные ноты… Совершенно случайно начал искать одну редкую оперу Карло Кочча, и наткнулся вот на это…

Затем он резко захлопнул папку.

– Простите, но я вынужден удалиться. Вечером спектакль, я играю в оркестре. Должен подготовиться, отдохнуть. До встречи в театре!

И он вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Они распаковались, немного отдохнули, затем Диана занялась обедом, макароны они купили в Венеции, а суп в пакетиках взяли еще в Таллине – на ресторан супруги тратились только в самом крайнем случае. Когда вода для макарон закипела, Диана вдруг обнаружила, что в квартире нет соли: пришлось сбегать вниз и попросить у хозяина, который, с огромными извинениями, выдал ей целую пачку.

Калев все это время лежал на кровати и пялился в потолок, наверняка в очередной раз с горечью вспоминая, как он забыл прокомпостировать билеты.

Они отобедали, Диана вымыла посуду, дома это делал Калев, но в путешествии она предоставила мужу «отпуск», у того и так было полно забот: билеты, адреса, багаж. Калев снова лег на кровать и начал решать судоку, Диана, сняв, наконец, привезенные с собой резиновые перчатки, уселась в кресле и открыла ридер, чтобы продолжить чтение очередного детективного романа, начатого в Венеции, но через некоторое время тревожно спросила:

– А не пора ли нам собираться?

Супруги любили приходить в оперу загодя и одеваться не торопясь.

Калев бросил небрежный взгляд на часы, подаренные Дианой на день рождения.

– Времени полно.

– Но мне надо еще погладить блузку.

Когда они вышли, было уже темно. В доме стояла тишина, Фабиани, скорее всего, отправился в театр пораньше, из соседней с ним квартиры тоже не доносилось ни звука.

На улице, при свете фонаря, Диана бросила взгляд на табличку с именами жильцов. Кроме «Акоммодационе Верди» там значилось две фамилии: Фабиани и Сантелли.

– Интересно, кто этот Сантелли? – спросила она.

– Какой Сантелли?

– Тут написано: Сантелли. Наверно, он обитает в другой квартире.

– В какой другой?

– В той, которая рядом с квартирой Фабиани.

– Да? Там была еще одна квартира?

– А ты что, не заметил?

– Ну, после холодного душа, который мне достался в поезде, не стоит ожидать, чтобы я относился к окружающему миру с напряженным вниманием.

– Ты все еще думаешь об этом? А я уже забыла.

И Диана нежно пожала руку мужа, за которую она держалась.

Они все равно пришли слишком рано, двери театра еще не открылись, и в галерее топталось не больше десятка меломанов, среди которых Диана узнала…

Она вздохнула.

– Смотри, Ливерпуль тоже здесь, – шепнула она Калеву.

– Какой Ливерпуль? – удивился муж.

– Тот англичанин, который шел по мосткам впереди нас, а в поезде сидел недалеко – через проход.

– Да? А я и не заметил. Но почему Ливерпуль?

– На его бейсболке красуется соответствующая надпись. Надеюсь, в театре он ее снимет. Вообще странно, что он явился сюда.

– А что тут странного, – флегматично обронил муж – У англичан собственной оперы нет, вот и слушают итальянскую.

Заметно больше народу было на площади перед театром, тут собиралась местная молодежь, они стояли маленькими группками, без зазрения совести галдели и слушали свои плейеры, из которых доносился шум, ничего общего с музыкой Верди или Россини не имеющий. Непонятно, что тут пили и чем вообще занимались, но тошнотворно пахло смрадом, и Диана сморщила нос.

Впрочем, это было им не в новинку, супруги гостили в Болонье во второй раз, и в прошлый тоже ходили в театр. Даже бомж, которого Диана в тот раз заметила и запомнила, оказался на месте, сидел в углу галереи на куче тряпья, грязный, в лохмотьях, а рядом с ним устроилась огромная овчарка. Диана боялась и собак, и бомжей, и ее потянуло в обратную сторону.